Город-под-городом

– Если сгнили, слушай меня ушами, только разверни их для начала. Я. Тебя. Спросил. Второй смерти ищешь? Отвечать!

– Пхр... Мбр... Пра-а-азвольте принести извинения, мессен, – давит наконец вожак.

– Засунь их в своего червивого туза , выкидыш аидий! На месте кругом-марш отсюда к Танатосовой бабушке!

Меня приняли за серьезного, уважаемого человека. И это правильно. Четверка исчезает, лишь главарь, пытаясь сохранить лицо (было бы, что сохранять, три раза «ха»), медленно отступает спиной вперед, не сводя с меня взгляда. Я даже слегка передергиваюсь, такая ненависть плещет из его глаз.

Впрочем, это как раз не удивительно, размышляю про себя, отойдя уже довольно далеко. Ненависть — чувство, которое мертвые априори испытывают к живым. Само слово происходит, кажется, от древнеславянской фразы «не навь исть», то бишь «не мертвый есть». Вроде бы так вопили мертвецы, застигнув живого в своем царстве, что случалось частенько. Те же древние греки, к примеру, в Аид шастали, как к теще на лаганы. Хотя вряд ли, конечно, тамошние покойники вопили на древнеславянском. С другой стороны, Аид, он же Гадес, в англоязычном варианте «Hades», тогда как «ненависть» в нем же - «hate». Улавливаете общую канву?

*****

Развлекаясь этой своеобразной мысленной гимнастикой, я фланирую по улочкам Пазузария. Дорога Двоедушцев – уже менее опасная часть района, здесь обитают не преступники, а просто бедняки. Дома здесь без окон, а двери такие, что не вышибет боевой слон. Но на улице уже появляются признаки цивилизации: попрошайки, старьевщики со своими хлам-тележками, где иногда можно обрести весьма интересные вещи, тетки, пытающиеся продать сомнительного вида снедь и прочие представители «честной бедноты». Пару раз я вижу даже кого-то вроде стражников – ходят парами, на рукавах зеленые нашивки, широкие пояса отягощены дубинками. Раньше ничего подобного здесь не было. Очевидно, местная общинная милиция, ибо никакой централизованной власти здесь нет. Но пройдет не слишком много времени, и эта милиция как раз и станет местной властью, так всегда происходит.

Чем тут в действительности живут – непонятно. Не торговлей же, в самом деле, и даже не милостыней: существа, способные, а главное желающие подать, появляются здесь раз в полвека. Производить в Пазузарии тоже ничего не производят, разве что инфекции. Возможно, сюда просто нескончаемым потоком стекаются человеческие и нечеловеческие отбросы, но в силу естественных причин быстро освобождают место для новых «поступлений», что и создает иллюзию какого-никакого существования. Мне очень не хочется здесь задерживаться, и я прибавляю шаг. Я бы и пробежался в качестве разминки, но на бегущего здесь среагируют однозначно: ату его! Честные-то они честные, но ведь бедные... Впрочем, пройти мне осталось не так уж много.

«Веселая Дыба» располагается на стыке трех районов: Пазузария, Рынка Теней и Меркатона, квартала, где ведутся дела посерьезнее рыночных. Я выхожу на Дыбную площадь (да-да, в честь заведения) и упираюсь взглядом в «Веселую Дыбу». В действительности это не просто какой-то трактир, или бордель, или казино. Это целый комплекс, объединяющий все указанное и еще много чего. Самое популярное заведение Дна. Говорят, многие обитатели Поверхности готовы в самом прямом смысле продать душу, только чтобы провести здесь ночь. Души в Шеоле принимают охотно, но – в промышленных масштабах. Никто не будет морочиться из-за одной-двух.

Здание «Дыбы» напоминает несколько полусфер разного размера, частично сросшихся друг с другом. Внутри помещения гораздо просторней, чем можно подумать, глядя на «Дыбу» извне – пространственные искажения, стандартная практика для Города-под-Городом. Окон здесь изначально нет, они появляются по мере надобности, причем снаружи выглядят как человеческие внутренние органы, проросшие сквозь стены. Милая шутка хозяев.

Покатые стены заведения украшены разноцветными огнями и прочими веселыми завлекалочками. Так, на шпиль, венчающий самую крупную полусферу, насажен живой арлекин, пронзительным голосом зазывающий гостей. Интересно, это постоянный бессмертный зазывала, или их периодически меняют?

Обхожу «Дыбу» со стороны Рынка. Дверей здесь тоже нет, надо найти панель вызова, и тогда ко мне выйдет привратник. Я возлагаю руки на неприметный кусок стены, надеясь, что она меня еще помнит. Шершавая поверхность под ладонью медленно вздыхает, и в следующий момент я вижу перед собой клыкастую рожу.

– МашаллА! – радостно рявкает рожа. – Клянусь Иблисом, это же бароний выкормыш!

– На себя посмотри, Даджарр, – в тон ему отвечаю я, улыбаясь. – В твоем возрасте сторожить притон – уже харам.

– Да я и сам – харам! – ничуть не смущается тот. – Но что же мы стоим, о, черный омут моего сердца? Ахлан васайлан, ахлан васайлан! Пери будет рада!

Он подмигивает мне всеми шестью глазами, и прежде, чем я успеваю что-то ответить, мускулистые ручищи втягивают меня в стену.

*****

С моего последнего посещения в «Дыбе» мало что изменилось. Здесь всегда царит атмосфера угрюмого карнавала. Чтобы наслаждаться ею, мало быть своим на Дне, нужно иметь соответствующий склад характера. Освещение в стиле «то потухнет, то погаснет», через полчаса вызывающее у трезвого человека стойкое головокружение и тошноту. Львиную долю главного зала занимает вращающаяся в разных плоскостях сцена, сейчас на ней выплясывают древние паровые големы. Голем-дама скрежещущим контральто выводит:

Здесь властвуют машины, здесь гной в реке течет,

Скелеты на дрезинах сбивают птицу влет!

Здесь солнце черно-сине скитается впотьмах

Кишки чужого сына вкушает Полимах!

Сам Полимах сидит в VIP-ложе, его не видно, но одного из иерархов Дна выдают мелкие эвриномы, кружащиеся то тут, то там в воздухе. Вообще народу не так уж много, скорее всего, как раз из-за Полимаха. Это только нам не страшен серый волк, а разумные существа стараются лишний раз на глаза мужам силы не попадаться.

Бар опоясывает стены многоэтажным сплошным кольцом, обещающим благостное забытье. Властелин бутылок, кальянов и прочего мозголома сейчас находится на дальней от меня стороне, но я не гордый, я сам к нему подойду.

– Ау, брат Семерка? Плесни «магмобоя»!

В отличие от привратника, Семерка лишь кивает мне, как будто мы виделись только вчера, и протягивает гильзу от снаряда, в которой бурлит и искрит. Шутки у него все те же, однажды он мне подсунул вместо хайбола чью-то черепушку, причем говорящую. Я еще помню время, когда его звали Восьмеркой, но после того, как он потерял одну из рук... Впрочем, неважно.

Я усаживаюсь прямо на пол, покрытый теплым голубым мхом и прислоняюсь спиной к барной стойке. Здесь я – по крайней мере, сейчас – в безопасности. Отхлебываю из гильзы, и уши мои предпринимают попытку воссоединиться на темечке. В безопасности?!!! Ощущения такие, словно глаза вытекают сквозь барабанные перепонки. Черт, отвык я от местных фирменных коктейлей... А ведь раньше мог усвоить несколько литров того же «магмобоя». На Поверхности такого делать не умеют и вряд ли когда научатся, разве что в целях геноцида.

Ну, первая — колом, вторая — серебром, как говорят «лица, страдающие гипердентином». Я уже ощущаю мягкое внутреннее тепло, как будто весь состою из толстых мохнатых котов, лениво борющихся друг с другом. Теперь только бы не прикемарить с отвычки.

– Угостите даму литром крови? – мурлыкает у меня над ухом почти забытый голос.

Помянешь вампиров... Это, разумеется, Ламия – Даджарр первым делом должен был ей сообщить, кто это вдруг заскочил на огонек транзитом с Поверхности на тот свет. Я медленно поворачиваю голову, ожидая пощечины. Таков жанровый канон: сейчас она отвесит мне оплеуху, а потом страстно поцелует и спросит, как я посмел ее бросить. Ламия внимательно смотрит на меня и в глазах ее нет ничего, кроме этого странного внимания. Драться она, кажется, не собирается. Целоваться, впрочем, тоже. Моя старинная подруга все так же обворожительна: платиновая блондинка, внешности которой завидуют эльфийские принцессы (факт, имеющий место). При этом она не выглядит ни распутной, ни вульгарной, в ней есть некая утонченность. Словом, мечта задрота-анимешника, извините мой японский.

– Она погибла, – бесцветным голосом говорит Ламия. – Ты сбежал, и она погибла.

Тут я наконец обретаю чаемую оплеуху. Награда нашла героя. Поцелуй тоже не заставил себя ждать ( я же вам говорил). А то, что последовало за поцелуем, вас не касается.

*****

Мы лежим на гигантской кровати Ламии, я наблюдаю за танцем пылинок в лунном луче и отрешенно размышляю, откуда бы здесь взяться лунному свету – за неимением окон. Но, вынужден признать, обстановка самая романтическая, не хватает только свечей и благовоний.

– Они ее убили, – вдруг говорит Ламия. Умеет повысить градус романтики...

Но ничего другого я и не ожидал. Сестра моей подруги, при жизни отзывавшаяся на имя Эмпуса, умудрилась настроить против себя едва ли не всех влиятельных персон Дна, за исключением разве что Барона. Точнее, Барону она тоже успела перебежать дорожку, но старый разбойник ни с того ни с сего повел себя по-джентльменски – вполне вероятно, впервые в жизни – и не стал ее преследовать. Иногда мне хочется думать, что причиной тому был я, мои отношения с Ламией, которые неким защитным куполом прикрывали не только мою подругу, но и ее сестру.

– Ты сбежал, и они добрались до нее.

– Ты считаешь, что Эмпуса погибла из-за меня? Ты меня в этом обвиняешь?!

– Да! Ты мог ее спасти, но ты сбежал!

– Хорошо, допустим, – я без спроса закуриваю. – А теперь давай посмотрим на ситуацию с другой стороны. Я, как ты говоришь, сбежал. Но ты-то не сбежала, ты все это время была здесь. Тем не менее Эмпуса мертва. Почему, а?

– Да как ты смеешь! – Ламия внезапно оказывается на мне верхом, в псевдолунном свете глаза ее мерцают тусклым медным блеском. Я чувствую на горле хватку уже не ухоженных ноготков, а самых настоящих когтей.

– Тихо, тихо... Я всего лишь показал тебе другую сторону... – едва не сказал «монеты». – Случившегося. Ни я, ни ты спасти ее не смогли бы... после того, что она наворотила. По собственной, заметь, инициативе наворотила.

– Ты мог хотя бы попытаться... Но ты сбежал! И вернулся только сейчас. Кстати, с каких демонов вдруг?

Расскажите мне теперь о непоследовательности женщин. Вполне логичный и последовательный переход. Я вам больше скажу, вполне может статься, что весь предыдущий спектакль, включая постельные экзерсисы, был лишь увертюрой к этому вопросу. Зачем такие сложности? Ну, как же, противника нужно деморализовать, расслабить, а потом снова деморализовать, именно в таком порядке. Глядишь, и выдаст что-то, чего говорить совсем и не собирался. Со мной, однако, такие фокусы не проходят.

Ловлю себя на мыслях о том, как бы мне в свою очередь половчее вытянуть информацию из Ламии. На несколько секунд мне даже становится стыдно. «Паранойя моя», в полный рост. Совсем нервы ни к бесу... Плюнув на все, я выложил подруге полный расклад. Ну, почти полный. Например, я умолчал, что искомый вьюнош приходится мне единоутробным братом. Да и об участии – пусть косвенном – «вичей» говорить не следует. Их здесь очень хорошо знают и относятся примерно так же, как медведь к заряду дроби в задницу.

– Это тебе к Елении нужно, – подумав, выдает Ламия. – Раз секта.

– Бинго! Знаешь, это я и сам как-то дедуктивно сообразил.

– Какой же ты все-таки мерзавец, – тянет моя подруга, но голос у нее уже медовый. Впрочем, кому как не мне знать, что в этом меде попадаются осколки стекла.

Предупреждая новую волну сексуальной агрессии, я вскакиваю и начинаю одеваться.

– И куда ты, интересно, собрался?

– Да вот как раз к Елении и собрался. Привет от тебя передать.

Время не такое позднее, даже если учитывать, что само понятие времени на Дне весьма субъективно. А матушка Еления, кажется, и вовсе никогда не спит.

– Идиот, сегодня же ночь Бледных Монахов!

О, три тысячи мертвых демонов на котел драконьей желчи! Мне и в голову не пришло поинтересоваться, какая сегодня ночь. Это, кстати, к вопросу о субъективности местного времени. «Ночь» и «день» в Городе-под-городом – понятия весьма условные, обитатели Дна ориентируются по микрофазам Луны, полный цикл которых соответствует примерно 30-32 часам времени Поверхности. «Вечер» начинается с переходом Солнца Мертвых в фазу «фи» (да, я знаю, как это звучит), занимающей двадцать первую из двадцати четырех позиций цикла.

Ясно одно – сегодня за пределы «Веселой дыбы» я не сделаю и шага. И если ценой моей задержки окажется жизнь Адама, мне, поверьте, будет не очень стыдно. Лучше он, чем я. Значит, этим вечером я могу расслабиться и передохнуть. Все та же пресловутая «монета». Игривое настроение давно сказало мне «адью», так что я предлагаю Ламии спуститься в бар, отметить мое возвращение в компании.

А за барной стойкой нас уже ждали. Сюрприз-сюрприз... Хорек по имени Снорли – полцентнера дерьма и наглости. Тощий, лопоухий, глаза навыкате, передние зубы выпирают. Так и ждешь, что он вот-вот сделает «тц-тц-тц» и мелко затрясет головенкой.

– Стари-и-ик! – распахивает объятия Снорли, обнажая все шестнадцать зубов в улыбке, искренней, как стоны порноактрисы.

Я отвечаю ему столь же лучезарным оскалом, но обниматься не спешу. Он, впрочем, тоже. Однако быстро меня засекли. Снорли – один из «хвостов», то есть шестерок того самого Барона, и вряд ли приперся в «Дыбу» по собственной инициативе. Барон, в свою очередь, – глава преступного синдиката, одной из самых значимых групп влияния на Дне. Он стоит за половиной местных преступлений, а вторую половину совершает лично. Глупо, конечно, говорить о таком понятии, как «преступление» в Городе-под-городом, где фактической властью выступают как раз личности вроде Барона. Но Барону нравится играть в мафию – его люди ходят в лакированных туфлях, мягких шляпах и костюмах в мелкую полоску, а темные очки не снимают даже во сне. Они даже старательно заметают следы своих действий, уничтожают улики, хотя в действительности поймать и наказать их может разве что сам Барон.

– Рад тебя видеть, дружище! – все так же ослепительно улыбаясь, подсаживаюсь я к Снорли.

При всей его карикатурной внешности, «хвост» не дурак и прекрасно понимает, что рад я ему как иголке под ногтем. Барон и я всегда относились друг к другу с уважением (он ко мне – еще и с долей некой почти отцовской снисходительности), но вот его людей я на дух не переносил еще в прошлый период пребывания здесь. Да и не все там люди, прямо скажем. Недаром организация Барона носит название «Легион».

– Тут, короче, дело такое, – заводит Снорли. – Слушок, в общем, прошел, что ты того... Возвернувшись, хе-хе.

Нет, все-таки как быстро они меня вычислили! Не иначе, кто-то слил.

– Как видишь, старина, как видишь!

Ламия стоит чуть в стороне и не слишком артистично делает вид, что разговаривает с Семеркой. Уши у нее при этом в прямом смысле развернуты в нашу сторону, она умеет (еще один предмет зависти эльфийских принцесс). Я стараюсь особо на нее не смотреть, но знаю – случись что, она меня в обиду не даст. Впрочем, со Снорли я справлюсь и без подмоги, а он тут, судя по всему, один. Значит, посланник...

– Ты б зашел к Старику, – как бы между делом продолжает «хвост». – А то скучает он. Где, говорит, сын мой названый, на кого ж, говорит, он меня покинул.

– Не переигрывай, – я морщусь. – Зайду, конечно. С делами разберусь и зайду. А может даже раньше. Передай Старику, что мне может потребоваться его помощь.

– Надо сейчас. Прямо сейчас, – голос Снорли покрывается льдом.

– У меня что, что-то с произношением? Сказал же, закончу с делами и зайду.

– Смотри. Потом помощь Барона может оказаться тебе не по карману.

– А ты в мой карман не лезь. Как-нибудь сами разберемся, без твоего неоценимого участия.

– Смотри, – холодно повторяет Снорли и поднимается. – Всех угощаю!

И кидает на стойку небольшой, но явно увесистый мешочек, после чего, не оглядываясь, выходит. Отчаянный парень этот Снорли. До ночи, конечно, еще долго, но мы на Дне, господа, мы на Дне... Здесь может случиться все, что угодно, включая пространственно-временные флуктуации. И сам не заметишь, как окажешься лицом к лицу с Бледными Монахами. Тут уж никакой Барон не спасет.

Но меня в данный момент больше занимает не вдохновенная отвага «хвоста», а мешочек, который он швырнул Семерке. Насколько я знаю Снорли, этот персонаж, ни секунды не задумываясь, распорет себе брюхо, чтобы достать случайно проглоченную монетку. Следовательно, эскапада под названием «всех угощаю» была запланирована изначально и запланирована отнюдь не Снорли. Учитывая, что в «Дыбе» даже битые стаканы знают, на кого он работает, подтекст получается вполне очевидным. Ну, спасибо, старичок... При случае отблагодарю.

*****

Зато потом было хорошо. Как-то, знаете, душевно. Я, Ламия, Даджарр и сменившийся Семерка уединились в одном из кабинетов и задали такого жару, вспоминая былые деньки, что крыша «Дыбы» не обвалилась только по счастливой случайности. Последним, что я запомнил, был рукоборный поединок между привратником и барменом, причем Семерка боролся сразу четырьмя руками. Упившаяся до изумления Ламия сидела почему-то у меня на плечах и обещала победителю ночь страстной любви. Кажется, я возревновал и стукнул Даджарра по темечку кувшином с выпивкой. После этого свет окончательно погас как вокруг, так и внутри моей головы.

Я висел в пустоте и не ощущал себя. Зато пустота была не такой уж пустой. Передо мной парило циклопическое лицо, настолько огромное, что я не мог разглядеть ничего выше губ, как бы ни задирал голову. Но я знал, что это тот самый арлекин, который висел на шпиле «Веселой дыбы».

– СКАЖИ ИМ: МЫ ИДЕМ! МЫ ИДЕМ!

Лицо начало оплывать, стекая гноем, и я понял, что это был лишь грим, маска. Я с ужасом ждал, что откроется, когда гной стечет... Но когда это произошло, оказалось, что лица под гримом не было.

Глава 8

Шестеренки войны

«Думая о завтрашнем дне, не теряйте голову»

из пособия по личностному росту

Просыпаюсь я на удивление в неплохом состоянии. А ведь «магмобоя» было потреблено какое-то запредельное количество, даже если не учитывать Даджарра с Семеркой, в которых выпивка уходит как в Кольскую сверхглубокую. Я потягиваюсь, лениво наблюдая, как по комнате скачут солнечные зайчики, чего, понятно, быть не может в принципе. Интересно Ламия себе будуар обустроила, не иначе, сказывается латентная ностальгия по Поверхности. Кстати, а где моя подруга? Только сейчас я замечаю, что ее нет рядом. Вероятно, подсчитывает убытки, да и вообще заведение нельзя надолго оставлять – «Дыба» работает нон-стоп, 24/7/365 и 360 градусов.

Хвала богам, здесь отдельная ванная, в нее-то я и заваливаюсь. Сейчас бы прямо сюда кружку чернющего, как сердце Ламии, кофе... Или нет, лучше стакан гранатового сока! Или даже – молочный коктейль, не слишком сладкий. Но доставка «в номера» в «Дыбе» не предусмотрена. Я мог бы долго валяться в расслабляюще-теплой воде, благо размерами ванна напоминала небольшой бассейн, хоть поперек ложись, но, во-первых, меня ждали дела, а во-вторых банально захотелось жрать.

Вытеревшись и обсохнув, я не торопясь спускаюсь в главный зал. «Дыба» функционирует в обычном режиме: шум, гам, дым. Надо полагать, после отбытия Полимаха, народ хлынул развлекаться. В коридоре кто-то явно дружит телами, в дальнем углу зала кого-то сосредоточенно бьют столешницей, а в центре над столом парит дервиш. Из головы его выплескивается фонтан разноцветных каналов, каждый из которых уходит в темя того или иного посетителя. Любители дервишнуться двигаются в едином, слегка замедленном ритме. Не люблю наркоманов.

На сцене гигантский слизень демонстрирует в глубинах собственного тела картины будущего. На галерее два молодых полемарха (не путать с Полимахом!) сосредоточенно дуэлируют на энтропиях. Дискретная энтропия явно побеждает. Обычный день в обычном развлекательном заведении Дна. В этом плане Город-под-городом не слишком отличается от Поверхности. Персонажи разные, а страсти все те же. Я иногда задумываюсь, может быть, действительно все сущее было некогда создано единым творцом? Причем именно по образу и подобию. Потому что за все то время, что существует разумная жизнь, носители разума так и не придумали ничего принципиально нового. Ничего выходящего за рамки. Волей-неволей возникаем мысль о неких ограничениях, либо наложенных специально, либо изначально свойственных самому творцу.

На лестнице валяется оторванная рука Семерки... Точнее, уже Шестерки. Я спокойно перешагиваю через нее – в конце концов, бармену не привыкать. Ламии в обозримом пространстве не наблюдается, и я иду на кухню. Там властвует сестра Семерки (Шестерки) Ткачиха. Размером она раза в четыре превосходит брата и занимает большую часть немаленького кухонного помещения. Как я уже говорил, я не люблю не только наркоманов, но и мультиподов, но здесь случай особый. С барменом мы приятельствуем, а его сестра – настоящая богиня стряпни.

– О, повелительница кастрюль и королева сковородок! Не соблаговолишь ли ты накормить бедного странника?!

Членораздельной речью Ткачиха не владеет, но языком жестов умудряется мне показать, как устала от подобных клоунов. Тем не менее восьмая рука богини протягивает что-то вроде мясного рулета и меня мягко, но настойчиво выпроваживают. Будем надеяться, что Ткачиха всучила мне пищу с учетом моих видовых особенностей, иначе я рискую получить в лучшем случае смертельный яд, а в худшем – нечто, трансформирующее не только физическое тело, но и ментальное, то есть душу. Есть тут ценители и такой кулинарии.

Ламии до сих пор не видно, Семерка (Шестерка) и Даджарр где хозяйка не знают. Ждать ее я не могу, Луна в «омикроне», то есть я потерял более половины суток, пусть это и было вынужденно. В темпе, но без суеты собираюсь, лишь потратив некоторое время на раздумья брать или не брать с собой ноутбук. Вообще-то ему здесь работать не положено, но когда я говорил «ноутбук - он везде ноутбук», я, мягко говоря, несколько лукавил. Мой ноут - явление уникальное. В конце концов решаю оставить его в «Дыбе» – если он вдруг понадобится, то его отсутствие вряд ли станет критичным. А вот если, например, за мной будут гнаться... Перекинувшись парой слов с привратником и барменом, я оставляю записку для Ламии и выхожу наружу. И тут меня накрывает... Я вспоминаю – во всех подробностях – сегодняшний сон. Глаза абсолютно независимо от воли поднимаются к шпилю. Арлекина на шпиле нет.

*****

Мне не хочется думать о том, что я видел – точнее, чего не увидел – сейчас, и о том, что мне было явлено во сне. Сновидения и на Поверхности-то – нечто гораздо большее, чем принято считать, а уж здесь... Но не думаю, что это та информация, которой следует делиться, тем более, что я даже не догадываюсь, кто такие «они», кому я должен передать послание. Я чувствую, что происходящее слишком страшно, а мне и так предстоят не самые веселые дела. Но окончательно вытравить из мозга образ гнойной маски не могу, удается лишь загнать его поглубже.

Чтобы попасть к Храму Богочеловека, мне нужно пройти по Тчаупитаулас (сноска: Тчаупитаулас – улица в Новом Орлеане) и улице Трех сестер. Дорога относительно безопасная, но часть пути придется проделать по территории, контролируемой «шестеренками». Вообще-то они не слишком кровожадные, заплатил и иди спокойно. Благо, мне есть, чем заплатить – перед выходом я открыл кредит в ростовщической конторе «Даджарр и Ко». Если об этом узнает Ламия, скандал будет слышен даже на Поверхности. Ламия, как и раньше, искренне убеждена, что контролирует мою жизнь, а значит, только ей дозволено решать, получу я деньги или не получу. Такой подход у моей подруги совершенно гармонично накладывается на выходки в стиле «бросить все и пропасть в никуда». Никаких противоречий она в этом не усматривает.

Кстати о деньгах: должен ведь сохраниться мой счет в банке монетариев. Удирал я из Шеола слишком поспешно, чтобы снять средства (да и ни к чему они были бы на Поверхности) и пропал надолго. Но, учитывая щепетильность монетариев в таких вопросах, мои деньги, скорее всего, в целости и сохранности. Вот видите – Дно только на первый взгляд кажется воплощением хаоса, на самом деле здесь в любых аспектах прослеживается структура, нужно только копнуть поглубже. Те же «шестеренки» считаются независимой бандой, и довольно крутой. Но на деле они подчиняются Барону, хотя говорить об этом не принято, если не хотите, чтобы в вашей голове ненароком застряла кувалда.