Провинциалка для босса

– За другой жизнью. Звучит банально, я знаю.

– Нет, – качает головой Громов и чуть вскидывает брови. – Не банально.

И говорит он это так, словно понимает меня. Интересно, а откуда он сам? Что было до всего этого? До башни на Петроградской и ресторана с видом на канал?

Не спросила, потому что не время.

Мы ели, я не запомнила, что именно, что-то с рыбой, потом что-то с ягодами. Все было вкусно и тихо, и я понемногу переставала чувствовать себя воробьем в оперном театре. Не потому что стала своей, просто потому, что он разговаривал со мной как с человеком, а не как с подчиненной на ужине из вежливости.

Он спрашивал про учебу, про то, почему юридический. Я отвечала. Один раз спросила сама: про объект, про то, как давно заморожена стройка. Он ответил коротко, но ответил.

Когда официант убрал тарелки, Громов чуть подался вперед, совсем немного, но расстояние между нами сократилось. Я это заметила.

– Есть разговор, – он смотрел мне в глаза. – Должность главного юриста сейчас вакантна. Вы это знаете.

– Знаю.

– Я хочу предложить ее вам.

Тишина. Мойка за окном. Свеча между нами. Его спокойный взгляд.

Я думала, что скажу что-нибудь умное или хотя бы связное. Не получилось.

– Я... – я остановилась и начала снова. – Я помощник юриста, у меня меньше года практики.

– Я знаю ваше резюме.

– Тогда вы понимаете, что это нестандартное решение.

– Все мои решения нестандартные, – в его голосе не было самодовольства, просто факт. – Семенов проработал у меня четыре года и не нашел того, что вы нашли за три дня. Дело не в опыте, дело в том, как человек думает.

Я смотрела на него, он смотрел на меня. Ровно, спокойно, как смотрит человек, который уже принял решение и просто сообщает о нем.

Предложение, от которого не отказываются, зарплата главного юриста в такой компании – это другая жизнь. Буквально. Это снять нормальную квартиру, это помочь маме, это доказать себе, что не зря приехала.

И все равно что-то во мне осторожничало.

– Почему я? – спросила я. – Честно.

Он помолчал, а потом все же ответил:

– Потому что вы поехали в архив сами.

Вот и все. Так просто.

Я почувствовала, как внутри разливается тепло, но не от предложения, а от смысла фразы. Он заметил не результат. Он заметил, как я работаю.

– Мне нужно подумать, – сказала я.

Он кивнул.

– Сколько?

– До утра.

– Хорошо.

Я знаю ответ, конечно, знаю, но я все равно скажу утром, потому что решения, которые меняют жизнь, не принимают в ресторане с видом на канал, с бокалом хорошего белого вина и этим человеком напротив.

В таких условиях слишком легко сказать да по неправильным причинам.

Глава 7

Официант принес десерт, я не заказывала, но он появился. Что-то шоколадное, темное, с малиной. Мы ели молча.

Потом официант налил еще вина, мне совсем чуть-чуть, я не просила, он просто налил. Громов что-то сказал ему коротко, и тот отошел.

– Вы любите Питер? – спросил Громов вдруг.

Я посмотрела в окно. Мойка блестела под фонарями, мост вдали, старый, каменный.

– Еще не решила, – я говорила честно. – Он большой, я пока не понимаю его.

– Он не дается сразу, – кивает Громов. – Ему нужно время.

– Вы давно здесь?

– Всю жизнь.

Всю жизнь. Значит, он отсюда, значит, эти крыши, эта вода, этот серый апрель, все это его с детства. Интересно, каким он был ребенком? Таким же немногословным? Таким же, от которого меняется давление в комнате?

Скорее всего, нет. Никто не рождается таким, это делает жизнь.

Интересно, какая у него была жизнь? Я не спросила, снова, но он, кажется, что-то почувствовал в моем молчании, посмотрел на меня чуть дольше обычного.

– Вы хотите о чем-то спросить?

– Нет, – тут же говорю я.

– Лжете.

Это было так неожиданно прямо, что я засмеялась. Тихо, почти беззвучно. Сама не ожидала.

– Да, – призналась я. – Но не спрошу.

– Почему?

– Потому что не время.

Он смотрел на меня несколько секунд и что-то для себя решал.

– Хорошо.

И снова это слово «хорошо». У него оно звучит как-то по-особому, как финальная точка, которая при этом оставляет место для продолжения.

Когда мы выходили, официант подал мне пальто. Я потянулась к нему, но Громов оказался ближе. Взял пальто из рук официанта и подержал, молча, просто подержал, пока я надевала.

Я не знала, куда смотреть, смотрела прямо перед собой. Никто никогда не помогал мне надеть пальто. Не Артем, не кто-то еще. Это такая маленькая, старомодная вещь, глупо, что она меня задела. Но задела.

На улице было холодно, мойка дышала сыростью, фонари отражались в воде длинными оранжевыми полосами.

– Машина вас отвезет, – говорит Громов.

– Я доеду сама.

– Уже поздно.

– Виталий Андреевич, – я посмотрела на него прямо. – Я два года добиралась домой ночью из Перми. Я справлюсь.

– Хорошо, – кивает мужчина и больше не настаивает.

Я уважаю людей, которые умеют остановиться, которые давят ровно до той черты, где начинается чужое решение, и не переходят ее.

Он умел. Я пошла к метро, на углу оглянулась, не знаю зачем. Он все еще стоял у входа в ресторан и смотрел мне вслед.

Я отвернулась и пошла быстрее. Сердце стучало не в ритм. Снова. Я уже почти перестала удивляться этому.

Дома я позвонила маме. Поздно, почти в одиннадцать, она не спала, никогда не спит, пока я не позвоню.

– Карина! Ты где была?

– На ужине. По работе.

– В такое время?

– Мам, это нормально. Меня предложили повышение.

– Как повышение?

– Главный юрист компании, – я легла на кровать, уставилась в потолок. – Это большая должность и большая зарплата.

– Господи, – она помолчала. – И что ты?

– Думаю до утра.

– А что тут думать?

Я улыбнулась.

– Мам. Много чего.

– Ты справишься. Я же знаю тебя.

– Спасибо, мам.

– Ешь нормально там. И спи.

– Да. Спокойной ночи.

Я положила трубку, лежала и смотрела в потолок.

За окном Питер шумел тихо и привычно, а двор-колодец собирал звуки и держал при себе.

Главный юрист. Это страшно, это очень ответственно. Я молодая, у меня мало опыта, я недавно в городе, я не знаю еще половины того, что нужно знать.

И все равно. Все равно что-то во мне уже знало ответ. С того момента, как он сказал: потому что вы поехали в архив сами.

Я закрыла глаза. Утром скажу «да», а сейчас просто полежу и подумаю о том, как он стоял у ресторана и смотрел мне вслед. Просто полежу. Это же можно?

Утром я сказала «да».

Не Громову лично, он был на совещании, Антону, который снова возник у моего стола ровно в девять.

– Ваш ответ?

– Да.

Антон кивнул, развернулся и ушел. Никакого поздравления, никаких эмоций, просто принял информацию и унес.

Лена, которая все слышала, схватила меня за руку.

– Ты согласилась!

– Согласилась.

– Карина!

– Тихо, – сказала я, хотя сама улыбалась. – Это просто работа.

– Это не просто работа! – она все-таки понизила голос, но в нем было столько восторга, что стало немного теплее. – Ты понимаешь, что теперь будешь на совещаниях с ним? Постоянно?

Я это понимала. Именно поэтому улыбалась и одновременно немного боялась.

Кабинет мне дали через два дня. Маленький, в торце коридора, с одним окном и видом на внутренний двор. Не панорама двадцатого этажа, конечно, но мой, первый в жизни.

Я положила на стол блокнот, ручку и фотографию: я и мама на даче, мы смеемся, щуримся от солнца. Больше ничего личного не было, но этого хватало.

Я главный юрист. Просто обалдеть можно.

Первую неделю я почти не видела Громова. Он был, это чувствовалось по тому, как менялась атмосфера в офисе в зависимости от того, на каком этаже он находился, но лично не пересекались. Я разбиралась с делами, изучала портфель, встречалась с командой.

Вторая неделя началась с совещания. На этот раз я сидела за столом, а не у стены.

Это было другое ощущение. Совсем другое. Я раскрыла папку, приготовила блокнот, старая привычка, даже когда есть ноутбук, и почувствовала взгляды. Несколько человек смотрели на меня с любопытством, кто-то с легким недоверием. Я самая молодая за этим столом. Самая новая. И теперь главный юрист.

Ничего. Не первый раз доказывать.

Громов вошел последним, сел во главе стола, обвел взглядом комнату, и на секунду этот взгляд задержался на мне. Не долго, меньше секунды, но я почувствовала это всеми своими внутренними индикаторами.

Совещание началось, я работала, слушала, делала пометки, один раз выступила с коротким комментарием по юридической стороне одного из договоров. Меня выслушали. Громов кивнул. Продолжили.

Маленькая победа, но моя.

После совещания он попросил меня остаться. Все вышли, осталась я, он и тишина переговорной, которая вдруг стала очень заметной.

Он не сел, стоял у окна в той же позе, что в кабинете в первый раз. Смотрел на улицу, а я ждала.

– По договору с Невским подрядчиком, – сказал он, наконец. – Ваш комментарий про форс-мажорную оговорку. Разверните.

Я открыла папку и нашла нужный лист.

– В текущей редакции форс-мажорная оговорка сформулирована слишком широко. При желании подрядчик может признать форс-мажором почти любую задержку поставок. Если хотите защиту, нужно сузить до конкретного перечня обстоятельств и добавить уведомительный срок.

– Сколько времени займет переработка?

– Один день. Может, два, если подрядчик будет возражать.

– Сделайте сегодня.

– Хорошо.

Я начала закрывать папку, он все еще стоял у окна, но теперь обернулся. Смотрел на меня.

– Как вам новый кабинет?

Неожиданный вопрос. От него.

– Хороший, – сказала я. – Маленький, но мой.

Что-то в его лице, совсем чуть-чуть, стало мягче.

– Хорошо, – сказал он и снова отвернулся к окну.

Разговор окончен. Я вышла, но в коридоре почему-то думала не о договоре с подрядчиком, а о том, как он спросил про кабинет. Наверно, просто из вежливости. Или не просто так?

Я запрещала себе думать об этом дальше, но получалось не очень. Главное, не придумать себе того, чего нет. Еще хуже в это поверить.

Глава 8

Поздно в пятницу я задержалась в офисе.

Договор с подрядчиком я сделала еще в среду, но появилось новое: претензия от субарендатора по одному из коммерческих объектов, срок ответа через три дня, материалов на полтора часа работы. Я решила закрыть сегодня, чтобы не тащить на следующую неделю.

Офис опустел к семи, потом к восьми исчезли последние трудоголики. Уборщица прошла по коридору, заглянула ко мне, я кивнула, что все нормально, и она ушла. Стало очень тихо, только гул компьютера и далекий город за окном.

Я люблю такие вечера, когда никого нет и можно думать только работой, без фонового шума чужих разговоров. В Перми я так сидела в библиотеке на последнем курсе. Казалось, именно тогда думалось лучше всего.

Около девяти я откинулась на спинку кресла и потерла глаза. Претензия была почти готова, осталось сформулировать финальный абзац.

Я встала, чтобы размяться, прошлась по кабинету, потянулась, подошла к окну. Двор внизу был пустым и темным, только один фонарь горел, и в его свете кружились редкие снежинки, последние, апрельские, которые тают раньше, чем долетают до земли.

Я не услышала, как открылась дверь.

– Вы еще здесь?

Я обернулась резко. Он стоял в дверях моего кабинета, пиджак снят, а рукава рубашки закатаны до локтей. Я никогда не видела его таким, без пиджака он выглядел иначе, не менее собранно, но как-то мягче, что ли. Человечнее.

Я сглотнула.

– Задержалась, – наконец, выдавливаю из себя. – Претензия по Лесному проспекту.

– Срок послезавтра.

– Я знаю. Хотела закрыть сегодня.

Он смотрел на меня секунду, потом вошел. Не спрашивал разрешения, просто вошел и подошел к столу. Я стояла у окна и следила за ним взглядом.

– Можно? – он кивнул на экран.

– Да.

Громов наклонился над столом и читал. Я смотрела на его профиль: резкий, четкий, с той самой сединой на висках, которую я заметила еще в первый день. Вблизи она была другой, не старящей, просто факт. У молодых же тоже может быть седина, как факт?

Не смотри так, это неприлично. Я отвела взгляд, посмотрела в окно.

– Хорошо, – сказал он. – Последний абзац можно короче. Уберите правовое обоснование в приложение, оставьте только вывод.

– Поняла.

Он выпрямился, и вот тут, я не знаю, как это получилось, мы оказались очень близко. Я делала шаг от окна в тот момент, когда он выпрямлялся. Просто неловко. Просто не рассчитала.

Между нами было, наверное, двадцать сантиметров. Может, меньше.

Я не дышала. Просто не дышала, и все. Это было физически невозможно, дышать, когда он так близко, когда я чувствовала тепло от него и видела вблизи эти темные глаза, которые смотрели прямо на меня. Без холода, который обычно в них был. Без дистанции. Просто смотрели.

Я не знаю, сколько это длилось. Может, секунду. Может, три. Время вело себя странно.

Он первым опустил взгляд на мою руку, которая лежала на краю стола. Совсем рядом с его рукой. Он не убрал свою руку. Я не убрала свою.

Это было так мало, просто две руки рядом на столе. Никакого прикосновения, никаких слов, но что-то в воздухе между нами сжалось и стало другим. Да, поменялось давление.

– Карина, – сказал он тихо.

Мое имя, просто мое имя, больше ничего, но так, как он это произнес: негромко, почти осторожно, как будто пробовал на вкус, у меня что-то оборвалось в груди. Хорошо оборвалось. Как натянутая струна, которую, наконец, отпустили.

– Да, – сказала я тихо.

Он поднял взгляд, смотрел на меня, на мое лицо, на мои глаза, потом на долю секунды ниже. На губы. И сразу обратно.

Я чувствовала каждый миллиметр этого взгляда. Кожей. Как будто он касался, не касаясь.

Я не отступила. Я должна была отступить, это было бы разумно, правильно, безопасно, но я стояла и смотрела на него, и думала только одно: не уходи, еще немного, еще одну секунду.

Его рука сдвинулась. Самую малость, сантиметр, может меньше. Пальцы легли на мои. Не накрыли, не сжали, просто коснулись. Едва-едва.

Я не отдернула руку. Это был мой ответ.

Мы стояли вот так рука к руке, двадцать сантиметров между нами, снежинки за окном, и я не думала ни о чем. Ни о том, что он мой начальник, ни о том, что ему сорок пять, ни о том, что это неразумно, неуместно и, вообще, может плохо кончиться.

Я думала только: вот он, вот этот мужчина, и он касается моей руки.

И мне от этого не страшно. Мне от этого хорошо.

Он убрал руку первым. Чуть отступил, взял пиджак, который, оказывается, перекинул через соседний стул, когда вошел. Я только сейчас это заметила.

– Заканчивайте и идите домой, – сказал он.

Голос ровный, как всегда, как будто ничего не было. Но ведь было. Мы оба знали, что было.

– Хорошо, – тихо ответила я, и мой голос на удивление не задрожал.

Он пошел к двери, остановился на пороге и обернулся.

– Хорошая работа по договору с подрядчиком. Антон говорил, они пытались возражать.

– Пытались.

– И?

– Я объяснила, почему не получится.

Секундная задержка, потом тихо, почти неслышно он усмехнулся.

– Спокойной ночи, Карина.

– Спокойной ночи, Виталий Андреевич.

Дверь закрылась, я простояла у стола, наверное, минуту. Просто стояла и смотрела на свою руку, на то место, где были его пальцы. Затем села за стол, открыла документ, написала финальный абзац, короткий, как он и сказал, только вывод. Получилось лучше, чем было.

Я сохранила файл и долго смотрела в экран, думая о его руке, о том, как он произнес мое имя, о том, что между нами было двадцать сантиметров и это было неприлично близко.

Только это неправильно. Онмой работодатель, старше меня на двадцать пять лет. Я здесь без году неделя. Это все усложнит, это все запутает, это может стоить мне работы, которую я только получила.

Я думала обо всем этом и все равно улыбалась. В метро, в вагоне, я стояла, держась за поручень, и улыбалась в пол. Рядом стоял мужчина с пакетами, женщина с ребенком. Никому до меня не было дела.

Хорошо. Пусть так. Это только моя тихая радость, которая может выйти мне боком. Очень горьким боком.

Глава 9

В понедельник он вел себя как обычно. Ровный, холодный, немногословный. Совещание в десять, он сидел во главе стола, говорил четко и по делу, ни разу не посмотрел на меня дольше, чем на любого другого. Я отвечала на его вопросы по юридической части, он кивал, шел дальше.

Все как всегда.

Как будто пятницы не было. Как будто не было пустого офиса и снежинок за окном, и его пальцев на моих.

Я убеждала себя, что так лучше, что это правильно, что рабочая дистанция – это именно то, что должно быть между нами.

Убеждала и не верила себе ни секунды.

Лена заметила на третий день. Мы обедали вместе в маленьком кафе через дорогу, это стало привычкой за последние недели. Она болтала про какого-то из менеджеров, который снова напортачил с отчетом. Я слушала и думала о другом.

– Карина.

– Что?

– Ты меня не слушаешь.

– Слушаю. Менеджер, отчет, напортачил.

– Это было пять минут назад, – Лена отложила вилку. – Что случилось?

– Ничего.

– Карина.

Она смотрела на меня с тем выражением, которое я уже успела изучить: серьезно, без болтовни, очень проницательно.

– Ничего не случилось, – сказала я медленно. – Просто... думаю.

– О нем.

Это был не вопрос.

Я не ответила. Это тоже был ответ.

Лена вздохнула, взяла кофе и сделала глоток.

– Карина, я скажу тебе кое-что, только прошу, не обижайся.

– Говори уже.

– Он не такой человек, с которым бывает просто. Вообще, никогда не просто. Это все знают. Те, кто пробовал, – она покачала головой. – Это всегда заканчивалось не очень хорошо. Для них, не для него.

Я держала в руках стакан с водой и смотрела в стол.

Я знала, что она права. Умом знала. Он сложный, закрытый, с темным прошлым, которое я даже не начала понимать. Он мой начальник. Он старше меня на двадцать пять лет.

Все это правда.

– Я знаю, – тихо сказала я, и сердце болезненно сжалось.

– Тогда будь осторожна.

– Я очень постараюсь.

Лена кивнула и больше не говорила об этом, а вернулась к менеджеру и отчету.

Я была ей благодарна. И за предупреждение, и за то, что не давила.

Осторожность – это хорошо. Я умею быть осторожной. Просто с ним почему-то не очень получается.

В четверг вечером он снова задержался в офисе. Я узнала об этом случайно, охранник сказал, уходя с моего этажа, что Громов еще наверху. Я к тому моменту уже надела пальто и подошла к лифту.

Уходи, Карина. Просто уходи домой.

Я нажала кнопку двадцатого этажа.

Ну вот. Умница.

Дверь его кабинета была приоткрыта, и я постучала.

– Войдите.

Он сидел за столом, в окружении распечатанных схем: большие листы, чертежи, что-то архитектурное. Пиджак снят, галстука не было. При моем появлении он поднял взгляд.

– Светлова?

– Виталий Андреевич, – я остановилась у порога. – Я хотела спросить по претензии Лесного проспекта. Они прислали ответ, там есть один момент, который...

– Закройте дверь.

Я закрыла, подошла к столу, раскрыла папку, показала нужный абзац в их ответе.

Он читал, а я стояла рядом и чувствовала его близость так же остро, как в пятницу. Почти физически.

Двадцать пять лет разницы. Он мой работодатель. Это плохая идея.

Я все это помню. Честно.

– Они пытаются переложить ответственность на третью сторону, – сказал он. – Это не сработает.

– Я так и думала. Просто хотела подтвердить позицию.

– Подтверждаю, – он отодвинул папку и посмотрел на меня. – Это все?

Это было все, я должна была сказать «да» и уйти.

– Нет, – сказала я.

Он чуть приподнял бровь.

– Я хотела спросить про пятницу.

Тишина. Он смотрел на меня ровно, без выражения, но я не давала себе отступить.

– Что было в пятницу? – я собрала всю свою смелость и все же спросила. – Это было что-то или мне показалось?

Самый страшный вопрос, который я когда-либо задавала. Страшнее, чем любой экзамен, любое собеседование. Потому что здесь нельзя подготовиться. Здесь только ответ и все.

Он молчал долго. Я считала секунды.

Потом встал.

Он встал из-за стола и подошел ко мне. Медленно, не торопясь и остановился: близко, ближе, чем в пятницу.

– Это было что-то, – сказал он тихо.

Я выдохнула. Не знала, что задерживала дыхание, пока не опустошила легкие. Воздух, напряжение, страх, все смешалось в одну стихию и бушует внутри меня.

– И что теперь? – спросила я, но голос прозвучал тише, чем я хотела.

– Не знаю.

– Это честно.

– Я всегда честен.

Он стоял так близко, что я видела каждую деталь его лица, линию скулы, темные ресницы, которые как-то неуместно длинные для такого жесткого человека, морщину между бровями, которая не расправляется даже сейчас.

Я хотела ее потрогать, вот эту морщину, провести пальцем, но, конечно, не тронула.

– Это сложно, – сказал он, не объясняя, что именно.

– Я понимаю, – а что я еще скажу?

– У меня нет простых историй.

– Я не просила простую.

Что-то в его взгляде изменилось, совсем чуть-чуть, как будто что-то внутри, очень далеко внутри, сдвинулось с места, растопилось, стало мягче.

Его рука поднялась, медленно, очень медленно и коснулась моего лица. Тыльной стороной ладони он прикоснулся к щеке, к самому краю, там, где скула. Едва-едва. Теплее, чем я ожидала.

Я не двигалась, не дышала, стояла, чувствовала его руку на своем лице и думала, что если сейчас что-то скажу, все разрушу. Этот момент, этот воздух между нами, это все.

Поэтому молчала.

Он наклонился.

Чуть-чуть. На сантиметр. На два.

Его глаза были совсем близко, и в них не было холода, не было дистанции, в них было желание, совсем быстрое, еле уловимое, но я это заметила.

Чего он желает? Меня? Разрешить себе отношения, быть человеком, перестать быть одним? Или он не один? Я ничего о нем не знаю.

Но желание в глазах было и это делает его настоящим. Моим.

Его губы в сантиметре от моих. Глаза в глаза, затем на губы.

Всего один сантиметр.

Зазвонил телефон. Не мой, его, тот, что лежал на столе, рабочий, с коротким, резким сигналом, который он никогда не отключал.

Он не отстранился сразу. Секунду, еще одну стоял так же, потом закрыл глаза. Открыл. И отступил.

Взял телефон, посмотрел на экран, что-то в его лице стало другим, не жестким, но закрытым. Как дверь, которую закрыли тихо, но плотно.

– Мне нужно ответить.

– Да, – только и выдавила я из себя.

Мой голос звучал нормально, и это было маленьким чудом, но внутри бушевал пожар. Я взяла папку со стола и пошла к двери.

– Карина.

Я остановилась, но не обернулась. Сил смотреть в его глаза больше нет. Выть хочется.

– Это не конец разговора.

Я кивнула, не знаю, видел ли он, и вышла.

Глава 10

В лифте я смотрела на свое отражение. Щеки красные, глаза живые, слишком живые, волосы выбились из хвоста, я и не заметила когда.

Один сантиметр. Нас разделял один сантиметр.

И телефон.

Я не знала, смеяться или злиться. Остановилась на чем-то среднем: тихая внутренняя смесь острого разочарования и странного, почти болезненного нетерпения.

«Это не конец разговора».

Его слова я судорожно удерживала в голове, потому что грели. Грели и обнадеживали. На улице было темно и холодно, я шла к метро и не чувствовала холода.

Его рука на моей щеке, тыльной стороной ладони, осторожно, как будто я могу сломаться. Я не сломаюсь, он, кажется, это тоже знает, и все равно осторожно.

Вот это меня и убивает. Не сила, не уверенность, не то, как он входит в комнату и меняет в ней воздух. А это. Осторожность. Как будто я ему важна настолько, что он боится сделать неправильно.

Я спустилась в метро, встала у края платформы и смотрела на рельсы. Поезд пришел, двери открылись, и я вошла.

Один сантиметр. Я буду думать об этом сантиметре еще очень долго.

И о его голосе: это не конец разговора.

Нет. Это только начало.

И я не знаю, что меня пугает больше, что это началось или что я совсем не хочу, чтобы это останавливалось.

Той ночью я не звонила маме. Лежала на кровати и смотрела в потолок. За окном шумел редкий дождь. Коммуналка жила своей ночной жизнью: шаги, голоса, чья-то музыка в наушниках, просочившаяся сквозь стену.

Я думала о нем.

Не запрещала себе. Первый раз за все это время просто позволила думать.

Я думала о том, каким он бывает, когда никто не смотрит, когда стоит у окна и смотрит на Неву, когда читает чертежи, разложенные по всему столу. Когда произносит мое имя тихо, почти осторожно.