Смерти не бывать

- Всё меняется катастрофически быстро и народ не успевает опомниться... – мрачно вставил Ртищев, - а свербящая мысль о том, что Государя нет, покоя и мне не даёт.

- В строй Войшко уже поставило несколько возрастов казаков, а крештьяне соседних губерний прислали к Уральшку свои дружины в помощь. Киргизы давали нам швоих лошадей. Был у нас единственный броневик «Змей Горыныч», да и тот от тяжёлого шнаряда, в первый штурм Уральшка, прахом пошёл. У казаков-то и проштых гранат нет, чтобы большевицкий броневик остановить. Побаиваемся мы машины йихни. Бывало, что и полки уральцев и оренбургцев от них в страхе отступали. Едет гроб чугунный на колёсах и палит по тебе. И ничем не оштановить его. Не по-людски эвто! Женщины с детьми еду нам подвозят, воду. Раненых увозят. Не приведи Господь наедет на них такое на колёсах. Наши старики и я с ними, кто с чем – со штарой шашкой, пикой, вилами, цепью, камнем в мешке, аль одной нагайкой – шли в бой как-то летним деньком. Вдруг видим – надвигается броневик! Молодёжь спрашиваем, что, мол, эвто такое там? Никто раньше не видал такого. Они отвечають, дескать, победить такое невозможно. Но мы, старики молча распрягаем швоих коней от бочки с водой, нами подвезённой, шадимся на них, и с гиком и швистом – в лоб на броневик. Красный пулемётчик, что в броневике засел, видать не сразу опомнился, а когда в себя пришёл – поздно было: мы были слишком близко, чтоб оне толком штрелять могли. Один из стариков пикой в оконце броневика как поддал, что пулемётчика того завалил, но и сам ранен был. В это время другой старик, соскочив с коня, привязал верёвкой броневик и норовил потянуть его к швоим. Но броневик туда не хотел и, держащий верёвку, уже за машиной по земле волочился. Еле успел потом от самых крашных позиций живым удрать. Эвто сильно подняло дух защитников Уральска – меньше прежнего боялися. Полковник Мизинов собрал отряд казаков непризывных возраштов из станицы Кругло-Озерновской. Эвтим он показал, что недоволен тем, что «фронтовики» за оружие не берутся. Чтоб им штыдно стало, ринулись в конную атаку под войсковым бунчуком149 на крашных с броневиками. Потеряли многих, но смяли противника! Мизинов сложил там голову на штарости лет своих. Тут подошпел, штавший генералом, Мартынов, ну и вдарил в тыл крашным! Казаки, с войсковыми крестьянами, гнали крашных до границы Войска, а кое-где и чуть подальше неё. Долго потом крашные не решалися на нас нападати.

- Отрадно слышать, что такое возможно - вопреки своему лозунгу: «За грань не пойдём», - грустновато молвил Ртищев. - Печально, что и Войсковое правительство против участия уральцев в войне за пределами Войсковой области. Лишь, как исключение, два конных полка сражались на стороне Комуча и за своих соседей-оренбургцев. Не знаю, как Вы, но, по-моему, позиция «пока большевики нас не трогают, и мы их не трогаем», которой придерживаются все казачества – роковая ошибка.

- Пожалуй, что так, Ваш-бродь. Расея-то одна у нас... – закручинился Мостовщиков. - Опомнившись, крашные ударили сразу в направлении Уральска и Гурьева, где йих поддерживала Волжско-Кашпийская флотилия. Мадьяр с китайцами на нас натравили. Но и тогда мы ишо сдюжили. От разорвавшейся перегретой пушки любимец казаков, Курин, пал - Царство ему небешное. Потом и Матвей Филаретов Мартынов ранен был и командование Михаилу Николаичу Бородину сдал. Служили в разгар лета, уж от пятнадцатилетних и до вошьмидесяти... До двадцати тысяч армию наскребли. Но и врага было ишо больше, а главное – его иртиллерия с броневиками. А месяц назад, под Растяпиным, так вышло, что броневик йихний глубоко в наши позиции врезался. Казалось, ишо немного и начнётся бегство всеобщее с потерей орудий и пулемётов. Вдруг раздаётся негромкое «ура» и на броневик кидаются три казака, а впереди них - «бронированный мужик» Ананишев. С пикой наперевес и непокрытой головой шкачет он на своей кляче, а за ним - те трое казаков с шашками наголо. До ших пор никто не понимает почему, но броневик оштановился и вся команда из него вышкочила – и, ну драпать! Казаки подскакали к броневику, не зная, что с ним делать. Наконец, стали пускать одну за другой пули в мотор. Он сломался, заглох. Каждый начал расспрашивать Ананишева, как же тот броневик одолел? Он сурьёзно отвечал: «Как? Помолился, вот он и вштал». Должно быть, так оно и есть.

- На такую атаку мог отважиться лишь человек глубоко убеждённый, что сражается за правое и святое дело, готовый принять смерть во имя высших идеалов, - вздохнул Кирилл.

- Ананишев – не казак. Из крестьян Шамарской губернии он, потому и прозвали его «Бронированный мужик». За доблести свои Ананишева произвели на днях в казаки. Крест Михаила Архангела150 ему нацепили. Но не одни непенные151 казаки так могуть. Как водится, пули с ошколками храбрецов облетають.

- Всё бы в этой награде хорошо, но надпись на кресте вызывает сомнения: «За веру» - прекрасно, она одна. За «Отечество» - надеюсь, что не только за одно Войско. Но потом написано и за «Яик»... Немного не ясно получается. В конце добавлено: «и свободу». И вовсе недоумение возникает: свободу от чего? Какую? Слишком уж напоминает весь бред Временного правительства с его «культом свободы». Вернее - одного лишь слова, - раздражённо произнёс Кирилл.

- Уж не знамо мне, не ведомо, что оне там нацарапали... К Вашим шловам о «деле святом», - начал вновь Мостовщиков. - Вспоминается сразу наш дедушка Мокий Кабаев. Заповедный он человек.

- Как это понимать?

- Так, что заповедям христианским следует: «Распят и вошкресе, смертию смерть поступи». Вот так по-стародревлему, по-апостольски у нас на Пасху поют. Именно «поступи», а не «поправ» - по-старокнижному, - с чувством гордости проговорил Феофилакт. - На год-другой всего Мокий Рожкова моложе, а в атаки без оружия свят-человек эвтот ходит!

- Мне офицеры ваши говорили, что подвижником Христовым стал этот удивительный старик.

- На турка с самим Шкобелевым ходил! С семьёй в Тёплой Красноумётской штанице живёт. Два сына у старика, да дочь. Все молитвы на память Мокий Алексеич помнит! Он сейчас дружину швою Крестоносную под знаменем нерукотворного чудотвореного образа Спасова из стариков шобирает. Вместо оружия – кресты, да иконы. Подумываю тоже туда. Шкоро на Уральск крашные вновь двинут. Как бы не последний раз, не решающий... По мысли Кабаева, дружина иметь будет четыре соштава. Крестоносцы первого соштава должны быть все, как один, некурящие, бородачи, носить открыто на груди на лентах и шнурках осьмиконечные кресты. Крестоносцы второго соштава - вообще по слабости – не шибко верующи, курящи и с подобратами брадами. Форма им - кресты на правой груди из тесьмы и выше кокарды из тонкого белого металла и кресты по форме Егория. В третий соштав - разные шектанты пойдуть. А магомедане, да бургонцы152 - в четвертый соштав. Мол, и оружия не надо. Всё едино – не хватает.

- Интересно, что он задумал собрать под общее знамя борьбы с безбожниками людей разных вер! Удивительно! Хотелось бы поглядеть на Кабаева...

- Так, ведь нет ничиго проще, Ваш-бродь. Наша дружина с ним выштупит при первом же нападении на Уральск. Пришоединяйтесь! Формироваца скоро будут. Но, не взыщите... Придётся Вам во второй соштав. Кто не по старой вере – туда...

- От чего бы и не столкнуться с красными в ваших рядах? Переговоры затягиваются, да и уйти из Уральска пока невозможно – так они его обложили, - задумался Кирилл.

- До снегов на фронте точно уж жарко будет. Не вышунешься из города, - махнул крепкой короткой рукой старик.

Каппелевцев по непонятным причинам перевели в белый низенький пригородный домик с таким же яблоневым садиком, но чуть побольше и с прудом у плотины за тыном. Вокруг - тополя и вётлы квадратом вдоль жердевой ограды. Лошадей каппелевцы теперь держали на просторным дворе меж глинобитных, крытых, где соломою, где железом, сараев. В конце октября на станичном выгоне под Уральском припорошило немного, а через день лёг первый снег. Офицеры при штабе Мартынова показали Ртищеву прошение старика Кабаева о создании Крестоносной дружины. На засаленной бумажонке было выведено несколько коряво, но явно в попытке написать, по-возможности, аккуратно: «Прошу допустить 68-лет старика духовна добровольцем и дать голос по Войску о наборе охотников-добровольцыв в Крестоносную дружину». Вспомнив рассказ Мостовщикова, Кирилл понял, что возраст свой Кабаев умышленно занизил на добрый десяток лет. Ртищев тут же заявил, что хочет вступить в ряды кабаевцев. Офицеры возразили, что в дружине и оружия-то, вроде как не будет. Но Кирилла эта оговорка не сильно смутила. Уж очень хотелось вместе с этими особенными людьми против общего врага пойти. Все трое его подчинённых-каппелевцев пожелали того же. Красные медленно, но неуклонно двигались к рубежам Уральска. Кирилл узнал, что Крестоносная дружина составила уже шестьдесят добровольцев. Мокий Кабаев провёл смотр. Через триумфальную арку города – своеобразное строение, характерное для времён Царя-Миротоврца, шагало Христово воинство Мокия. В народе арку называли Красными воротами, потому и выбрана она была для смотра. Взгляд Кирилла задержался на надписи над самой аркой: «Наследнику-Цесаревичу – 1591-1891». «Значит, завершили строительство к юбилею службы Яицкого казачества Московским Государям. Посвящено открытие арки Николаю Александровичу, бывшему тогда ещё Цесаревичем», – сделал вывод Ртищев. Смущённо оглядывались на деловито шагавших вокруг казаков, каппелевцы ощущали себя чужаками. Казаки несли пики с восьмиконечным старообрядческим крестом, или только медный крест на груди. Четверо каппелевцев, похоже, были одними из самых молодых. Преобладали «казаки-старики». Кирилл разглядел в неровном строю и Мостовщикова с огромным тёмным восьмиконечным крестом на груди. Старик сдержанно улыбнулся Ртищеву и лицо его снова приняло строгое, подобающее случаю, выражение. Навстречу шагавшим, на белом коне появился небольшого роста старик с непокрытой головой, длинными пепельного цвета волосами, перевязанными чёрной лентой. Лицо сильно морщинистое с густой седой бородой. Надет на нём был белый китель, синие с малиновыми лампасами яицкие шаровары, а грудь украшал большой восьмиконечный крест на массивной цепи, и потемневшая горбатая икона старого дониконовского письма. На ней Архистратиг Михаил153 попирал ногой низвергнутого сатану. Позже Кирилл услышал, что икона эта была взята из Войскового собора, как и образ Христа Спасителя, с которым Кабаев не расставался. Его облик был отнюдь не воинственным. В выгоревших глазах – особая старческая блеклая синева, - свечение доброты, любви и детской наивности, но отнюдь не решительность вождя.

- Скажи нам, дедушка! - крикнул кто-то из дружинников-новобранцев. Потом эти слова повторил другой казак почти в ухо старику и тоже весьма громко. Ртищев понял, что Кабаев полуглухой.

- Братцы, штойте грудью за Яикушку - нашего кормильца, - негромко и плавно повёл свою речь старик, - не падайте духом, Господь Бог не покидает нас. Я Богу за шпасение Войска молюсь. Супротив антихристова войска мы сражаемся, и Пресвятая Богородица закроет нас. Все видели раштрелянных священников наших, опустошённые, опозоренные храмы наши. Знаете, что нехристи эвти из церковных риз делают попоны коням своим. Братцы, с иконой я впереди вас буду. Слушайте ваших начальников - они откроют вам путь наштупления. И устрашится враг, и погоним мы его силой Божьей и нашим победоношным оружием, оросим же шашки вражеской кровью! И одолеем мы, непременно, одержимых бесом безбожников потому, что с нами Святой Крест и молитва Господня.

- Веди нас, дедушка! – крикнули из рядов дружины.

- Сынки наши, детки дорогие, - Кабаев повернулся к отряду пятнадцатилетних отроков с крестами из Пешего учебного полка, - не бойтесь вы ничего, покажите, что вы казаки, покажите, что вы не хуже отцов, дедов наших героев-Горыничей. Спасителя молю, и Он вас защитит и закроет. Завтра враг будет из батарей штрелять по вас, а шнаряды рваться не будут! И мы его погоним! Вера важна. Лишь она спасёт нас!

«Но в подобных словах есть некоторая безответственность, - возмутился столичный разум Ртищева. – Как так можно – «рваться не будут»? По сути бедных детей на смерть гоним...»

Перед битвой 3 ноября, Кабаев ходил по передовой с Нерукотворным Спасом в руках и одобрял защитников Уральска. Казаки снимали шапки, старик благословял их, читал молитвы. Уральцы молились с ним вместе, забыв о том, что над головой с визгом рвутся шрапнели. Казаки целовали старинную икону, крестили окопы и оружие. Помолившись, они с воодушевлением ринулись в бой. Старик Мокий едва успевал за ними. Пушечный снаряд, благословлённый Кабаевым, тут же попал в цель, что вызвало волну восторга в рядах уральцев. Сил в Войске было мало, но имелось горячее желание наступать, вопреки тактической логике. Кирилл шёл на врага в полный рост, не кланяясь пулям, с тяжёлым медным крестом в руке и думал о Каппеле, Маркове и Дроздовском: «Не ударю и я в грязь лицом. Покажу казакам, что и мы, городские, способны на подвиг». Вражеская пуля скосила солдатика-каппелевца, шагавшего рядом. Ртищев нагнулся над ним и с болью убедился, что тот уже не нуждается в помощи. Продолжая путь под завывание пуль и осколков, Кирилл невольно подумал: «А ведь из нас четверых, он был самым мало верующим и даже, в нашем кругу, позволил себе непочтительно отозваться о речи Кабаева...» Пулемётный огонь усилился. Видимо, красные подвезли пулемёты, или патроны к ним. Часть, оказавшихся под неумолимым огнём уральцев не выдержала и, побежала назад. Но тут, на гребне сырта, возник пред ними старик на красивом белом коне, как в богатырской былине. Он распевал псалмы и ряды пеших стариков, едва поспевающие за ним, подпевали. Все без оружия, но с молитвой на устах, они шли вперёд, казалось, заговорённые от пуль.

- Кабаев едет! - услышал Ртищев чей-то голос, полный радости.

Облик старца в белом кителе был поразительно величественен в своём спокойствии и пренебрежение к смерти. Он двигался не торопясь, степенно, с полнейшей невозмутимостью на лице, хотя пулемётные очереди рыли глину под копытами его коня. Ртищев подумал, что его собственные стиснутые зубы и нервная походка не идут ни в какое сравнение с этим олицетворением спокойствия и святости. Видя это шествие безоружных, красные не выдерживали такого морального воздействия, бросали оружие, бежали или сдавались. Как позже узнал Ртищев, те, кто сдался в том бою, стали потом рьяными бойцами дружины дедушки Мокия второго и третьего состава. По волжскому опыту Кирилла, очень многие из сектантов добровольно примыкали к красным. Но под воздействием психической атаки кабаевцев, они разуверились в большевицких идеалах.

Когда войска собрались на захваченных позициях, уральцы стали подсчитывать свои потери. Радость победы постепенно омрачалась осознанием принесённой жертвы. Кирилла удивило, что ни один казак не удивлялся отваге Кабаева, но изредка кто-нибудь ворчал: «Второй денёк паковой росинки во рту мы не имеем – еле ноги носим, а Дедушка – хоть бы что. За три дня кокурку154 одну проглотил. Ему-то что, его убить не может, потому он с крестом ходит!» Потом Кирилл услышал беседу молодого казака с Мостовщиковым:

- Дедушка молитвами и пением псалмов орудийный и пулемётный огонь оштановить могёт! – с пламенным восторгом говорил двадцатилетний юнец. - Целыми сотни казаков проводит там, где ад штоит кромешный!

- Дай-то Бог, Фатьян, чтоб так и дальше было, - отозвался Феофилакт Проклович, -а на пустое брюхо воевать – что: стерпится – слюбится.

- С ним не штрашно и под пули. Потому он с крестом и молитвою ходит. Как скажет «Не бойся, сынок»,- так тебя ни пуля, ни шрапнель не возьмёт. Иди куды хош. Токо вот ругаться не велит. Как говорит, выругался, - так она, пуля, и трахнет.

- А ты и верить горазд? Эх, ты, паря. Индо не знаш, что думать про тя: умный, аль дурак? - скривился второй моложавый казак, и Ртищева больно уколол его скептицизм.

Вслед за тем, Кирилл заметил, как несколько мусульман в чалмах подошли под благословение Кабаева и был поистине поражён увиденным. «Vox populi, vox dei – глас народа – глас Божий», - подумал Ртищев.

Но красные подводили всё новые силы. Казалось, что они неистощимы, а имя им - легион. Силы же казаков неуклонно таяли и восстанавливаться не могли. Шла война на истребление. Потянулись изнуряющие оборонительные бои. Вскоре, из-за неудач на фронте, созвали Войсковой Съезд, который принял решение о смещении с поста командующего армией генерала Акутина155 и временной замене его генералом Мартыновым. Уральцы создавали особые ударные «иисусовы полки», в которых казаки надевали на пики иконы Георгия Победоносца и дрались с неописуемым упорством. Натиск красных был остановлен, и между северной и западной ударными группировками большевиков появился разрыв. Реввоенсовет отстранил комдива Чапаева от командования Николаевской дивизией и направил его в Академию Генштаба РККА. Потом была и знаменитая конная атака Мартынова, завершившаяся очередным разгромом красных. Но всё это был лишь временный успех, отдаляющий неизбежную агонию истощившегося казачества. Неожиданно Кирилл узнал о приказе Колчака, признанного всеми белыми силами Верховным главнокомандующим, требовавшем замены Мартынова на генерал-лейтенанта Савельева – не казака. Ртищев был возмущён не меньше, чем любящие своего кровного командира казаки. Он размышлял: «Это же происки засевших под Колчаком левых! Мерзавцы боятся, что такие самородки, как Матвей Филаретович, стоят за казачью самостийность. Но генерал не обозлился, не встал в позу, не ушёл, не начал фрондировать. Скромно согласился возглавить один из корпусов. Впрочем, одно лишь название – «корпус». До былого армейского корпуса ему многих тысяч людей не хватает... Мартынов поставил интересы Белого Дела выше карьерных. Хотя он человек очень самолюбивый, если не сказать большего, но сознаёт, что сейчас не до внутренних разборок. Слишком сильны красные и все силы следует собрать в отчаянной борьбе с ними».

Дрались казаки с великим мастерством и неистовством, но тут новая напасть обрушилась на них – разгул испанки156. Слёг и Ртищев. Ему ещё повезло – не так сильно прихватило, как многих других. В декабре, постоянно пополняемые красные полчища, имеющие колоссальный перевес над казаками, попёрли на Уральск, Илецкий городок, Сламихинскую и Гурьев. Людей становилось всё меньше, а патронов, не говоря о снарядах, остро не хватало. Уральцы обратились к Колчаку за помощью с вооружением. Снег продолжал падать, становился всё глубже, и Кирилл послал своих каппелевцев назад, в Народную армию, покуда мело и была скверная видимость, а главное, кони могли ещё сравнительно быстро передвигаться. Вскоре легли такие сугробы, что лошади в них просто вязли. Теперь казаки были лишены своего главного козыря – маневренности лёгкой конницы. Снега вкупе с эпидемией, стали началом конца Яицкого войска. Сказалась и огромная протяжённость фронта от Каспия до Илецкого городка, и невозможность собрать казачьи силы в единый кулак. Мартынов и Акутин тщательно разрабатывали систему обороны казачьей столицы. Холода стояли страшные, и красные тоже временно приуныли.

К весне начались затяжные бои, и Кирилл был вновь в состоянии идти с крестом без оружия под пули, смущая тем самым, большевицкие толпы. В том роковом сражении Матвей Филаретович был тяжело ранен в живот157, а Ртищев случайно оказался возле неистово рубящегося воина, который был, как Кирилл понял немного позже, тот самый Олсуфьев. Никогда не забудет Кирилл Ртищев, как пронзило грудь казака, увешанную «егориями», сразу четырьмя пулями. Как Ануфрий Олсуфьев продолжал размахивать шашкой, раскраивая черепа окружающим его всадникам, словно заговорённый и обладающий тайной воскрешения из мёртвых. Как он сам, Кирилл Ртищев, бросился с голыми руками помогать великому воину и сумел стянуть с коня одного из одолевавших, смертельно раненного казака. Как он своими руками долго душил крепкого красного кавалериста, а потом оказался над поверженным Олсуфьевым. Пятеро нападавших уже не подавали признаков жизни, но поток крови грозил в считанные минуты выплеснуть из тела казака жизнь. С губ казака время от времени срывались нежные слова прощания, обращённые к его верному коню. Последнее, что попросил умирающий, было «испить водицы Яика-Батюшки». Кирилл, слегка заткнув тканью гимнастёрки кровоточащие раны Олсуфьева, бросился бежать по склону к реке, чтобы не опоздать. Ртищев прошёл несколько шагов по береговой кромке льда и склонился над холодящем телом Яика, чтобы зачерпнуть своей папахой воду. Ртищев ещё недостаточно окреп после болезни и, после такого напряжения, его качнуло. Он оказался в ледяной воде, по которой с грохотом шли куски льда с шугой. Среди них двигались и полупогруженные тела казаков, проглядывались бурые полоски казацкой крови. Лавина вод ратных несла в тот день не одно тело своих верных сынов. В какой-то миг, обессиленный Кирилл надумал отдаться воле потока, но холод отрезвлял и отторгал кощунственные мысли. Едва выбравшись на берег, насквозь мокрый Кирилл помчался по склону сырта под леденящим мартовским ветром к умирающему. Сначала ему показалось, что он опоздал, но Олсуфьев открыл глаза и что-то пробормотал запёкшимися губами. Одна рука казака обхватила шею, поверженного, уже испустившего дух, любимого коня, а другой казак почему-то пытался дотянуться до скашовки158. Ртищев поднял его голову, помогая напиться из шапки. Казак был невыразимо благодарен. Он готовился к уходу в иной мир, шепча слова молитвы. В это миг рядом оказался невредимый старик Кабаев на белом скакуне, который совершил подобающий старообрядческий ритуал и на лице отдавшего Богу душу, отразилось полное успокоение с некой печатью торжественности. Старик продолжал нашёптывать: «Щедры воды Твои, Яик-батюшка, милы сынам твоим, казакам. Мы – часть тела Твоего, Яикушка. Сладки воды Твои». После этого старик помог немеющему, трясущемуся Кириллу влезть в седло и повёз его к своим. «А ведь в казаках сохранилась страшная, особая - необоримая сила! – размышлял Кирилл, отогревшись. – Не сокрушить их неверующим, заблудшим красным! Сильнее казаки нас, столичных, во всём сомневающихся бездельников, куда цельнее, ибо веру свою в целости и чистоте сохранили».

Вскоре, под Уральском, Мокий Кабаев получил ранение в обе ноги. Последний раз встретил его Кирилл с двумя забинтованными ногами на костылях. Старик сидел с молодыми казаками, красочно повествуя, как он, в сердцах, выругал красных: «у, проклятые!» - и тотчас был ранен в ногу. Он продолжал идти вперёд. Подле него убило одного казака-старика и ему стало страшно. Но как только он почувствовал страх, так рухнул, раненный в другую ногу. «Никогда не ругайся, сынок, и не бойся в бою, а иди с молитвою, и Господь сохранит тебя» – наставлял дед Мокий. Подошли к Кабаеву «старики», а вместе с Феофилактом и Кирилл.

- Ладно ноги мои, братцы, - продолжил Мокий Алексеевич с надрывом, - нехристи эвти в десницу святого Николая Чудотворца уязвили! Прострелен образ, глубоко чтимый и почившим Матвеем Филаретовичем, царство ему небесное!

- Не приведи Господь, - загудели-закрестились казаки.

- Плачет Никола Чудотворец теперя непрештанно, братцы. Око Его отверзлося, - перекрестился Кабаев.

Кирилл задумался о том, что в этом особом, всё ещё уцелевшем мире, радость и страдание, удача и злосчастье более весомы и ощутимы, нежели в лощёной столице. Человеческие переживания сохранили средневековую полноту с непосредственностью, свойственную в мире европейских городов теперь лишь детям. Страсти сохраняли в этом архаичном мире свой древний накал и трогательная чувствительность пребывала ближе к звериной жестокости. Того сорта жестокости, что свойственна детям с подростками159. Но и чище был, вне сомнений, мир этот, а не тот. От того наказание России пошло оттуда, и лишь теперь докатилось до Яика – мира, в котором каждый священник был всем известен, а каждый колокол имел своё имя.

Позже Ртищев узнал, что Кабаева отправили на судне через Каспий на лечние. За Уральск крови было пролито немеренно, но пришлось его сдать. Харунку Павловскую160, правда, что в соборе войсковом хранилась, казаки с собой забрали - берегли как бесценное сокровище, святыню – налюбоваться им не могли. Гурьев удалось отбить. Дружины деда Мокия постепенно распались. Увидев неспособность Войскового Съезда продолжать борьбу, многие казаки помоложе, переутомлённые германским фронтом, потеряли к нему доверие, покидали полки и расходились по домам без выражения поддержки Советской власти161. «Ну, чиго там! Повоевали и будя», - говорили молодые, сплёвывая семечки. «Эх вы, хронтовики, - качали головами старики, – Последние времена наступили. Однако прав Господь, прав и Давид Псалмопевец. Тогда, как нечестивые возникают, как трава, и делающие беззаконие цветут, чтобы исчезнуть навеки». Тем самым, молодые сдавались красным, занимающим эти земли. На стороне Войсковых правительств оставались пока ещё все «старики»-добровольцы. Их силами удерживать фронт было нереально. Постепенно откатываясь, казачья армия оставляла станицу за станицей, хутор за хутором, и остановилась только в станице Мергеневской. В это время прошло избрание Войскового атамана, коим стал Толстов - человек решительный и волевой162. Кирилл встречал своего ровесника-Толстова в Николаевском училище. Но Ртищев окончил училище раньше. При своём избрании Толстов поставил условие: право беспрекословного распоряжения жизнью каждого казака. Большевики прислали в Мергеневскую делегацию для агитации и разложения боеспособных остатков частей уральцев, предлагая заключить «мир». Но Толстов расстрелял красную делегацию и предателей-казаков, затеявших переговоры. Он сумел поднять дисциплину Войска, навёл порядок и в тылу. В конце марта большевики были разбиты и начали отступление к Лбищенску. Начался новый приток казаков в армию. Приходили молодые, старые отставники, калеки, инвалиды, которые шли на любые должности, стремясь принести пользу родному Войску. За полтора месяца власти Толстова уральцы вернули потерянную территорию и захватили приграничные районы Самарской и Саратовской губерний, почти полностью разгромив красный фронт163.