Провинциалка для босса

За этой холодностью и дистанцией, что там? Что случилось с человеком, что он выстроил вокруг себя такие стены? Что за тайна в его прошлом, которую я чувствую, но не понимаю?

Я хотела знать. Не из любопытства, а потому что жажду знать об этом мужчине больше, чем другие. Глубже, сокровеннее, то, что рассказывают не каждому.

Это и было страшно. Да, это тоже пугало. Он старше на двадцать пять лет, он серьезный, с другими ценностями, он не подходит мне, но я очень хочу подходить.

Под утро я все-таки уснула, и снилась мне не Пермь и не мамина кухня, а сантиметр расстояния и тепло чужой ладони на щеке. И я во сне не отступала.

Суббота прошла нормально. Воскресенье я провела в кафе с ноутбуком, разбирала материалы по новому объекту, пила кофе и старалась не думать о сантиметре расстояния и тыльной стороне его ладони.

Получалось примерно на тройку.

«Это не конец разговора».

В понедельник я пришла в офис в восемь утра и погрузилась в документы.

Три дня. Три дня я держала эту фразу где-то на краю сознания и не знала, что с ней делать. Ждать продолжения? Делать вид, что ничего не было? Самой сделать шаг?

Я выбрала работу. Работа – это то, что я умею. Работа не молчит три дня и не смотрит так, что хочется забыть про все.

Ошибка случилась в среду.

Не по невнимательности, не от усталости, а по неопытности. Именно это было обиднее всего.

Субподрядчик по объекту на Васильевском прислал договор на согласование. Я читала внимательно, правда читала. Нашла две точки, которые поправила. Отдала на подпись операционному директору Мерзликину, грузный мужчина пятидесяти лет, который смотрел на меня с плохо скрытым скептицизмом с первого дня. Мерзликин подписал. Договор ушел.

Через три часа Антон появился у моего кабинета.

– Вас ждут на двадцатом.

Тон был нейтральным. Антон всегда нейтральный, но что-то в том, как он стоял в дверях, сказало мне: это нехорошие новости.

Я поднялась, взяла блокнот, снова рефлекс, снова зачем-то, и пошла.

В кабинете был не только Громов. Мерзликин стоял у стены с видом человека, которому неловко, но он очень старается этого не показывать. Еще двое из руководства, я знала их в лицо, но не всех по именам. И Громов за столом, с распечатанным договором перед собой.

Он не смотрел на меня, когда я вошла. Смотрел в договор.

– Светлова, – голос ровный. – Пункт семь-три. Читали?

– Да.

– Вслух.

Я остановилась. Это была проверка. Он знал, что я читала. Он хотел, чтобы я сама услышала.

Я взяла договор, который он пододвинул, нашла нужный пункт.

– В случае одностороннего расторжения договора заказчиком, подрядчик вправе требовать возмещения фактически понесенных затрат, включая упущенную выгоду в размере до пятнадцати процентов от общей стоимости работ.

Я дочитала и услышала то, что должна была услышать три часа назад.

Упущенная выгода. До пятнадцати процентов. При стоимости объекта в шестьсот миллионов это девяносто миллионов рублей, которые компания заплатит, если расторгнет договор по любой причине. Любой, в том числе, если подрядчик сам не выполнит условия.

Я пропустила это. Читала, видела слова, не увидела смысл. Не соединила цифры.

Вот что значит неопытность. Не незнание закона. Незнание практики. Незнание того, как выглядит ловушка, которую умеют прятать в скучных средних пунктах.

В комнате было тихо.

– Этот пункт нужно было снять на этапе согласования, – сказал Громов тихо, без крика, именно поэтому было так неприятно слушать. – Теперь договор подписан. Мерзликин, как это вышло?

– Юрист согласовала, – сказал Мерзликин коротко.

– Светлова.

– Да, – я не опустила голову. – Это моя ошибка. Я пропустила пункт.

– Понимаете, что это значит?

– Понимаю. При расторжении – потенциально девяносто миллионов.

– При любом расторжении. Даже если они не выполнят работу.

– Да.

Тишина. Я стояла и смотрела ему в глаза. Внутри было что-то острое и горячее: стыд, злость на себя, желание провалиться. Но я не опускала взгляд. Не потому, что мне было не стыдно, потому что опустить взгляд сейчас было бы хуже ошибки.

Я сделала ошибку. Я ее признала. Это все, что я могу сделать прямо сейчас.

Громов смотрел на меня. Долго.

– Что будете делать?

Не, что я сделала. Что буду делать. Это был правильный вопрос.

– Есть два варианта, – сказала я. – Первый: выйти на переговоры с подрядчиком, объяснить, что пункт является нестандартным и предложить протокол разногласий. Если они заинтересованы в работе, есть шанс, что согласятся на изменение. Второй: оставить как есть, но прописать в дополнительном соглашении четкий перечень оснований для расторжения с нашей стороны без выплаты упущенной выгоды.

– Риски по каждому?

– По первому они могут отказаться и потребовать компенсацию за уже понесенные расходы по подготовке к работе. Небольшую, но неприятную. По второму остается серая зона, которую при желании можно оспорить в суде.

– Предпочтительный?

– Первый. Переговоры быстрее и дешевле суда.

Он помолчал. Потом кивнул.

– Займитесь. Срок до конца недели.

– Хорошо.

– Все свободны.

Я первой вышла из кабинета. Не потому, что торопилась, потому что, если бы осталась еще секунду, не знаю, что было бы с лицом.

В туалете я простояла минуты три.

Смотрела на себя в зеркало. Щеки бледные, не красные, значит, держалась лучше, чем казалось изнутри. Руки чуть дрожали. Я сжала их в кулаки и разжала.

Ты сделала ошибку. Серьезную. Это стоило компании нервов и времени, а могло стоить денег.

Ты признала. Ты предложила решение. Ты не плакала и не оправдывалась.

Это не делает ошибку меньше, но это делает тебя человеком, который умеет с ней работать. Теперь иди и исправляй.

Я умылась холодной водой и вышла.

Лена ждала у двери молча, просто стояла.

– Слышала? – спросила я.

– Нет, но видела твое лицо, когда ты шла туда. И когда вышла, – она протянула мне кружку. – Держи.

– Ты всегда с кофе.

– Кофе помогает, – она смотрела серьезно. – Как?

– Нормально. Ошиблась. Получила. Буду исправлять.

– Он кричал?

– Нет. Хуже.

Лена понимающе кивнула. Она работала в этой компании второй год. Она знала, что тихий Громов страшнее громкого.

– Справишься?

– Куда я денусь.

Она улыбнулась. Я взяла кофе и пошла к себе.

С подрядчиком я встретилась в четверг.

Их юрист – мужчина лет сорока, опытный, с таким взглядом, который сразу говорит: я это видел тысячу раз. Он выслушал меня, посмотрел на предложенную формулировку и сказал:

– Наш клиент на это не пойдет. Пункт согласован и подписан.

– Пункт является нестандартным для данного типа договоров, – пошла в противостояние я. – Он создает дисбаланс ответственности, который ваш клиент при желании может использовать против нас даже при своем нарушении. Это не в интересах долгосрочного сотрудничества.

– Это в интересах нашего клиента.

– Сейчас да, – я не повышала голос. – Но «Громстрой» – крупный заказчик. Этот объект не последний. Если сотрудничество начнется с конфликта по спорному пункту, следующего объекта может не быть.

Он помолчал. Смотрел на меня.

– Вы молодой юрист.

– Да, – согласилась я. – Именно поэтому я еще не научилась делать вид, что не вижу проблему, когда вижу.

Он посмотрел на меня иначе, не снисходительно, а словно с изумлением, словно для него я оказалась умнее, чем казалась изначально.

– Дайте вашу формулировку. Я покажу клиенту.

– Спасибо.

– Не благодарите пока. Он может отказать.

– Может. Тогда пойдем по второму варианту.

Он едва заметно улыбнулся. Встал и протянул руку.

– Хорошо поработали.

Я пожала руку. Это была маленькая победа. Не полная, они еще не согласились, но я сделала все, что могла сделать сегодня.

Остальное завтра.

Вечером в пятницу меня снова попросили зайти на двадцатый.

Я шла и думала: опять? Что еще? Но дверь была приоткрыта, и когда я вошла, в кабинете был только он. Никаких замов, никакого Мерзликина.

Он стоял у окна. Питер за стеклом, вечерний и медленный.

– Подрядчик согласился на протокол разногласий, – сказал он, не оборачиваясь. – Ответ пришел час назад.

– Хорошо.

– Вы не удивлены.

– Я на это рассчитывала.

Он обернулся и посмотрел на меня.

– Как вы их убедили?

– Сказала правду. Что это невыгодно для долгосрочного сотрудничества.

– И все?

– И то, что я молодой юрист, который еще не умеет делать вид, что не видит проблемы.

Что-то в его лице изменилось. Секунда, и снова ровно, но я заметила.

– Вы правильно сделали, что не оправдывались в среду.

Я молчала. Не ждала этого. Не ждала вообще никакой оценки того, как я держалась, только оценки работы.

– Большинство оправдываются, – продолжил он. – Это делает ошибку больше, а человека меньше.

– Я знаю. Меня так мама учила.

– Умная женщина.

– Очень.

Мы помолчали. Не тяжело. Этот кабинет, эта тишина… Я начинала к ним привыкать. К тому, что молчать с ним не неловко. Что не нужно заполнять каждую паузу словами.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он вдруг.

Снова неожиданный вопрос. Не про работу.

– Нормально, – я подумала секунду. – Злюсь на себя, но это продуктивная злость.

– Продуктивная?

– Та, что заставляет работать лучше. Не та, что кипятит кровь.

Он смотрел на меня. В его взгляде было что-то теплое и внимательное одновременно. Как будто он запоминал. Меня запоминал.

– Идите домой, Карина. Вы хорошо поработали на этой неделе.

Мое имя. Снова. И снова этот эффект, как будто что-то в груди становится горячим и очень тягучим.

Я не спросила про тот вечер, про сантиметр, про «это не конец разговора». Не потому, что забыла, потому что чувствовала: не сейчас. Есть момент для всего, и этот момент был не сегодня.

– Спокойной ночи, Виталий Андреевич.

– Спокойной ночи.

Я вышла.

На улице я остановилась и подняла голову. Небо над Петроградской было темным и чистым, редкость для Питера. Где-то высоко, почти незаметно, мигала звезда или самолет.

Неделя. Что это была за неделя? Ошибка, которая могла стоить всего. Разговор, который мог закончиться плохо. Переговоры, которые я не была уверена, что выиграю.

И он, который каждый раз оказывается чуть ближе, чем должен быть. Не физически, нет, после того вечера мы соблюдали дистанцию, но как-то иначе, как будто расстояние между нами измеряется уже не в сантиметрах.

Сколько еще недель будут длиться вот так? Сколько можно держаться в этом странном пространстве между рабочим и личным, между можно и нельзя, между хочу и боюсь?

Не знаю, но уходить из этого пространства я не собираюсь.

Глава 11

Май в Питере начался неожиданно. Однажды утром я вышла из метро и почувствовала: воздух другой. Чуть светлее, чуть живее. Деревья на Петроградской стояли в молодой, почти неправдоподобно зеленой листве. Нева блестела иначе, чем в апреле, не серо, а с синевой, с каким-то достоинством.

Питер начинал мне нравиться. Я подумала об этом и поняла, что думаю не только о городе. Остановила свои мысли и пошла дальше.

Работы стало больше. Это было хорошо, некогда думать о лишнем. Два новых объекта, переговоры с городским комитетом по согласованиям, три договора на доработке. Я приходила в восемь, уходила в семь-восемь вечера, иногда позже. Ела за рабочим столом, кофе пила литрами, блокнот заполнялся быстрее, чем раньше.

Лена смотрела на меня с легким ужасом.

– Ты вообще домой ходишь?

– Хожу. Сплю там.

– Карина. Это нездорово.

– Это называется работа, Лена.

– Это называется бегство, – сказала она тихо и отвернулась к монитору раньше, чем я успела ответить.

Я не ответила.

Потому что она была права. Отчасти.

Работа – это работа, я люблю ее по-настоящему, но была и вторая причина. Когда ты занята до последнего нейрона, некогда прокручивать в голове один и тот же четверг, один и тот же сантиметр, одну и ту же фразу: это не конец разговора.

Он не возвращался к этому разговору. Неделю. Две. Мы работали рядом, виделись на совещаниях, он вызывал меня по делам, все ровно, все правильно, все как должно быть между руководителем и главным юристом.

Я убеждала себя, что это нормально. Иногда почти получалось.

Я начала замечать его детали. Не специально, просто, когда видишь человека каждый день, начинаешь замечать то, чего не видишь при редких встречах. Маленькие вещи, которые не попадают в официальный портрет.

Он никогда не опаздывал, ни разу за все время. Совещание в десять, он входил в девять пятьдесят восемь. Всегда.

Кофе пил черный, без сахара, и только из определенной кружки, темно-синей, без надписей, явно не корпоративной. Я видела ее у него на столе каждый раз.

Однажды спросила у Антона, просто так, без цели. Тот помолчал секунду и сказал: привез из поездки лет десять назад. Больше не объяснял.

Кружка из какой-то поездки десятилетней давности. Маленькая деталь, которая говорила: у него есть жизнь за пределами этих стен. Была жизнь. Есть воспоминания.

Мне хотелось знать эту жизнь, и это было опасное желание.

Еще он иногда оставался после работы. Я узнала это случайно, охранник упомянул. Как-то я засиделась допоздна и, уходя, увидела в его кабинете на двадцатом горел свет. Я остановилась у окна на лестничной клетке и смотрела на это окно снизу. Одно светящееся окно в темном здании.

Что он там делает один? О чем думает? Так же смотрит в темноту за стеклом, как смотрел в тот вечер, когда я застала его у окна впервые?

Я не знала. Я пошла домой и почти всю дорогу думала об этом одном светящемся окне.

В середине мая на совещании произошло кое-что неожиданное. Обсуждали объект на юге города, большой жилой комплекс, проблемный с точки зрения согласований. Руководитель проекта Савельев докладывал бодро, с цифрами и сроками, и все было бы нормально, если бы я не заметила расхождение.

Не большое, но реальное. В разрешительной документации стояла одна площадь застройки, в рабочем проекте другая. Разница в восемь процентов. Восемь процентов на таком объекте – это не опечатка.

Я написала на листке бумаги одно слово и пододвинула Савельеву. Тот прочитал, побледнел и на секунду потерял нить.

– Продолжайте, – сказал Громов.

– Да, Виталий Андреевич, я... – Савельев посмотрел на меня, я едва заметно кивнула. – Есть расхождение в документации, которое нам нужно уточнить до следующего этапа.

– Какое расхождение?

Я взяла слово.

– В разрешении на строительство площадь застройки указана как четырнадцать тысяч квадратных метров. В рабочем проекте пятнадцать тысяч двести. Разница в восемь процентов. Это нужно привести в соответствие до начала работ, иначе при проверке будут основания для приостановки.

Тишина. Громов смотрел на документы, потом на Савельева.

– Почему это не было замечено раньше?

– Я... – Савельев сглотнул. – Упустили на этапе согласования.

– Светлова. Сроки исправления?

– Если подать заявление на корректировку разрешения сегодня, то две недели при хорошем раскладе. Месяц при стандартном.

– Подавайте сегодня.

– Принято.

Совещание пошло дальше. Савельев не смотрел на меня, не из обиды, из смущения. После, в коридоре, догнал.

– Спасибо, – сказал он коротко. – Вы меня вытащили.

– Я сделала свою работу.

– Нет, – он покачал головой. – Вы могли промолчать. Я сам должен был заметить, но вы дали мне возможность сказать самому, не поставили под удар при всех.

Я не думала об этом в тот момент. Просто написала записку, потому что публичный разгром не помог бы исправить документы быстрее.

После совещания Громов задержал меня взглядом.

Не словом, именно взглядом. Все выходили, я собирала бумаги, и когда подняла голову, он смотрел. Не строго, просто смотрел. Секунду, может две. Потом отвел глаза и что-то сказал Антону.

Я вышла в коридор и прислонилась к стене на секунду. Один взгляд, просто взгляд, и я уже чувствую его кожей.

Это становилось проблемой. Настоящей, серьезной проблемой, с которой я не знала, что делать. Потому что с юридическими проблемами я умею справляться, есть закон, есть практика, есть логика. А с этим что? Запрещать себе чувствовать? Пробовала. Не работает. Делать вид, что ничего нет? Тоже пробовала. Тоже не работает.

Оставалось одно – жить с этим. Работать рядом с ним, думать о нем вечерами, замечать его детали, его кружку, его одно светящееся окно и держать все это внутри.

Пока держать.

В последнюю пятницу мая Лена потащила меня на набережную.

– Ты не выходила на улицу две недели, – заявила она. – Это медицинский факт. Пойдем.

– Я выходила. Каждый день. На работу.

– Это не считается. Пойдем, говорю. Там бело-красиво, там белые ночи начались, там люди живут.

Я сдалась. Мы шли по набережной Невы, Лена болтала про что-то свое, кажется, про того зама, в которого она была немного влюблена уже третий месяц. Я слушала и смотрела на воду.

Белая ночь была странной. Светло, как в сумерках, но сумерки не заканчивались, небо бледно-голубое, почти белое, и в нем отражалась река.

Красиво. Питер умеет.

– Карина, – Лена вдруг остановилась.

– Что?

Она смотрела куда-то вперед, вдоль набережной. Я проследила за ее взглядом.

Метрах в пятидесяти от нас, у парапета стоял мужчина. Один, без пиджака, в светлой рубашке с закатанными рукавами. Смотрел на воду.

Я узнала его раньше, чем успела подумать.

Громов.

Лена взяла меня за руку.

– Идем обратно.

– Нет.

– Карина...

– Лена. Мы просто гуляем. Набережная – общественное место.

Она посмотрела на меня. Я смотрела вперед. Мы пошли дальше.

Когда мы поравнялись с ним, он обернулся, почувствовал, наверное, шаги или голоса. Увидел меня. Что-то мелькнуло в его лице, не удивление, воодушевление, но я могу ошибаться.

– Добрый вечер, – сказал он.

– Добрый вечер, Виталий Андреевич.

Лена рядом превратилась в абсолютно молчаливый предмет. Это было с ее стороны героически.

– Гуляете? – спросил он.

– Да. Лена говорит, я давно не выходила на улицу.

– Лена права.

Я почти улыбнулась.

– А вы? – спросила я и сразу удивилась, раньше не позволяла себе спрашивать. – Тоже гуляете?

Он помолчал секунду и посмотрел на воду.

– Иногда прихожу сюда. Думать.

Просто и неожиданно честно. Я не ожидала такого ответа.

– О чем думаете?

Он посмотрел на меня довольно продолжительно.

– О разном.

Большего он не сказал, но в том, как он это произнес и как смотрел при этом, было что-то, отчего я не рискнула спрашивать дальше, просто кивнула.

– Приятного вечера.

– И вам.

Мы пошли дальше, Лена молчала ровно тридцать секунд. Я считала.

– Он смотрел тебе вслед, – сказала она, наконец.

– Лена.

– Я просто говорю.

– Не говори.

Она замолчала.

Я смотрела на воду и старалась не думать о том, что чувствую у себя на спине его взгляд, что, возможно, он все еще стоит у парапета, что белая ночь делает все чуть более нереальным, чем оно есть на самом деле.

О чем он думает? О работе? О прошлом, которое я чувствую за ним, но не понимаю? О ком-то, кого уже нет рядом?

Или совсем тихая мысль, которую я почти не позволила себе думать. Обо мне?

Домой я пришла поздно.

Белая ночь не заканчивалась, в комнате было светло даже без лампы. Я легла на кровать не раздеваясь. Смотрела в потолок.

Позвонила мама, я не успела первой, она опередила.

– Поздно гуляешь.

– Откуда знаешь, что гуляла?

– Голос другой. Когда ты из офиса голос рабочий. Сейчас другой.

Мамы все знают, это факт.

– Ходила на набережную с Леной.

– Хорошо. Надо гулять. Карина, как ты, вообще, там?

– Хорошо, мам. Правда. Чего вдруг спрашиваешь?

– Не одиноко?

Я думала секунду.

– Нет. Не одиноко.

– Работа нравится?

– Очень.

– А люди?

Один человек, вдруг подумала я...

– Люди нормальные. Мам, спи. Поздно уже.

– Тебе тоже надо спать.

– Лягу сейчас.

– Ешь нормально.

– Мам.

– Что мам. Люблю тебя.

– И я тебя. Спокойной ночи.

Я положила телефон и уставилась в потолок.

За окном Питер тихо светился белой ночью. Не темнел, просто менял оттенок, с голубого на чуть более темный голубой.

Я думала о нем у парапета. О том, как он смотрел на воду, и что в этом взгляде было что-то одинокое, словно у него есть груз на плечах, а передать некому, сбросить тоже не может.

Что он несет? Что за тайна живет в его прошлом, которую я чувствую каждый раз, когда вижу его вот так, не за рабочим столом, не во главе совещания, а просто как человека у воды?

Я хотела знать. Сильнее, чем неделю назад. Сильнее, чем месяц назад.

Это было опасно, я понимала. И узнала уже через несколько дней.

Глава 12

Кравец появился в среду.

Я не знала тогда, что это Кравец. Просто увидела незнакомого человека в переговорной, через стеклянную стену, мельком, проходя мимо с папкой.

Мужчина лет пятидесяти пяти, крупный, в хорошем костюме. Лицо приятное, даже располагающее, но совершенно нечитаемое.

Рядом с ним сидел Антон, напротив Громов.

Я замедлила шаг. Не потому, что хотела подслушать, просто что-то зацепило, но не в незнакомце, в Громове. Он сидел прямо, руки на столе, лицо совершенно спокойное. Но я уже достаточно наблюдала за ним, чтобы различать оттенки этого спокойствия. Сейчас оно было другим. Не рабочим. Каменным.

Так выглядит человек, которому нужно держать лицо.

Я прошла мимо. Зашла к себе, положила папку на стол и уставилась в монитор, не видя ни строчки.

Встреча длилась около часа. Я знала это, потому что видела, как незнакомец выходит. Он шел по коридору мимо моего кабинета, неторопливо, уверенно, с таким разворотом плеч, словно он – хозяином положения. На мою приоткрытую дверь взглянул мельком.

И остановился.

Я не успела опустить голову, и мы встретились взглядами.

Внезапно он улыбнулся.

– Добрый день.

– Добрый, – ответила я.

– Вы новый юрист? – он кивнул на табличку у двери, где уже появилась моя фамилия. – Светлова?

– Да.

– Борис Романович Кравец, – он не вошел, просто стоял в дверях. – Старый знакомый Виталия Андреевича. Очень старый.

Кравец. Б. Р. Кравец – имя из документа в Росреестре. Доверитель по сделке с подставной фирмой в две тысячи пятом. Участок «Северная гавань».

Я узнала его раньше, чем он представился. Точнее, узнала имя и постаралась, чтобы это не отразилось на лице.

– Приятно познакомиться, – сказала я ровно.

– И мне, – он смотрел на меня с тем же открытым выражением, но изучающе, оценивающе, незаметно, профессионально. – Молодой специалист. Это хорошо. Свежий взгляд.

– Стараюсь.

– Старайтесь, – он чуть наклонил голову, будто прощаясь. – Только осторожно, деточка, у Виталия Андреевича сложная карма.

Деточка?

Я смотрела на него и никак не комментировала его реплику. Просто смотрела. Ровно, спокойно, не отводя взгляда.

Он ждал реакции, смущения, наверное, или вопроса, или хоть чего-то, по чему можно прочитать человека.

Не дождался.

– Всего доброго, – сказала я.

Улыбка осталась на его лице, а вот глаза перестали улыбаться.

– Всего доброго, Светлова.

Он ушел, я слышала его шаги по коридору, все такие же неторопливые, уверенные. Потом тишина.

Я выдохнула. Медленно, почти бесшумно.

Деточка. Сложная карма. Он сказал это так, будто делал мне одолжение. Предупреждал или проверял.

Я не знала зачем, но знала одно: этот человек из документа в Росреестре, из темного угла истории участка, который я раскопала три месяца назад. И он здесь, в офисе, говорил с Громовым, как со старым знакомым.

Это не случайно. Ничего из этого не случайно.

Антон зашел ко мне через двадцать минут. Без предупреждения, просто открыл дверь и встал на пороге.

– Кравец с вами говорил? – спросил он.

– Да. Представился, сказал, что старый знакомый Виталия Андреевича.

– Что еще?

– Что у нашего босса сложная карма, – я вскинула брови. – Вы хотите узнать, испугалась ли я?

Антон помолчал.

– Нет. Хочу узнать, что вы об этом думаете.

Антона всегда спрашивал то, что хотел спросить, без обходных маневров.

– Думаю, что это имя я уже видела. В архивном документе по Северной гавани.

Выражение лица Антона не изменилось, но он совсем немного прищурился.

– Помните, что сказал Громов Виталий Андреевич тогда?

– Не ищите пока.

– Правильно.

– Антон, – я сложила руки на столе, потому что все же волновалась. – Этот человек опасен?