Провинциалка для босса

Антон долго, дольше нужного помолчал.

– Он сложный человек. С серьезными интересами.

– Это не ответ на мой вопрос.

– Это все, что я могу сказать.

И мы оба понимали, что он сказал больше, чем собирался, и меньше, чем знал.

– Ладно. Спасибо.

Он кивнул и вышел. Я повернулась к монитору, на экране был открыт договор, который я правила до появления Кравца. Я смотрела на него и ничего не видела.

Сложный человек с серьезными интересами. И Громов, который сидел перед ним с каменным лицом. И документ две тысячи пятого года. И фраза: не ищите пока.

Пока – значит, есть момент, когда нужно будет искать. Значит, это незакрытая история, она открытая, она продолжается, и я уже каким-то образом в ней. Вопрос только в том, насколько глубоко.

Громов вызвал меня в конце дня. Не через Антона, а сам позвонил на внутренний. Коротко: зайдите. Я зашла.

Он стоял у окна. Питер за стеклом был вечерним, майским, живым. Он на него не смотрел.

– С вами говорил Кравец, – сказал он утвердительно.

– Да.

– Что сказал?

– Представился, назвал себя вашим старым знакомым, сказал, что у вас сложная карма. Назвал меня деточкой.

Что-то в лице Громова дрогнуло. Едва заметно, как всегда.

– И?

– И я пожелала ему всего доброго.

– Вы не испугались.

– Нет.

– Почему?

Я подумала секунду.

– Потому что я не знала еще, кто он. Теперь знаю больше, и теперь, наверное, стоило бы бояться, но все равно не боюсь.

– Почему теперь не боитесь?

– Потому что бояться, значит отступать. А я не собираюсь никуда отступать.

Он смотрел на меня долго, этим своим взглядом, от которого хочется или выйти, или остаться навсегда. Третьего не дано.

– Виталий Андреевич, – решилась я на вопрос. – Кто он вам?

Молчание. Длинное, плотное. Громов отвернулся к окну и смотрел на Питер. Я ждала.

– Человек из той жизни, – сказал он, наконец. – В которую вам не нужно заходить.

– Я уже зашла. Три месяца назад. Когда нашла его имя в архиве.

Он обернулся, посмотрел на меня, быстро и остро. Я не поняла, что именно он искал в моем лице, но что-то искал.

– Тогда будьте осторожны, – сказал он тихо.

– Буду. Но вы мне расскажете? Когда-нибудь?

Долгое молчание. Такое, что я начала думать, что зря спросила. Слишком много. Слишком рано.

– Когда-нибудь.

Не да, не обещание, просто когда-нибудь. Мне хватило. Значит и правда, расскажет.

Я почти вышла из кабинета, когда Громов окликнул меня.

– Карина.

Я остановилась, сердце, как всегда, когда он называет меня по имени, взяло стремительный разбег.

– Да?

– Вы сказали ему «всего доброго».

– Да.

– Это было правильно. Не потому, что вежливо, потому что не дали ему ничего. Он пришел смотреть, вынюхивать, искать верную реакцию на него. Вы не дали ему ничего из этого.

Я стояла у двери, и мне так приятно было слушать от него похвалу, что непременно захотелось сделать еще что-нибудь правильное. Но вместо этого я просто сказала:

– Спокойной ночи, Виталий Андреевич.

– Спокойной ночи.

Я вышла, в лифте прислонилась к стене и закрыла глаза.

«Из той жизни, в которую вам не нужно заходить».

Я уже зашла, и мы оба это знаем. Вопрос только в том, как далеко я готова идти? И готов ли он позволить мне это?

Глава 13

Громов

Пять утра. Каменный остров просыпается медленно. Я люблю это время. Варю себе кофе, смотрю в окно, никого вокруг нет, тишина, только я и мои мысли.

Сегодня думаю о ней. Снова. Это стало привычкой, которую я не собирался укоренять. Просто в какой-то момент обнаружил, что часто думаю о ней, особенно, когда остаюсь один и не занят работой.

Не нравится мне это. Совсем не нравится.

Но я честный человек, по крайней мере с собой, поэтому да, я умаю о Карине, думаю каждое утро, иногда ночью, иногда посреди совещания, когда должен думать о сметах.

И это становится проблемой.

Она появилась в апреле. Маленькая, светловолосая, с хвостом и в сером пиджаке. Смотрела прямо, это я заметил сразу. Большинство новых сотрудников так не смотрят, опускают глаза, изучают пол, делают вид, что очень заняты бумагами. Она нет. Она не боится.

Я поинтересовался у Антона, кто она, а потом долго убеждал себя, что это был лишь профессиональный интерес, проверял сотрудников, держал руку на пульсе. И все.

Врал себе. Знаю.

Профессиональный интерес не заставляет замечать, как человек поправляет волосы, как хмурится над документом, как пьет кофе стоя, торопливо, потому что некогда присесть.

Я замечал. Все это замечал.

Она красивая и это факт, а я привык работать с фактами. Когда думает, чуть прищуривается, когда не согласна, поджимает губы, на секунду, прежде чем сказать. Я это выучил наизусть. Сам не заметил как.

Мне сорок пять лет, и я не мальчик, который краснеет от красивого лица, но когда она стоит рядом, я ее чувствую. Ее тепло, запах волос, движение. Чувствую опытной кожей и не хочу отпускать. Это не романтика, это физиология. Я мужчина, она женщина, и между нами есть то самое живое и острое, но чертовки неудобное. Из-за разницы в возрасте.

Я бы мог с ней поступить, как десятком других женщин: на одну ночь, может на две или пока не надоест, отношения ради секса, не ради друг друга, но с ней, почему-то так не хочется, с ней так нельзя.

На последнем совещании она сидела напротив, говорила про какой-то договор, четко, по делу, я слушал или делал вид, что слушал. На самом деле смотрел на ее руки, как держит ручку, как листает папку.

Потом поймал себя на этом. Разозлился. На себя. Сосредоточился на договоре. Помогло минут на десять.

Кравец сегодня назвал ее деточкой.

Антон передал. Я слушал и думал: если бы он сделал это при мне, разговор закончился бы иначе. Не потому, что она моя сотрудница, не потому что ответственность работодателя. Потому что – нельзя.

Вот тут я остановился. Сам себя остановил.

Потому что нельзя – это уже не профессиональная реакция. Это другое. Это когда сжимается внутри при мысли, что кто-то смотрит на нее, как на мелкую помеху, как на деточку, которую можно напугать и убрать.

Не уберут. Я не позволю. В этот раз не позволю.

– Ты знаешь ее адрес? – спрашиваю Антона и понимаю, что давно знает.

– Да.

– Камера на подъезде?

– Проверил. Есть и рабочая.

– Подключись.

Антон получил инструкцию, не спросил зачем, знает меня двенадцать лет, но взглядом дал понять, что понимает больше, чем я позволяю окружающим. Промолчал. Умный парень.

Вечером сижу у окна. Темно. Тихо.

Восемь лет я жил без того, чтобы кто-то занимал мои мысли. Были женщины, редко, ненадолго, без последствий с обеих сторон, но ни одна не осталась в моих мыслях.

Карина остается. Это меня беспокоит. Серьезно беспокоит.

Не потому, что она молодая, двадцать два года… я понимаю разницу. Не потому, что работает у меня, это решаемо. Беспокоит другое. Хотя и это тоже мешает, но, черт возьми, можно закрыть глаза.

Я боюсь, что она станет важной. Что я позволю ей стать важной.

А важных людей теряют. Это я знаю точно. Лично. Теряют с конкретной датой и местом: ноябрь, Приморское шоссе.

Наташа была важной для меня, самым важным человеком в моей жизни, и это стоило ей жизни, прямо или косвенно, доказать невозможно, но я знаю. Я всегда знал.

Поэтому восемь лет рядом никого важного. Осознанно, согласно принятого решения, чтобы больше не терять, чтобы больше не быть причиной чьей-то смерти.

И вот Карина. Приехала из Перми с рюкзаком, ошиблась дверью в первый день, нашла документ, который не нашел никто, смотрит прямо, не боится меня, тянется, цепляет закостенелые струны души и заставляет меня посмотреть дальше собственного офиса.

Встаю, иду на кухню, наливаю воды и пью.

Смотрю на фотографию Наташи на полке. Она смеется, громко, запрокинув голову. Наташа никогда не смеялась тихо.

Карина смеется иначе. Редко, когда смеется, получается тихо и тоненько, как птичка. Я видел это два раза и оба раза запомнил.

Ложусь в час ночи. Темнота. Тишина. Каменный остров не шумит, здесь всегда тихо. Это я и выбирал когда-то.

Лежу и думаю не о суде, не о Кравце, а о том, что она сейчас в коммуналке на Лиговском в маленькой комнате с окном во двор-колодец. Я не был там, но уже знаю адрес, знаю район и вполне могу представить, как внутри.

Сильная, упрямая, прямолинейная, не гнется. Ошиблась с договором, признала без оправданий, Кравец навел страх, знаю, что точно пытался, она не показала, что испугалась. Я даю сложные задания, делает, не жалуется, не просит помощи лишний раз.

И при всем этом она невероятно мягкая и чуткая, и я хочу это будить в ней все чаще. Молодая, живая, каким-то образом трогает меня так сильно глубоко, как никто за восемь лет. Хочу это все для себя, не для других, чтобы только при мне такая.

Вот это совсем плохо. Переворачиваюсь на другой бок и закрываю глаза, но мысли закрыть не получается.

Она сотрудник, ей двадцать два, у меня темное прошлое, живой враг и привычка закрываться, когда кто-то становится важным. Я причиню ей боль, не потому, что захочу, просто так получится. Так всегда получается.

Говорю себе все это, но все равно засыпаю с мыслями о ней. Ладно, думать можно, думать – это не шаг навстречу. Мне нельзя к ней приближаться близко и ее пускать нельзя.

Завтра в девять она придет в офис.

Это, пожалуй, единственное утешение на сегодня.

Глава 14

Карина

О командировке я узнала в пятницу утром.

Антон положил на стол распечатку: маршрут, объект, время выезда. Выборг, коттеджный поселок, встреча с местным земельным комитетом в понедельник. Выезд в воскресенье вечером.

– Кто едет? – спросила я.

– Громов Виталий Андреевич. Вы. Я.

Трое. Машина. Несколько часов дороги. Ночь в чужом городе.

Я посмотрела на распечатку еще раз, как будто там могли появиться дополнительные участники поездки.

Не появились.

Выехали в воскресенье в шесть вечера.

Машина большая, темная. Антон за рулем, я устроилась на заднем сиденье справа, у окна, Виталий сел слева. Между нами полсиденья и молчание.

Нормальное молчание, рабочее. Я открыла папку с документами на планшете, он достал бумажные листы. Мы работали и не разговаривали.

Все правильно. Все как надо.

За Зеленогорском стемнело. Дорога шла вдоль залива, я видела воду краем глаза, темную, тихую. Антон включил музыку, совсем тихо, фоном, я отложила работу, Виталий тоже убрал бумаги и посмотрел в окно.

Я зависла на его профиле в темноте, резком, серьезном, гладковыбритом, а затем заставила себя отвернуться.

И в этот момент его рука легла на мою.

Не взяла, а именно легла. Покровительственно, уверенно, как кладут руку, чтобы показать принадлежность. Его пальцы накрыли мои, все сразу и плотно. Сжали один раз, остались так и окутали своим теплом.

Я не двигалась, физически не могла. Что-то замкнуло между мозгом и телом, и тело просто перестало слушаться команд. Я сидела и чувствовала его руку на своей, а еще тепло, которое шло от его ладони вверх до самого плеча и дальше куда-то внутрь, к сердцу, где сразу стало жарко и трепетно одновременно.

Сердце, оно не колотилось, нет, оно как будто остановилось на секунду, а потом пошло медленнее обычного, словно боится показать себя и спугнуть момент.

Я смотрела в окно, он смотрел в свое. Антон вел машину. Музыка тихая. Дорога на Выборг длинная.

Его рука не двигалась, просто держала мою, и я вдруг отчетливо поняла, что не хочу, чтобы он убирал ее. Не сейчас. Никогда.

От этой мысли стало еще жарче, и я даже заволновалась

Мы ехали молча, долго, может час, может больше, я потеряла счет времени, считала только удары сердца и наслаждалась теплом его руки.

Мы не смотрели друг на друга, но между нами происходило то тихое, которое без слов и настоящее.

Когда машина въехала в Выборг и притормозила на первом светофоре, он убрал руку. Просто убрал, как будто ничего не было. Я медленно выдохнула. Первый раз за час.

Рука почувствовала холод там, где только что было тепло. Это было почти больно.

Гостиница маленькая, каменная, но очень уютная. Антон разобрался с ключами. Мне достался номер на втором этаже: кровать, стол, окно с видом на черепичные крыши. Я поставила сумку на пол и засмотрелась в окно.

В мыслях его шаг, впервые такой открытый. Это глупо, я знаю, это просто рука, просто прикосновение, и все. Но мне нравилось вспоминать этот момент. Он грел душу.

В дверь постучали. Это был Антон.

– Виталий Андреевич приглашает на ужин. Ресторан в двух кварталах. Через двадцать минут.

Все правильно, мы приехали поздно, голодные, нужно поужинать. Это просто ужин. Я достала единственное платье, которое взяла, темно-синее, простое, с длинными рукавами. Не для ресторанов, но другого не было.

Ресторан был маленьким, деревянные столы, живые свечи, запах можжевельника и чего-то мясного с кухни. Почти пустой.

Виталий уже был за столом, встал, когда я подошла. Я не ожидала. Никогда не ожидаю от него простых человеческих жестов. Он всегда для всех держится со мной отстраненно, но не сегодня.

Официант принес меню. Виталя его не открыл.

– Вы голодны? – спросил он.

– Да.

– Доверяете выбрать?

Я посмотрела на него и подумала лишь секунду.

– Конечно.

Он что-то сказал официанту, негромко, я не расслышала. Официант кивнул и ушел. Виталя отложил меню и повернулся ко мне.

– Устали?

– Нет. Мы сейчас не на работе?

– Нет, – покачал головой Громов и чуть прищурился.

– Тогда можно без Виталия Андреевича? – не знаю, откуда у меня столько смелости, но рука в машине явно сыграла не последнюю роль.

Что-то в лице Витали изменилось, стало мягким, расслабленным.

– Можно, – кивнул он и улыбнулся уголком губ.

А у меня в груди теплая патока разлилась по сердцу. Глупо, наверно, он просто разрешил называть его по имени, а у меня уже такая реакция. Хотя как иначе, когда до сегодняшнего вечера он делал все, чтобы не приближаться ко мне ни шаг ближе.

Принесли еду. Что-то с олениной, с можжевеловым соусом, с хлебом, который еще теплый. Вкусно.

Мы ели, говорили, Виталя спрашивал про Пермь, про детство, про то, как я оказалась на юридическом. Слушал, уточнял, по-настоящему и с любопытством.

А я насмотреться на него не могла. Сейчас он другой, не такой, как на совещаниях, не пугает, не морозит взглядом, не давит присутствием. Сейчас он настоящий и почти открытый.

Потом он наполнил мой бокал вином. Поднялся, потянулся с бутылкой, а его другая рука оказалась рядом с моей на столе. Он не убрал ее сразу. Она лежала рядом, но не касаясь.

Я смотрела на эти две руки, его большую и темную, мою маленькую и думала, что еще чуть-чуть, и я сама накрою его руку своей. Сама. Первой.

Удержалась. Испугалась. Я совсем несмелая.

После ужина вышли на улицу. Мы шли рядом, потом он взял меня за руку. Просто взял, без предупреждения, без вопроса, просто его рука нашла мою в темноте и взяла. Крепко, уверенно, и я почувствовала посыл, защиту, намерение, безмолвное обещание.

Мы шли по улице к гостинице, где-то играла музыка, финская, медленная. У маленького киоска Виталий внезапно остановился.

– Мороженое? – спросил он. Серьезно, как спрашивает про рабочий вопрос.

Я посмотрела на него, на этот маленький советский киоск посреди ночного Выборга и на его серьезное лицо.

– Да, с удовольствием, – улыбнулась я.

Он купил два стаканчика. Ванильных. Протянул мне один. Мы стояли у киоска и ели мороженое в темноте и это было так неожиданно-обычно, так по-человечески, что у меня перехватило горло.

Виталий Громов, владелец строительной империи, ест мороженое у ночного киоска в Выборге и держит мою руку.

Жизнь – странная вещь.

К гостинице мы подошли, когда стрелки перевалили за полночь. Мы стояли у входа, старый каменный фасад, один фонарь над дверью и тишина.

Я собиралась сказать спокойной ночи.

Он не дал.

Повернулся ко мне, и я увидела его лицо вблизи, в свете того одного фонаря. Он смотрел на меня, как смотрят, когда хотят и не позволяют себе, когда борются с желанием и проигрывают.

Я поняла, что сейчас будет. За секунду до того. как случилось.

И не отступила.

Его рука поднялась, медленно, как всегда у него, без спешки и коснулась моего лица. Ладонью, теплой, большой. Просто держал секунду, смотрел, потом наклонился. Когда его губы коснулись моих, я перестала думать и дышать тоже.

Это единственное точное описание. Просто перестала все. Мысли, слова, осторожность, вся эта броня, которую я носила месяцами, все исчезло. Осталось только это: его губы, теплые и уверенные, его рука на моей щеке, булыжники под ногами, запах залива.

Сердце, оно билось так, что я его слышала. По-настоящему слышала, в ушах, в висках, в кончиках пальцев. Громко, неровно, ненормально громко для ночной тишины.

Он целовал меня неторопливо, нежно, глубоко, с той сдержанной силой, которая была во всем, что он делал, как человек, который, если уж решил, то до конца.

Я держалась за его пальто обеими руками, иначе бы упала, не потому, что слабая, а потому что ноги перестали быть опорой. И растворялась в этой долгожданной ласке.

Он почувствовал это, как я еле держусь, его рука скользнула с щеки на затылок, притянула чуть ближе, другая легла на поясницу, надавила, вжала меня в него.

Мне, кажется, я даже тихо застонала, но скорее всего, показалось, потому что я стонала про себя.

Когда он нехотя отстранился, я не сразу открыла глаза. Стояла и дышала.

– Карина, – позвал он тихо.

Мое имя его голосом – рай для ушей. Я открыла глаза.

Он смотрел на меня близко и серьезно. В его взгляде не было сомнения, только уверенность и теплая, говорящая обо всем поволока.

– Идем, – чуть улыбается он. – Поздно уже, не выспишься.

Я механически кивнула и пошла за ним, рука в руке, он ведет, я иду следом.

Он довел меня до двери моего номера и остановился.

– Спокойной ночи, – Громов нежно погладил меня по щеке и посмотрел так, словно запоминал каждую черточку.

– Спокойной, Виталя.

Глаза в глаза лишь на секунду, затем зашла в свой номер. Нет, не зашла, сбежала, спряталась.

И прислонилась к двери спиной.

Я стояла и не двигалась, чувствовала спиной дверь, как все еще неровно бьется сердце, все еще слишком громко и тормозить не собирается.

Его губы, его рука на затылке, ладонь на пояснице, туман в глазах.

Я закрыла глаза и слушала себя изнутри. Приняла решение, резко оттолкнулась от двери, развернулась и открыла ее.

Коридор пустой, тихий, его дверь дальше, закрытая. Я стояла в дверях своего номера и буквально держалась за косяк.

Пойти или не пойти?

Постучать в его дверь, и что? Что я скажу? Что я хочу? Что я думала об этом всю дорогу от Питера, все время в ресторане, все время, пока он держал мою руку.

Он знает. Он точно знает все и без меня. Знает и оставил выбор. Не надавил, потому что тогда я бы сразу сдалась.

Я стояла и не могла сдвинуться с места. Ни туда, ни обратно.

Коридор был пустым, тихим, дверь его номера закрытой, а я, наконец, сдвинулась с места и тоже закрыла свою.

С той самой нужной стороны.

Г