Клетка для огня

Я останавливаюсь. Смотрю на его спину. На его идеально сидящий пиджак. На его холодное, равнодушное лицо, которое он поднимает только для того, чтобы унизить меня.

— Позор, — повторяю я тихо. — Ты называешь это позором, отец? Ты продал меня, чтобы спасти свою шкуру. Ты продал меня, как мешок муки. И ты говоришь мне не позорить тебя?

Он поворачивается. Его глаза — карие, холодные, жестокие.

— Ты — моя дочь. Ты делаешь то, что я говорю. Это единственное, что от тебя требуется.

Я смотрю на него. Внутри меня — холодная ярость. Но я не позволяю ей вырваться. Я не буду кричать. Я не буду давать ему эмоций, которыми он сможет питаться.

— Ты прав, — говорю я тихо. — Я твоя дочь. По документам. Но сегодня я ухожу в дом другого мужчины. И с этого дня ты больше не сможешь решать, что мне делать. Ты продал меня, отец. И я запомню это.

Он сжимает челюсть. Я вижу, как его рука сжимается в кулак. Он хочет ударить меня. Прямо здесь, в холле, перед слугами. Но он не решается. Потому что знает — если он оставит синяк, Савелий Соколов увидит его.

— Ты думаешь, он будет защищать тебя? — шипит он. — Ты думаешь, он будет заботиться о тебе? Ты для него — игрушка. Такая же, как для меня. Только он может сломать тебя быстрее.

— Может быть, — говорю я. — Но я готова рискнуть. Потому что даже его холодный дом лучше, чем твой. Прощай, отец.

Я беру чемодан и выхожу из дома.

Солнце бьёт в глаза. Холодный ветер касается лица. Я делаю шаг вперёд, навстречу новой жизни.

Я не оглядываюсь.

Потому что знаю — если оглянусь, увижу его лицо. И, возможно, сломаюсь.

А я не хочу ломаться.

Я хочу выжить.

Я выхожу за ворота. Чёрный внедорожник стоит у обочины, двигатель тихо урчит. Мужчина в чёрном костюме открывает заднюю дверь и молча ждёт.

Я подхожу ближе. Делаю глубокий вдох.

И замираю.

Потому что на заднем сиденье сидит она.

Девушка. Светлые волосы распущены по плечам, на ней — смешной растянутый свитер с оленем и джинсы с дырками на коленях. Она улыбается мне так широко, будто мы знакомы сто лет.

— Привет! — говорит она звонко. — Я Алиса. Садись, не стой.

Я смотрю на неё. Потом на водителя. Тот пожимает плечами — мол, я здесь ничего не решаю.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, не двигаясь с места.

Мой голос звучит холоднее, чем я хотела. Но я не умею иначе. Я не привыкла, чтобы кто-то вот так врывался в моё пространство с улыбкой, будто мы давно знакомы.

— Хочу познакомиться с тобой, конечно! — она хлопает ладонью по сиденью рядом с собой. — Ты же будешь жить с нами. Я должна знать, кто поселился в нашем доме.

Я всё ещё стою. Сжимаю ручку чемодана. Внутри — растерянность. Она такая... громкая. Живая. Слишком близкая. Я не знаю, что с этим делать.

— Твой брат знает, что ты здесь? — спрашиваю я. Осторожно. Я пытаюсь понять правила этой игры.

Алиса фыркает.

— Сава? Конечно нет. Он сказал мне сидеть дома и не лезть. Но я же не собака, чтобы слушаться. Я хотела встретить тебя. Познакомиться.

Я смотрю на неё. Она улыбается. Искренне. Без подвоха. Я пытаюсь найти в ней что-то знакомое — холод, расчёт, скрытую угрозу. Но нет. Только тепло.

Это пугает меня больше, чем холод Савелия.

— Ты всегда делаешь, что хочешь? — спрашиваю я.

— Всегда, — она подмигивает. — И ты тоже так сможешь. Если захочешь. Ну что, сядешь или будешь стоять и рассматривать меня, как экспонат?

Я не знаю, что ответить. В моём мире люди не говорят так. Не смеются так. Не приглашают в машину с улыбкой, будто мы подруги.

Но я делаю шаг. Потом ещё один. И сажусь рядом с ней.

Машина трогается. За окном проплывает мой старый дом, мой забор, мои пики. Я смотрю на них и чувствую, как внутри отпускает. Словно я выдохнула то, что держала в себе годами.

Алиса поворачивается ко мне. Её глаза — мятные, как у Савелия, но в них нет холода. Только живое, озорное любопытство.

— Ты такая серьёзная, — говорит она, рассматривая меня. — Как Сава. Вы, наверное, будете отлично ссориться.

— Я не знаю, — говорю я. — Я вообще ничего не знаю о вашей семье.

— А я тебе всё расскажу, — она откидывается на сиденье и болтает ногами. — Только не сейчас. Сейчас ты должна привыкнуть. К нам. Ко мне. К тому, что здесь можно дышать.

Я смотрю на неё. И чувствую, как внутри меня медленно, очень медленно тает лёд.

— Ты всегда такая? — спрашиваю я.

— Какая?

— Громкая. Яркая. Слишком живая.

Она смеётся.

— Всегда. И ты привыкнешь. Обещаю.

Я не верю в обещания. Я никогда не верила.

Но в её голосе есть что-то, что заставляет меня почти улыбнуться.

Почти.

Машина сворачивает с основной дороги на узкую аллею. Я смотрю в окно, и сердце начинает биться быстрее. Деревья расступаются, и между ними появляется он.

Особняк Соколовых.

Огромный, тёмный, с высокими колоннами и острыми шпилями на крыше. Он выглядит как крепость. Как замок из старых сказок, где живут чудовища. Но я уже знаю, что чудовища живут не только в замках. Чудовища живут внутри людей.

— Ну как? — спрашивает Алиса, выглядывая из-за моего плеча. — Красиво, да? Немного мрачновато, но я люблю его. Особенно когда осень, всё в золоте. Сава говорит, что дом похож на него. Холодный и неприступный.

— А ты как думаешь? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от здания.

— Я думаю, что Сава просто боится, что кто-то увидит, какой он на самом деле, — говорит она, и в её голосе появляется что-то тёплое, почти нежное. — Но я не скажу тебе, какой он на самом деле. Ты должна узнать сама.

Машина останавливается у массивных дверей из тёмного дерева. Водитель выходит, открывает мне дверь. Я беру чемодан и выхожу, чувствуя, как холодный ветер касается лица.

Алиса выпрыгивает следом, даже не дожидаясь, пока ей откроют.

— Ну, пошли! — она тянет меня за руку, но я не двигаюсь. Я смотрю на двери. На этот дом. На мою новую клетку.

Я делаю шаг.

И в этот момент двери открываются.

Он стоит на пороге.

Савелий.

Чёрная футболка обтягивает его широкие плечи. Рукава закатаны, и я вижу татуировки, которые поднимаются от запястий к локтям. Его лицо — непроницаемое, как всегда, но я замечаю, как дёргается его челюсть. Он зол.

— Алиса, — говорит он, и его голос низкий, ровный, но в нём звучит предупреждение.

— Привет, Сава! — она улыбается, как ни в чём не бывало. — Я привезла твою гостью. Не благодари.

Он не смотрит на неё. Его взгляд устремлён на меня. Я смотрю в его мятные глаза и чувствую, как внутри всё замирает. Он смотрит на меня так, будто хочет сказать что-то важное. Или предупредить.

— Ты должна была ждать дома, — говорит он сестре. Голос становится жёстче. — Я сказал тебе не лезть.

— Но я же полезла, — пожимает плечами Алиса. — И что ты сделаешь? Отправишь меня в университет? Я уже перевелась. Запрешь в комнате? Я взломаю замок. Сава, я хочу познакомиться с ней. И я познакомилась. Ты злишься, но это ничего не меняет.

Я стою и смотрю на них. Они не кричат, но напряжение между ними ощущается, как электрический разряд. Савелий переводит взгляд на меня, и я чувствую себя так, будто он сканирует меня, проверяет, не ранила ли меня его сестра.

— Виолетта, — говорит он, и теперь его голос становится мягче. Немного. Почти неуловимо. — Как прошла дорога?

— Нормально, — отвечаю я. — Спасибо.

Он кивает, не сводя с меня глаз. Потом поворачивается к Алисе.

— Мы поговорим позже.

Алиса улыбается и заходит в дом, оставляя нас на пороге. Я остаюсь стоять с Савелием, чувствуя его взгляд на себе.

— Она всегда такая? — спрашиваю я тихо. — Безрассудная?

— Всегда, — отвечает он, и в его голосе я слышу что-то похожее на усталость. — Она — мой самый сложный враг и самый верный союзник одновременно.

— Я заметила.

Я хочу что-то сказать ещё, но он опережает меня:

— Ты устала. Я покажу тебе твою комнату. Можешь отдохнуть и освоиться. В час я жду тебя к обеду. Познакомишься с домом.

Я смотрю на него. В его глазах — холод. Но я чувствую, что это не холод ко мне. Это холод, которым он защищается.

— Хорошо, — говорю я.

Он кивает и открывает дверь шире, пропуская меня внутрь. Я делаю шаг.

И вхожу в его дом.

Я переступаю порог его дома.

Внутри — просторно, темно и дорого. Высокие потолки, массивные деревянные балки, каменные стены. Здесь пахнет старым деревом, кожей и чем-то ещё — чем-то, что я не могу определить. Возможно, это запах власти. Или одиночества.

Савелий идёт впереди, не оборачиваясь. Я следую за ним, чувствуя себя маленькой и чужой в этом огромном пространстве. Мои кроссовки тихо ступают по каменному полу. Его тяжёлые шаги эхом раздаются в тишине.

Мы поднимаемся по лестнице на второй этаж. Длинный коридор, стены увешаны картинами. Я замечаю одну — тёмный лес, луна, одинокая фигура на фоне деревьев. Холодно. Пусто. Красиво.

Савелий останавливается перед дверью.

— Твоя комната, — говорит он, открывая её.

Я заглядываю внутрь и замираю.

Светлая, просторная комната с большим окном, выходящим в сад. Высокая кровать с тёмным балдахином. Мягкий ковёр на полу. Ничего лишнего. Простота и элегантность.

И вдруг я замечаю её. В углу комнаты стоит мольберт. А рядом — ящик с красками, кистями, палитрой. Акварель, масло, пастель. Всё новое, нетронутое, будто купленное специально для меня.

Сердце пропускает удар.

Я смотрю на мольберт. На краски. На кисти. И внутри меня всё переворачивается. Я чувствую, как воздух уходит из лёгких, как руки начинают дрожать.

— Убери это, — говорю я, и мой голос звучит ровно, слишком ровно. — Пожалуйста.

Савелий останавливается у входа, смотрит на мольберт, потом на меня. Я не знаю, что он видит в моём лице, но что-то в его глазах меняется.

— Я подумал... это поможет тебе освоиться, — говорит он медленно. — Я знаю, что ты училась на художника. Я подумал, что тебе может понравиться.

— Нет, — говорю я тихо. — Не понравится.

Я не смотрю на него. Я смотрю на мольберт и чувствую, как внутри поднимается паника. Я сглатываю, пытаясь держать себя в руках. Я не позволю ему увидеть меня слабой. Я не позволю себе развалиться на части в первый же час в этом доме.

— Убери это, — повторяю я. — Пожалуйста. Я не хочу видеть это.

Савелий смотрит на меня. Долго. Я знаю, что он пытается прочитать меня, разгадать, что скрывается за моей просьбой. Но я не даю ему ничего. Я смотрю в пустой угол, сжимаю руки в кулаки и жду.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Я уберу.

Он подходит к мольберту, берёт его и выходит из комнаты, не говоря ни слова. Через минуту он возвращается и забирает краски и кисти. Я не слежу за ним. Я смотрю в окно, пока он забирает остатки.

— Я пришлю кого-то за этим, — говорит он, кивая на ящик, который остался стоять у стены.

Я молчу.

Он стоит в дверях, и я чувствую его взгляд на своём затылке.

— Виолетта.

Я не оборачиваюсь.

— Я пытался сделать так, чтобы тебе было комфортнее, — говорит он. — Я не знал, что это вызовет такую реакцию.

Я сжимаю зубы. Комфортнее. Он думает, что краски и мольберт сделают меня счастливее. Он думает, что я хочу вспоминать. Что я хочу возвращаться к тому, что было.

— Теперь ты знаешь, — говорю я холодно. — И запомни: я не хочу говорить об этом. Никогда.

Тишина. Потом шаги — он уходит. Дверь тихо закрывается, и я остаюсь одна.

Я стою у окна и смотрю на сад. Голые деревья, серое небо, пустота. За этим окном — другой мир. Мир, где я больше не дочь Валентина Савельева. Мир, где я — никто. Просто гостья. Заложница. Или что-то среднее.

Я слышу, как за дверью стихают шаги Савелия. Он ушёл. Оставил меня одну в этой светлой, просторной комнате, которая пахнет чужим домом. Я смотрю на стены, на кровать с балдахином, на пустой угол, где только что стоял мольберт.

Почему он это сделал? Откуда он знает про искусство? Про факультет, который я бросила?

Я провожу рукой по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат. Я не хочу думать об этом. Не хочу вспоминать. Но воспоминания накатывают, как волны, и я не могу их остановить.

Кисти. Краски. Холст. Я помню, как пахнет масляная краска — густая, терпкая. Помню, как смешивала цвета на палитре, пытаясь поймать нужный оттенок. Помню, как впервые взяла в руки кисть... и как в последний раз.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

Нет. Не сейчас.

Я открываю глаза и смотрю на чемодан, который остался стоять у двери. Нужно распаковать вещи. Разложить книги. Разобраться в этом новом пространстве, где нет отца, но есть Савелий, который смотрит на меня так, будто пытается прочитать мои мысли.

Интересно, что он думает обо мне? Что я — сложная? Проблемная? Сломанная? Наверное, все вместе.

Но я не хочу быть для него открытой книгой. Я не хочу, чтобы он знал, что у меня внутри. Пусть думает, что я холодная. Пусть думает, что я просто выполняю условия сделки. Это проще.

Я подхожу к кровати и сажусь на край. Матрас мягкий, простыни пахнут лавандой — свежо и успокаивающе. Всё здесь устроено так, чтобы я чувствовала себя комфортно. Но я не чувствую.

Я чувствую себя чужой.

Чужой в этом доме, в этом мире, в этой жизни, которую мне навязали.

Я смотрю в потолок и думаю о том, что сказал Савелий: «Я пытался сделать так, чтобы тебе было комфортнее». Он прав. Он не знал. Но эта мысль не успокаивает меня. Потому что он попытался задеть то, что я похоронила глубоко внутри.

Я не буду рисовать. Никогда.

Я подхожу к чемодану, открываю его и начинаю доставать вещи. Книги, блокноты, одежду. Я раскладываю всё аккуратно, как будто этот порядок может дать мне контроль над тем, что происходит.

Но внутри я чувствую пустоту.

И страх.

Потому что я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, чего ждать от Савелия, от его братьев, от этой жизни. Я не знаю, смогу ли я выжить здесь или сломаюсь, как сломалась тогда, в университете.

Но я знаю одно: я не покажу им свою слабость.

Я не покажу им, что они сломали меня.

Я буду сильной. Я должна быть сильной.

Потому что если я перестану быть сильной — я упаду.

А я не хочу падать.

Я закрываю глаза и делаю ещё один вдох.

Час. У меня есть час до обеда. Час, чтобы взять себя в руки и приготовиться к тому, что ждёт меня внизу.

Савелий Соколов и его семья.

Моя новая клетка.

Моя новая жизнь.

Глава 5

Глава 4

Виолетта

Я стою у окна и смотрю на сад. Голые деревья, серое небо, пустота. Но я не вижу этого. Я вижу другое.

Мне десять лет.

Я сижу на подоконнике в своей комнате и смотрю на забор. Высокий, кованый, с острыми пиками. Он всегда здесь. Он всегда был здесь. Как стена, которая отделяет меня от всего мира.

В руках у меня — блокнот и карандаш. Я рисую. Я всегда рисую, когда мне страшно. Когда отец кричит. Когда мама молчит. Когда я не знаю, что будет завтра.

На бумаге появляются линии — тонкие, неуверенные. Цветы. Забор. Девушка, которая стоит по ту сторону и смотрит на меня. Она похожа на меня, только у неё нет крыльев. У неё нет клетки. Она свободна.

Я смотрю на свой рисунок и думаю: когда я вырасту, я тоже буду свободной. Я перелезу через этот забор и никогда не вернусь.

Но я не перелезу.

Я никогда не перелезу.

Потому что отец сказал: «Если ты выйдешь за забор, я убью тебя». Я знаю, что он не убьёт. Но он сделает что-то хуже. Он сломает меня. Так, чтобы я не могла бежать.

Я рисую дальше. Я всегда рисую, когда мне страшно.

Мне пятнадцать.

Я сижу на полу в своей комнате. За окном — ночь. В руках — разбитый телефон. Отец разбил его, когда увидел, что я разговариваю с кем-то из школы. С кем-то, кто не принадлежит к его миру.

— Ты не будешь общаться с ними, — сказал он. — Ты — моя дочь. Ты будешь делать то, что я говорю.

Я не плачу при нём. Я никогда не плачу при нём. Я смотрю на него с пустым лицом, пока он стоит надо мной, пока его глаза горят гневом. Я не даю ему удовольствия видеть мои слёзы.

Он не уходит. Я слышу, как он подходит ближе, и моё тело сжимается от страха. Я знаю этот звук — скрип половицы, шаги. Он останавливается надо мной, и я чувствую его запах — табак, виски, холод.

— Ты думаешь, что можешь делать, что хочешь? — говорит он тихо. — Ты думаешь, что ты свободна?

Я молчу. Я знаю: если я отвечу, он ударит. Но он ударяет, даже если я молчу.

Его нога врезается мне в рёбра. Раз. Два. Я слышу хруст, но не понимаю, что это. Боль приходит позже — острая, как нож, пронзающая грудь. Я падаю на пол и сворачиваюсь в клубок, защищая голову руками. Он бьёт ещё раз. Потом ещё. Я не считаю. Я просто жду, когда это закончится.

Когда он уходит, я лежу на полу и смотрю в потолок. Моё тело болит, но я не позволяю себе плакать. Не сразу. Я жду, пока его шаги стихнут в коридоре, пока хлопнет дверь его кабинета. Только тогда я закрываю глаза и позволяю слезам течь по щекам — тихо, беззвучно, как я умею. Я не издаю ни звука. Я привыкла плакать молча.

Я беру блокнот и карандаш, который валяется рядом. Мои руки дрожат, но я начинаю рисовать. Я рисую забор. Я рисую девушку, которая стоит по ту сторону.

Она смотрит на меня. Она ждёт.

Но я не могу к ней присоединиться.

Я слишком сломана.

Я моргаю. Воспоминания исчезают. Я снова стою у окна в комнате Савелия Соколова. За окном — сад. Голые деревья. Серое небо.

Внутри меня — пустота и боль, которые я носила с собой все эти годы.

Я смотрю на свои руки. Мои пальцы сжимаются в кулаки. Я не буду рисовать. Я не буду вспоминать. Я буду просто существовать.

В дверь стучат.

Я вздрагиваю, вырываясь из своих мыслей.

— Виолетта! — голос Алисы звенит за дверью. — Ты там? Я пришла тебя спасать от скуки! Открывай!

Я подхожу к двери и открываю.

Алиса стоит на пороге, в руках у неё две чашки с дымящимся чаем. Она улыбается, и её улыбка — такая яркая, что почти ослепляет.

— Я подумала, что тебе нужно подкрепиться перед обедом, — говорит она, протягивая мне одну из чашек. — И ещё я хочу показать тебе одну комнату. Там очень круто.

Я беру чашку, чувствуя тепло, которое разливается по ладоням. Пар поднимается к лицу, и я вдыхаю запах мяты и меда. Простой, уютный запах. Такой обычный, что у меня перехватывает дыхание. В моём старом доме пахло только страхом и деньгами.

— Какую комнату? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Алиса подмигивает.

— Тайную. Сава не знает о ней. Ну, почти не знает. Я сделала её своей мастерской. Там провода и всякие штуки. Пойдём, я покажу.

Я смотрю на неё. Она — полная противоположность мне. Громкая. Живая. Свободная. Она не боится ничего. Она даже Савелия не боится — я видела это утром на пороге.

И я завидую ей. Почти.

— А если он узнает? — спрашиваю я.

— Он уже знает, — Алиса закатывает глаза. — Он просто делает вид, что не знает. Потому что если он признается, что знает, ему придётся что-то делать с этим. А он не хочет. Так что у нас обоих есть секрет.

Я смотрю на неё и невольно улыбаюсь. Почти. Это слово становится моим.

— Пойдём, — говорю я тихо.

Алиса берёт меня за руку. Её ладонь тёплая, и я чувствую, как её энергия передаётся мне. Она тащит меня по коридору, и я почти спотыкаюсь, пытаясь поспеть за ней.

— Ты всегда такая быстрая? — спрашиваю я.

— Всегда, — смеётся она. — Жизнь слишком короткая, чтобы ходить медленно.

Она ведёт меня по длинному коридору, мимо картин, мимо дверей, мимо высоких окон, сквозь которые льётся серый свет. Особняк кажется бесконечным. Но Алиса знает, куда идёт. Она останавливается перед неприметной дверью в конце коридора — такой же, как все остальные. Достаёт из кармана ключ и открывает её.

— Добро пожаловать в мою вселенную, — говорит она, распахивая дверь.

Я делаю шаг внутрь и замираю.

Это — не комната. Это мир.

Стены увешаны плакатами с какими-то странными схемами, фотографиями, картами. В углу стоит компьютер с тремя мониторами, на которых мерцает код. Везде — провода. Книги. Стопки бумаг. На столе — дрон, разобранный наполовину, и рядом с ним — какая-то плата, которая мигает зелёными огоньками.

Я оглядываюсь и чувствую, как внутри меня просыпается что-то, чего я не чувствовала давно. Любопытство.

— Это... — я запинаюсь, ища слова.

— Мой дом, — Алиса улыбается, обводя рукой пространство. — Вся моя жизнь. Моя работа. Мои проекты.

Я смотрю на неё. На её сияющие глаза, на её взволнованное лицо.

— Ты всё это делаешь сама? — спрашиваю я.

— Всё, — кивает она. — Когда мне скучно, я что-нибудь ломаю. Потом чиню. Потом снова ломаю. Это бесконечный цикл.

Я невольно улыбаюсь. Тёплой, настоящей улыбкой.

— Ты странная, — говорю я.

— Знаю, — она смеётся. — Но ты всё равно будешь со мной дружить. Я уже решила.

— Я тоже решила? — спрашиваю я.

— Нет, — она качает головой, — но ты согласишься. Потому что я очень настойчивая.

Я смотрю на неё. И чувствую, что впервые за долгое время я хочу улыбнуться. По-настоящему.

— Хорошо, — говорю я. — Я согласна.

Алиса подпрыгивает от радости, и её чай почти выплёскивается из чашки.

— Отлично! Тогда я покажу тебе всё. Все мои секреты. Все мои проекты. Идём!

Она берёт меня за руку, и я позволяю ей вести меня. В этот мир. В её мир.

В первый раз за долгое время я чувствую, что я не одна.

Алиса тащит меня по своей мастерской, показывая всё подряд — старые платы, разобранный ноутбук, чей-то телефон, который она "случайно" взломала и теперь изучает, чьи-то переписки.

— Это я делаю для Савы, — говорит она, кивая на очередной экран. — Он просит меня иногда проверять информацию. Я знаю, он не хочет признаваться, что я нужна ему, но я знаю правду.

Я смотрю на неё. Она говорит об этом так легко, так буднично. Как будто взламывать чужие телефоны — это обычное дело.

— А ты... — я запинаюсь, не зная, как спросить. — Ты учишься на кого-то? Ты же говорила, что перевелась на заочное.

Алиса поднимает голову и улыбается.

— Я учусь на программиста. На самом деле я уже почти всё знаю, но диплом мне нужен, чтобы Сава отстал. Он думает, что образование — это важно. А я думаю, что важно уметь делать, а не иметь бумажку.

— И ты уже умеешь делать? — спрашиваю я.

— Ещё как, — она подмигивает. — Я могу взломать любую систему, написать любой код. Я могу найти то, что не могут найти другие. Это мой талант.

Я смотрю на неё с уважением. Она такая молодая, но уже знает, чего хочет. И она это делает.

— А ты? — спрашивает она, садясь на край стола и болтая ногами. — Ты ведь училась в университете? Ты наверное уже выпустилась? Сколько тебе, двадцать два? Я думаю, к этому возрасту уже заканчивают.

Я чувствую, как внутри меня всё сжимается. Вопрос простой. Безобидный. Простое женское любопытство. Но для меня он — как удар.

— Я училась на факультете изобразительного искусства, — говорю я тихо. — Но потом... я бросила. Я не закончила.

Алиса смотрит на меня. Я жду, что она начнёт спрашивать. Почему. Что случилось. Она ведь такая живая, такая любопытная, она не умеет не спрашивать.

Но она просто кивает.

— Понятно, — говорит она легко. — Значит, ты знаешь, что такое творчество. Это круто. У каждого своё творчество. Моё — кодить. Твоё — было рисовать. Но ты бросила. И это нормально. Иногда нужно бросить, чтобы найти что-то другое.

Я смотрю на неё. Она не спрашивает. Она не давит. Она просто принимает мою правду, даже не зная её до конца.

— Ты не хочешь спросить, почему? — говорю я.

Алиса пожимает плечами.

— Если захочешь — расскажешь. Если нет — тоже нормально. Я не люблю, когда меня заставляют говорить. Я и Саву не заставляю, хотя он вообще ничего не говорит. — она улыбается. — Ты расскажешь, когда будешь готова.

Я смотрю на неё, и внутри меня что-то тает. Ещё одна стена, ещё один барьер, который я возводила годами, начинает трескаться.

— Спасибо, — говорю я тихо.

— За что? — удивляется она.

— За то, что не спрашиваешь.

Она улыбается.

— Я ещё спрошу, — говорит она. — Но не сейчас. Сейчас я хочу научить тебя пользоваться одним инструментом, который делает жизнь проще...

Алиса подходит к своему компьютеру и начинает быстро печатать что-то на клавиатуре. Пальцы летают по клавишам, словно она делает это всю жизнь. Я смотрю на экраны — на них мелькают строки кода, цифры, какие-то графики.

— Смотри, — говорит она, не оборачиваясь. — Это программа, которую я написала для Савы. Она отслеживает передвижения его людей. Если кто-то из них оказывается там, где не должен быть, система подаёт сигнал.