Клетка для огня

Я буду молчать.

Пока.

— Я согласен, — говорит отец. — Завтра она будет готова.

Савелий ставит бокал на стол. Поднимается. Его фигура нависает надо мной, заслоняя свет. Я смотрю на него снизу вверх и вижу только его глаза — холодные, мятные, бездонные.

Он протягивает мне руку.

Я смотрю на неё.

Потом — на него.

— Я не привык ждать, — говорит он тихо, и в его голосе звучит приказ.

Я встаю сама. Без его помощи. Я встаю и смотрю ему прямо в глаза. Я не хочу, чтобы он думал, будто я буду брать его руку и кланяться.

Он хмыкает.

— Интересно, — говорит он. — Посмотрим, как долго продлится твоя гордость, Виолетта.

Я смотрю на него в упор. Не отвожу взгляд. Я не хочу, чтобы он думал, будто я уже принадлежу ему только потому, что он так решил.

— Ты называешь меня так, будто я уже твоя, — говорю я тихо, но твёрдо. — Но я ещё не дала согласия. Я здесь только потому, что отец привёз меня, а не потому, что я выбрала тебя.

Савелий останавливается. Медленно поворачивается ко мне. Его глаза сужаются, и я вижу, как в их глубине загорается опасный холод. Он делает шаг ко мне — и я чувствую его запах, запах табака, виски и стали.

— Ты не дала согласия, — повторяет он тихо, почти нежно. Как будто пробует мои слова на вкус. — Понимаешь, Виолетта, я не прошу. Я беру. Твой отец заключил сделку. Ты — её часть. И твоё согласие не требуется, потому что сделка уже совершена.

Я чувствую, как внутри всё сжимается, но я не отступаю. Я не могу показать слабость. Если я покажу — он съест меня.

— Может быть, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но помни: ты можешь забрать меня в свой дом. Ты можешь назвать меня своей женой. Но ты не можешь заставить меня быть твоей. Не так, как ты хочешь.

Он смотрит на меня. Долго. Так долго, что я начинаю чувствовать, как под его взглядом тают мои барьеры. Его глаза — мятные, как утренний лёд. Я тону в них, хотя не хочу.

И он улыбается. Медленно. Опаснее, чем если бы ударил.

— Я люблю вызовы, — говорит он. — Спокойной ночи, Виолетта.

Он уходит, оставляя меня стоять под холодным светом люстр.

Я иду к выходу, чувствуя на себе взгляд Савелия Соколова. Он не провожает меня — он просто стоит у стола, и я знаю: он смотрит мне в спину, пока я не скрываюсь за дверью.

Холод. В зале ресторана было тепло, даже душно, но здесь, в холле, — ледяной ветер. Я кутаюсь в себя, хотя платье скрывает всё тело. Внутри — пустота и звон. Так звенит в ушах, когда только что пережил землетрясение.

Лифт опускается. Я стою с родителями, и между нами теперь больше, чем просто расстояние в несколько сантиметров.

Отец молчит. Мать молчит. Я смотрю на своё отражение в зеркальной двери лифта и вижу — я не та девушка, что поднималась сюда час назад. Я изменилась. Или меня изменили.

Мы выходим из ресторана. Ночной воздух обжигает лицо, и я вдыхаю его полной грудью. Свобода. Через несколько часов у меня её не будет. Но сейчас — она здесь. Прямо в воздухе.

— Садись в машину, — бросает отец, даже не глядя на меня.

Он открывает дверцу внедорожника, и я вижу, как дрожат его руки. Он взволнован. Или зол. Я не умею отличать эти два состояния в нём.

Я сажусь. Сзади, как всегда. Водитель включает мотор, и машина отъезжает от тротуара. За окном проплывает ночной город — огни, витрины, люди. У них есть жизнь. У меня — клетка, которая только что сменила хозяина.

Первые минуты едем в тишине. Я смотрю в окно, слушая, как мотор гудит на низких оборотах. Мама сидит рядом, её руки сжаты в замок на коленях. Я замечаю, что она не смотрит на меня. Она боится.

Отец молчит. Но я знаю: это затишье перед бурей.

И она начинается.

— Ты! — говорит он резко, поворачиваясь ко мне. Я вижу его лицо в зеркале заднего вида — злое, перекошенное. — Ты что себе позволила?

Я смотрю на него. У меня нет страха. Нет сил на страх.

— Я ничего не позволила, — отвечаю ровно. — Я сидела и молчала, как ты просил.

— Ты молчала? — он смеётся, но это злой, рваный смех. — Ты сидела с таким лицом, будто он взял не просто дочь, а бомбу! Он видел твой взгляд, Виолетта! Он понял, что ты не будешь послушной марионеткой! А я продал ему послушание! Я сказал, что ты — идеальная, смирная жена! А ты показала ему, что ты — проблема!

Я смотрю на него. Внутри — холодная ярость. Он злится не на то, что я сделала. Он злится, что я не вписалась в его идеальную картинку. Что я нарушила его сценарий.

— Я не играю роли, отец, — говорю я тихо, но твёрдо. — Я — не кукла. Я — живой человек. Если ты хотел продать безмозглую вещь — стоило купить её в магазине.

Мать судорожно вдыхает. Водитель смотрит на дорогу, притворяясь, что ничего не слышит.

— Ты! — отец поворачивается ко мне так резко, что я слышу, как хрустит его шея. — Ты думаешь, ты умная? Думаешь, ты сильная? Ты — ничто, Виолетта! Ты — вещь, которую я отдал, чтобы спасти свою шкуру! И если Соколов решит вернуть тебя обратно, потому что ты слишком много себе позволяешь, — он делает паузу, и я вижу, как его лицо искажается от ярости, — я не знаю, что я с тобой сделаю.

Я смотрю на него. И улыбаюсь.

— Тебе придётся постараться, отец. Потому что если Соколов вернёт меня обратно, это будет означать, что я не оправдала его ожиданий. А он, — я делаю паузу, — не похож на человека, который возвращает вещи в магазин. Он скорее сломает их и выбросит.

Отец замирает. Он понимает, что я права. Савелий не из тех, кто прощает ошибки.

Мама смотрит на меня с ужасом. Слёзы бегут по её щекам.

— Виолетта... — шепчет она.

— Не надо, — отрезаю я. — Ты всё равно ничего не скажешь.

Она закрывает рот. Как всегда.

Машина заезжает в ворота особняка. Я вижу знакомый дом, знакомый забор, знакомые пики. Завтра я покину его. Навсегда.

Мы останавливаемся. Я открываю дверцу и выхожу, не попрощавшись. Ноги сами несут меня к дому, к моей комнате, к моей последней ночи в этой клетке.

Я захожу в комнату. Закрываю дверь. Сажусь на кровать.

В голове — только один образ.

Мятные глаза.

Савелий Соколов.

Я не знаю, чего ждать от завтрашнего дня. Но я знаю одно: я ухожу, чтобы никогда не вернуться.

Я больше не буду жертвой.

Я буду огнём.

Глава 3

Глава 2

Савелий

Я стою у окна ресторана и смотрю, как чёрный внедорожник Савельева выезжает с парковки. Его фары на мгновение вспарывают темноту, и машина исчезает за поворотом, растворяясь в ночном городе.

В моей руке — бокал с виски. Я не пил весь вечер. Только держал. Смотрел. Наблюдал.

И ждал.

— Она уехала, — говорит Артур, подходя ко мне. В его голосе — любопытство. Он тоже смотрел на неё весь вечер. Не как на женщину — как на неожиданный поворот сюжета. — Интересная девочка.

— Девочка, — тихо повторяю я, пробуя слово на вкус. — Она не девочка, Артур. Она — мина. И Савельев сам передал её мне в руки. Он думает, что избавился от неё. Он думает, что я просто дурак, который возьмёт его дочь и будет счастлив.

Я поворачиваюсь к брату. В моих глазах — холод. Тот самый, которым я смотрю на врагов.

— Он не прав.

Артур усмехается.

— Конечно, не прав. Ты никогда не берёшь ничего просто так. Но она правда хороша, Сава. Такая... дикая. Ты видел её взгляд? Я думал, она вцепится тебе в горло.

Я делаю глоток виски. Наконец. Жидкость обжигает горло, разливаясь теплом по груди.

— Она бы вцепилась, — говорю я спокойно. — Я видел это в её глазах. Она сдерживалась. Всю встречу. Как будто кто-то привязал ей руки за спиной, но зубы остались на свободе.

Подходит Марк. Он молчит, как всегда, но я знаю его. Я знаю, когда он взволнован — у него дергается уголок губ. Сейчас он смотрит на меня и едва заметно улыбается.

— Она воняла страхом, — говорит Марк. — Я чую страх. В ней его было много. Но она его прятала. Не показывала. Это сильные люди делают. Слабые — трясутся.

Я смотрю на Марка. Он — самый молодой, но он — самый зоркий. Он видит то, чего не видят другие. Он видит, кто сильный, а кто просто притворяется.

— Ты прав, — говорю я. — Она сильная. Но сильная — значит опасная. Она не будет сидеть тихо, как её отец обещал. Она будет биться. И это... — я делаю паузу и поворачиваюсь к окну, глядя в темноту за стеклом, — это забавно.

Артур подходит ближе.

— Забавно? Ты серьёзно, Сава? Ты берёшь в дом дикую кошку, которая может тебя поцарапать, и называешь это забавным?

— Да, — говорю я, и мои губы почти изгибаются в улыбку. — Она меня заинтересовала. Я не чувствовал такого... любопытства. Давно.

Я вспоминаю её глаза. Коньячные. Тёплые. Но в них — лёд. Она смотрела на меня так, будто решала, как меня убить. Или как спастись. Она ещё не знает, что я не тот, кого можно переиграть.

Я всегда выигрываю.

— Савельеву плевать на неё, — говорю я, глядя в окно. — Я видел, как он смотрел на неё. Как на долг. Как на проблему. Он даже не взглянул на неё, когда уходил из зала. Он не спросил, будет ли она в безопасности. Он не попрощался. Ему всё равно. Она для него — обуза. Он избавился от неё.

Марк хмыкает.

— Думает, что избавился.

Я поворачиваюсь к братьям. Смотрю на них по очереди.

— Он не знает, что она — не обуза. Она — оружие. И он сам отдал её мне. Он думает, что я буду её использовать как заложницу. Как гарантию. Как жену для статуса. Но он ошибается. Я не буду её использовать. Я буду её... обучать. Я покажу ей, что такое свобода. И тогда она сама выберет, на чьей она стороне.

Артур качает головой.

— Ты играешь в опасную игру, Сава. Она может перевернуть всё.

— Хорошо, — говорю я, и в моём голосе звучит сталь. — Пусть попробует. Я люблю, когда играют по-крупному. И если она сможет меня удивить... — я делаю паузу, — это будет самое интересное, что случилось со мной за последние годы.

Я отворачиваюсь от братьев и делаю шаг к выходу. Время уходить.

— Поехали домой. Мне нужно всё подготовить к её приезду.

— Зачем? — спрашивает Артур, догоняя меня. — Для неё же комната готова.

— Не для неё, — отвечаю я, не оборачиваясь. — Для меня. Я хочу посмотреть, как она войдёт в мой дом. Хочу увидеть её лицо, когда она поймёт, что её клетка — это не то, что она представляла.

Я выхожу из ресторана. Ночной воздух бьёт в лицо. Я вдыхаю его и чувствую, как внутри просыпается что-то, чего я не чувствовал давно.

Азарт.

Она приедет завтра. Виолетта. С её коньячными глазами и холодным огнём внутри.

И я буду ждать.

Я всегда умел ждать.

Машина плавно заезжает в ворота особняка. Я смотрю в окно на знакомый силуэт дома — тёмные стены, высокие окна, острые шпили на крыше. Моя крепость. Моя клетка, которую я сам построил. И завтра в ней появится новая обитательница.

Мы выходим из машины. Ночной воздух пахнет хвоей и сыростью. Где-то вдалеке ухает сова. Тишина. Я люблю эту тишину — она позволяет думать, строить планы.

Но сегодня тишина нарушается.

Я слышу её раньше, чем вижу. Сначала — звук бьющегося стекла. Потом — приглушённое «чёрт!». Потом — громкий, на весь особняк, звонкий голос:

— Сава! Я знаю, что ты приехал! Ну же, иди сюда, у меня тут маленькая проблема!

Я закрываю глаза. На секунду. Потом открываю.

Артур рядом со мной тихо смеётся. Марк качает головой, но я вижу на его губах улыбку.

— Она всё-таки сделала это, — говорит Марк. — Я говорил, что она приедет.

— Ты говорил, что она думает об этом. Но я надеялся, что она передумает, — отвечаю я, и в моём голосе слышится усталость. Но только я знаю: внутри меня — что-то тёплое. То, что я позволяю себе только с ней.

— Алиса! — кричит Артур, входя в дом. — Ты что опять сделала?

Я захожу следом и вижу её. Светлые волосы разбросаны по плечам, на ней — растянутый свитер, который явно не её размера (наверное, стащила у Марка), и джинсы с дырками на коленях. Она сидит на полу в гостиной, держа в руках осколки какой-то стеклянной фигурки. Вокруг неё — разобранный ноутбук, какие-то провода, батарейки и неработающий дрон.

— Я хотела починить дрон, — говорит она, поднимая на меня свои мятные глаза — точно такие же, как у меня. — Он упал и разбил твою вазу. Но я думаю, она не очень дорогая, да?

Я смотрю на вазу. Это была ваза, которую мне подарил старый партнёр. Она стоила как небольшой дом.

— Она стоила как небольшой дом, — говорю я ровно.

Алиса моргает. Потом улыбается.

— Неправда, ты просто хочешь, чтобы я чувствовала себя виноватой. Ты же знаешь, я всегда всё чиню! Или покупаю новое.

— Ты всегда всё ломаешь, — поправляю я. — Это твой талант, Алиса. Разрушать.

Она встаёт, отряхивает джинсы и подходит ко мне. Худая, как тростинка, но в её глазах — буря. Моя сестра. Моя младшая сестра, которая превратила мою жизнь в хаос с того самого дня, как научилась ходить.

— Я не разрушаю, — говорит она, заглядывая мне в глаза. — Я тестирую предметы на прочность.

Артур смеётся. Марк садится в кресло, скрещивая руки на груди и наблюдая за сестрой с теплотой, которую он никогда не показывает посторонним.

— Алиса, — говорю я, — ты должна была учиться в универе.

— А я перевелась на заочное, — радостно сообщает она. — Ты же знаешь, там ужасно скучно. Все эти лекции, конспекты, профессора... А мне хочется быть полезной здесь. С вами. Я теперь буду жить дома.

Я смотрю на неё. Долго. В моих глазах — лёд. Она знает этот взгляд. Она его не боится.

— Ты хочешь сказать, что ты бросила учёбу, не спросив меня, и теперь собираешься жить здесь, занимаясь своими... — я киваю на кучу проводов на полу, — экспериментами?

— Я не бросила. Я перевелась. Это разные вещи. И я уже взрослая, Сава. Мне двадцать один год. Я имею право выбирать.

Я подхожу к ней ближе. Она не отступает. Никогда не отступает. В этом она похожа на меня.

— Ты — ходячая катастрофа, — говорю я тихо. — Ты превращаешь каждый дом в поле боя, каждую комнату в мастерскую. Ты ломаешь вещи, которые я ценю, и ты никогда не извиняешься.

— Я извиняюсь! — возмущается она. — Я только что сказала, что куплю новую вазу!

— Ты сказала, что она, вероятно, была недорогой. Это не извинение.

Артур больше не может сдерживаться — он смеётся в голос. Марк улыбается в кулак.

Алиса смотрит на меня с вызовом. Её светлые волосы, её мятные глаза, её взгляд — она никогда не будет послушной. Она — это хаос, который я позволяю себе любить.

— Я хочу быть полезной, — говорит она уже тише. — Я могу помогать. Я могу взламывать, следить, выводить из строя. У меня есть навыки, Сава. И ты это знаешь.

Я знаю. Она — лучший хакер, которого я когда-либо видел. Она вывела из строя системы трёх конкурирующих кланов, не выходя из своей комнаты. Она находила информацию, которую не могли найти мои лучшие люди.

— Завтра, — говорю я, — у нас будет гостья. Ты будешь вести себя прилично. Без дронов, без взломов, без твоих экспериментов. Ты меня поняла?

Алиса прищуривается. Она не спрашивает, кто. Она видит всё по моему лицу.

— Гостья? — медленно повторяет она, и на её губах появляется лукавая улыбка. — Женщина? В твоём доме? Сава, ты серьёзно?

— Не лезь в это, — говорю я жёстко. — Это — дело. Это — сделка. Ничего больше.

— Конечно, — она улыбается. — Конечно, Сава. Я буду паинькой. Обещаю.

Я смотрю на неё и понимаю: это обещание ничего не стоит. Она будет лезть. Она будет задавать вопросы. Она будет мешать мне.

Но я не могу злиться на неё.

Она — моя семья. И я сделаю всё, чтобы защитить её.

Даже от самой себя.

— Всем спать, — говорю я. — Завтра будет тяжёлый день.

Я поднимаюсь по лестнице, оставляя братьев и Алису внизу. Я слышу её шёпот:

— Женщина в доме Савы. Это будет весело.

Я усмехаюсь.

Она даже не подозревает, насколько права.

Я поднимаюсь в свой кабинет на втором этаже. Здесь тихо. Здесь нет хаоса, который оставляет за собой Алиса. Здесь всё на своих местах — документы, оружие, книги. Я люблю порядок. Порядок — это контроль. Контроль — это жизнь.

Сажусь за стол, расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки. Шея саднит — я носил галстук весь вечер, терпел эту дурацкую формальность ради встречи с Валентином. Теперь можно выдохнуть.

Передо мной — ноутбук. Я открываю папку с досье на Савельевых. Нажимаю на файл с именем "Виолетта". Фотография — паспортное фото, без улыбки, смотрит прямо в камеру. Та же девочка с очками и светлыми волосами. На фото она выглядит уставшей. Как будто даже тогда, когда её снимали на документы, она не могла расслабиться.

Я пролистываю информацию. Двадцать два года. Образование — три курса университета, потом бросила. Факультет изобразительного искусства. Интересно. Она рисовала? Писала картины? Я смотрю на её фото — тонкие пальцы, которые могли бы держать кисть. Но что-то сломало её. Что-то заставило бросить.

Я закрываю ноутбук и откидываюсь на спинку кресла. Думаю о сегодняшней встрече. О её взгляде. О том, как она сжалась, когда отец начал говорить о сделке. Она знала, что он продаст её. Она ждала этого. Может быть, даже хотела.

Я достаю блокнот и ручку. Пишу:

Комната для Виолетты — на втором этаже, рядом с моей. Без лишних деталей. Простота. Чистота. Ей нужно пространство, чтобы привыкнуть.

Усилить охрану по периметру дома. Но не для того, чтобы держать её взаперти. Для того, чтобы она знала: здесь её не достанут враги. Её отец, её прошлое, её страхи — останутся за этими стенами. Я покажу ей, что дом Соколовых — это не клетка, а крепость. И в этой крепости она в безопасности.

Заказать мольберт и краски. Если она художница — пусть рисует. Это будет её личным пространством.

Я смотрю на список. В нём нет ничего лишнего. Только то, что нужно для сделки. Только порядок. Только контроль.

И всё же... в моей голове появляется образ, который я не могу прогнать — она сидит за столом, её пальцы сжимают вишнёвый бархат платья, а глаза — коньячные, тёплые — смотрят на меня с вызовом. Я почти слышу её голос: «Я не боюсь тебя».

Она не боится.

Она не знает, что со мной шутки плохи. Но она узнает.

Я смотрю на часы — уже поздно. Завтра будет долгий день.

Я беру телефон, чтобы написать сообщение своему человеку, но в этот момент дверь открывается без стука.

— Сава!

Я поднимаю голову. На пороге стоит Алиса — растрёпанная, с чашкой чая в одной руке и ноутбуком в другой. Она уже переоделась в пижаму — огромную футболку, которая явно была моей когда-то.

— Я знаю, что уже ночь, — говорит она, входя без приглашения, — но я хочу знать всё. Кто эта девушка? Почему она приедет? И как такое вообще случилось, что ты, Савелий Соколов, пускаешь кого-то в свой дом?

Я смотрю на неё. Она не уйдёт, пока я не расскажу.

— Алиса, поздно. Иди спать.

Алиса ставит чашку на стол. Она встаёт и подходит ко мне.

— Сава, я хочу знать. Кто эта девушка? И зачем она нам?

— Дочь Валентина Савельева, — отвечаю я, даже не поднимая головы. — Он должен мне крупную сумму. Не может расплатиться. Предложил дочь как часть сделки. Она переезжает сюда. Всё.

Алиса хмурится.

— Часть сделки? Ты серьёзно? Это же человек, Сава. Ты не можешь просто взять её, как вещь.

Я поднимаю на неё взгляд. Холодный. Тяжёлый.

— Могу. И взял. Она будет жить здесь, играть роль моей жены. Её отец получит защиту и прощение долга. Я получу статус и контроль над его активами. Всё остальное не важно.

— А она? — Алиса скрещивает руки на груди. — Что будет с ней? Ты хоть подумал о том, что она чувствует?

— Мне плевать на её чувства, — говорю я жёстко. — Мне нужно, чтобы она сидела тихо и не создавала проблем. Всё остальное — её личное дело.

Алиса смотрит на меня с разочарованием. Я вижу, что она хочет ещё что-то сказать, но я перебиваю её:

— Алиса, это не обсуждается. Она будет здесь, потому что так надо. Ты будешь вести себя с ней прилично. Не лезь в мои дела. Не задавай лишних вопросов. Поняла?

Она прикусывает губу. Я знаю этот жест — она злится, но спорить не будет.

— Поняла, — говорит она тихо. — Но я хочу с ней познакомиться. Не как с частью сделки. Как с человеком.

— Познакомишься, — говорю я. — Когда я сочту нужным.

Алиса разворачивается и идёт к двери. На пороге она останавливается, не оборачиваясь.

— Ты когда-нибудь думал, Сава, что однажды твоя холодность может тебя погубить?

Я не отвечаю.

Она выходит.

Я остаюсь один, смотрю на дверь и чувствую только раздражение.

Она не понимает.

Я не могу позволить себе чувства. Я не могу позволить себе слабость.

Виолетта — это сделка. Инструмент. Часть плана.

Всё.

Глава 4

Глава 3

Виолетта

Солнце бьёт в глаза, даже сквозь закрытые веки. Я не хочу просыпаться. Я хочу остаться в темноте, в этом сером, безопасном нигде, где нет отца, нет Савелия, нет завтрашнего дня.

Но реальность настигает меня, как всегда.

Я открываю глаза.

Белый потолок. Знакомая трещина, похожая на молнию. Она всё ещё здесь. Всё ещё напоминает мне, что даже небо может ломаться.

Я поворачиваю голову. На прикроватной тумбочке — стакан воды, который я не пила прошлой ночью, и книга, которую я читала неделю назад. Всё как обычно. Всё по-прежнему.

Но ничего уже не по-прежнему.

Сажусь на кровати. Тело ломит — я плохо спала. Всю ночь ворочалась, просыпалась, снова проваливалась в сон, где меня преследовали мятные глаза. Савелий Соколов смотрел на меня даже во сне, холодно, изучающе, и я никак не могла понять, что он ищет.

Я встаю и подхожу к окну. За стеклом — утро. Серое, холодное, осеннее. Деревья за забором стоят голые, ветер срывает с них последние листья. Я смотрю на забор — высокий, кованый, с острыми пиками. Мой забор. Моя клетка.

Сегодня я покину её.

Я не знаю, что чувствую. Страх? Облегчение? И то, и другое. Третье. Четвёртое. Всё вместе.

В дверь стучат. Я вздрагиваю.

— Виолетта, — голос матери. Тихий, неуверенный. — Ты проснулась?

Я молчу. Смотрю на дверь и молчу. Я не хочу с ней говорить. Но она не уходит.

— Можно войти?

Я вздыхаю.

— Да.

Она открывает дверь и заходит. На ней — халат, волосы собраны в небрежный пучок. Она выглядит старше, чем обычно. Без макияжа, без идеально сидящего платья. Просто женщина, которая не спала всю ночь.

— Пришла посмотреть на тебя, — говорит она, стоя на пороге, будто не решаясь войти.

— Посмотрела, — отвечаю я ровно. — Можешь идти.

Она делает шаг вперёд. Ещё один. И садится на край моей кровати. Её руки сжимаются на коленях, и я вижу, как они дрожат.

— Ты не хочешь разговаривать со мной, — говорит она. — Я понимаю.

— Понимаешь? — я смотрю на неё. — Нет, мама. Ты не понимаешь. Ты никогда не понимала.

Она опускает глаза. Я вижу, как её плечи опускаются, как она сжимается, становится меньше. Она выглядит виноватой. Но извинений не будет. Она никогда не извинялась.

— Я не знаю, что сказать тебе, — шепчет она. — Ты уезжаешь. Я не знаю, увижу ли я тебя ещё.

— Ты будешь видеть меня на фотографиях, если я стану чьей-то идеальной женой, — отвечаю я, и голос мой холоден. — А если нет — ты не захочешь меня видеть.

Она поднимает голову. В её глазах — слёзы.

— Виола...

— Не надо, — отрезаю я. — Ты пришла не прощаться. Ты пришла убедиться, что я всё ещё жива. Я жива, мама. Я жива. И я ухожу.

Она встаёт, подходит ко мне и обнимает меня. Я не отвечаю на объятия. Я стою, прямая, холодная, как статуя. Я не хочу её тепла, которого никогда не было.

— Прости меня, — шепчет она.

Я молчу.

Она уходит, тихо закрывая дверь. Я остаюсь одна. Смотрю на шкаф. На вишнёвое платье, которое всё ещё висит на плечиках. Сегодня я надену что-то другое. Сегодня я ухожу.

Я открываю шкаф и выбираю одежду. Простую, удобную. Джинсы, белая футболка и тёплый свитер. Обуваюсь в кроссовки. Я не буду похожа на куклу. Сегодня я буду собой. И пусть Савелий Соколов видит, что я не собираюсь становиться частью его коллекции.

В комнату заходит служанка с чемоданом. Она не смотрит на меня.

— Хозяйка велела помочь вам собрать вещи, — говорит она и ставит чемодан на кровать.

Я смотрю на неё. А потом начинаю собирать. Книги, блокноты, старые тетради с записями. Одежда — та, что я люблю, а не та, что мне навязали. Фотография. Одна, где мне десять лет, я улыбаюсь и держу в руках колокольчик. Это фото я прятала даже от матери.

Я закрываю чемодан. И оставляю его на кровати.

Всё. Я готова.

Я спускаюсь вниз. Отец стоит в холле, одетый в деловой костюм. Он не смотрит на меня. Он смотрит в телефон и не поднимает головы, когда я прохожу мимо.

— Машина будет в десять, — говорит он, не оборачиваясь. — Не позорь меня.