Клетка для огня

Я сжимаю кулаки и думаю о её отце. О том, как он бил её. О том, как он сломал её. О том, как он заставил её бояться.

Я уничтожу его. Я сделаю так, чтобы он заплатил за каждую слезу, за каждый синяк, за каждую сломанную кость.

Но сначала я должен помочь ей. Я должен показать ей, что я не такой. Что она может доверять мне.

Я смотрю на неё и шепчу:

— Я не сделаю тебе больно, Виола. Я обещаю.

Она не слышит меня. Она спит.

Но я сказал это.

И я сдержу слово.

Я смотрю на неё, и тишина в комнате становится почти осязаемой. Я слышу её дыхание — тихое, но иногда оно сбивается, становится частым и поверхностным. Её руки сжимаются в кулаки, и я вижу, как её пальцы впиваются в ладони.

Я не знаю, что ей снится. Но я знаю, что это не хороший сон.

Её лицо искажается. Она начинает дышать чаще, и я слышу, как из её горла вырывается тихий, почти беззвучный стон. Она бормочет что-то, но я не могу разобрать слова. Её тело напрягается, и она дёргается на кровати, как будто пытается убежать от чего-то.

Я встаю с кресла и делаю шаг к ней. Я не знаю, что делать. Я никогда не умел успокаивать людей. Я привык решать проблемы, а не утешать.

— Виола, — говорю я тихо.

Она не слышит меня. Она продолжает дышать, и её дыхание становится похоже на всхлипы. Я вижу, как слёзы текут по её щекам. Она плачет во сне.

Я сажусь на край кровати. Я не знаю, как правильно. Я не знаю, что она хочет. Но я не могу смотреть на неё и ничего не делать.

Я осторожно касаюсь её плеча. Она вздрагивает, но не просыпается. Её тело напрягается, и она сжимается, как будто ожидает удара.

— Ты в безопасности, — говорю я, и мой голос звучит тише, чем я думал. — Я здесь. Ты в безопасности.

Её дыхание становится чуть спокойнее. Но она всё ещё плачет. Она не просыпается, но я чувствую, что она слышит меня. Она перестаёт сопротивляться.

Я не знаю, что ей снится. Я не знаю, что она видит. Но я вижу, как её лицо искажается от боли, и я понимаю: ей снится что-то, что связано с ним. С её отцом. С прошлым, которое она не может отпустить.

Я остаюсь сидеть на краю кровати, держа её за руку. Я не двигаюсь. Я просто сижу и смотрю, как её лицо постепенно разглаживается, как дыхание становится ровнее.

Она затихает. Слёзы высыхают на её щеках.

Я не знаю, что ей снилось. Но я знаю, что она больше не одна.

И я хочу, чтобы она знала: я здесь. Я всегда буду здесь.

Я всё ещё сижу на краю её кровати, когда она просыпается.

Это происходит не сразу. Сначала я чувствую, как её рука слегка дёргается в моей ладони. Потом она делает резкий вдох, слишком глубокий, и я вижу, как её лицо искажается от боли. Она открывает глаза, и я вижу в них страх и боль.

Она смотрит на меня, и я вижу, как она пытается понять, где она. Я вижу, как она пытается понять, кто я.

— Ты в безопасности, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Ты в своей комнате. Всё в порядке.

Она смотрит на меня, и я вижу, как её глаза постепенно фокусируются. Она понимает, кто я. Она расслабляется, но я чувствую, как её тело всё ещё напряжено от боли.

Она ничего не говорит. Просто смотрит на меня. Её дыхание постепенно выравнивается.

— Ты остался, — говорит она наконец. Голос хриплый, как будто она плакала во сне, но она не говорит о кошмаре. Она не хочет говорить об этом. Я вижу по её глазам.

— Я сказал, что останусь, — отвечаю я. — Я держу слово.

Она смотрит на меня, и я вижу, как её губы чуть изгибаются. Это почти улыбка.

Я отпускаю её руку и встаю с кровати.

— Ты голодна? Хочешь воды?

Она качает головой.

— Савелий, — говорит она тихо. — Ты можешь идти. Я в порядке.

Я смотрю на неё. Я знаю, что она не в порядке. Я знаю, что она говорит это, потому что привыкла справляться одна. Потому что не верит, что кто-то может остаться.

— Я останусь, — говорю я.

— Я сказала, что я в порядке, — повторяет она, и в её голосе слышится упрямство. — Ты не должен сидеть здесь.

Я не отвечаю. Вместо этого я подхожу к кровати, опускаюсь на край и ложусь рядом с ней, поверх одеяла. Я не касаюсь её. Я просто лежу рядом, глядя в потолок.

Она замирает. Я чувствую, как она напрягается, как её дыхание сбивается.

— Что ты делаешь? — спрашивает она, и в её голосе слышится паника.

— Лежу, — отвечаю я спокойно. — Здесь тихо.

— Но ты не должен...

— Я не спрашивал разрешения, — говорю я. — Я просто делаю.

Она молчит. Я слышу, как она дышит — часто, поверхностно. Она не знает, что делать. Она не привыкла к тому, чтобы кто-то оставался, когда она просит уйти.

— Савелий, — говорит она наконец, и в её голосе слышится усталость. — Я прошу тебя уйти.

— А я прошу тебя принять это, — отвечаю я. — Я останусь здесь. И ты ничего не можешь с этим сделать.

Она смотрит на меня. Я чувствую её взгляд, даже не поворачивая головы. Она не знает, что сказать. Она не знает, что делать.

— Ты наглый, — говорит она.

— Я знаю, — отвечаю я. — Но я всё равно останусь.

Она молчит. Потом я слышу, как она вздыхает — тихо, почти неслышно. Она не просит меня уйти. Она просто сдаётся.

Я закрываю глаза и чувствую, как её дыхание постепенно становится ровнее.

Я не знаю, что я делаю. Но я знаю, что это правильно.

Я лежу рядом с ней, глядя в потолок. Тишина становится привычной, почти уютной. Я слышу её дыхание — оно ровное, но я знаю, что она не спит. Она просто лежит с открытыми глазами и смотрит в потолок.

— Ты не спишь, — говорю я.

— Нет, — отвечает она. — Не могу. Больно.

Я поворачиваю голову и смотрю на неё. Её лицо бледное, на лбу выступила испарина. Она сжимает зубы, и я вижу, как её пальцы впиваются в простыню. Она пытается не показывать, что ей больно, но я вижу это в каждом её движении.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри меня закипает беспомощность. Я ничего не могу сделать. Я не могу облегчить её боль. Я не могу стереть её прошлое. Я не могу заставить её забыть.

— Что я могу сделать? — спрашиваю я.

Она смотрит на меня. Её глаза — коньячные, мятные в тусклом свете — смотрят на меня с усталостью.

— Ничего, — говорит она. — Ты ничего не можешь сделать.

— Это не ответ, — говорю я.

— Это правда, — она закрывает глаза. — Ты не можешь вылечить меня. Ты не можешь сделать так, чтобы я не боялась. Ты не можешь вернуть мне то, что я потеряла.

Я смотрю на неё и чувствую, как её слова пронзают меня. Она права. Я не могу. Я не умею.

— Я не умею лечить, — говорю я. — Я не умею быть нежным. Я не умею говорить правильные слова. Но я могу быть здесь. Я могу сидеть рядом. Я могу не уходить.

Она открывает глаза и смотрит на меня. Я не знаю, что она видит. Я не знаю, что она чувствует.

— Этого достаточно, — говорит она наконец. — Наверное.

Я не отвечаю. Я просто лежу рядом и смотрю в потолок, слушая её дыхание.

Я не знаю, сколько времени проходит. Минуты. Часы. Я не считаю. Я просто лежу и молчу.

Но я знаю: я не уйду. Даже если я ничего не могу сделать.

Я буду здесь.