Вакансия: Смерть

У стойки стоял мужчина лет сорока пяти в светлом пиджаке без единой складки. Земное тело уже завершило все обязательные формальности, но сам Вадим Олегович Кузнецов выглядел так, как привык видеть себя перед важным выступлением: дорогая стрижка, подтянутая фигура и лицо человека, который даже кнопку лифта нажимал с ощущением, что запускает процесс. В руках он держал тонкую папку с надписью «Личная позиция по ситуации перехода». Ниже было приписано: «Без признания факта смерти».

Рядом с ним стоял молодой ангел-приёмщик. Судя по выражению лица, за последние двадцать минут он успел разочароваться в вечной службе, людях и собственном выборе специальности.

— Гражданин Кузнецов, — повторял ангел, — книга жалоб находится в отделе жалоб.

— Прекрасно. Дайте мне маршрут.

— Маршрут выдаётся после первичного принятия факта.

— Я факт не принимаю.

— Тогда маршрут не выдаётся.

— То есть вы удерживаете меня без навигации?

— Вы умерли.

— Это ваша трактовка.

Молодой ангел закрыл глаза. В отделе приёма умерших учили терпению, но учебная программа явно была рассчитана на умерших попроще.

— Смерть, познакомьтесь, — сказал Аркадий Ильич. — Вадим Олегович Кузнецов. Тренер по личной эффективности, создатель авторской методики «Реальность под контролем» и ведущий курса «Жизнь без оправданий».

— Я не ведущий. Я основатель школы.

— Разумеется. И, по совместительству, человек, который сорок минут оправдывает собственную смерть.

— Я не оправдываю! Я фиксирую нарушения процедуры.

Кузнецов наконец увидел Смерть и на одно короткое мгновение замолчал. На его лице появилось нормальное человеческое выражение — страх, древний и честный, ещё не успевший переодеться в претензию. Потом Вадим Олегович расправил плечи, поднял подбородок и сделал тот самый вид, с которым на Земле люди требуют позвать администратора.

— А. Вот и вы. Отлично. Тогда начнём.

— Уже закончили, — ответила Смерть.

— Именно об этом я и говорю. Вы с первой секунды обесцениваете собеседника.

— Вы умерли.

— Это не отменяет моих чувств.

— Но отменяет часть планов.

На ближайшей скамье кто-то хмыкнул. Аркадий Ильич поднял глаза, и смешок сразу превратился в кашель, а Кузнецов открыл папку и принялся листать страницы с той уверенностью, которую обычно дают заранее подготовленная речь и аудитория, не имеющая возможности уйти.

— Во-первых, вы вторглись в моё личное пространство без предупреждения. Во-вторых, не обозначили рамки взаимодействия. В-третьих, не получили моего согласия на переход.

— Я пришла по Реестру, — сказала Смерть. — Его не рассылают заранее.

— Почему?

— Люди плохо планируют после таких уведомлений.

— Вы обязаны были установить контакт и подготовить меня.

— Нет.

Кузнецов моргнул. — Что значит «нет»?

— Короткое слово. Обычно экономит время.

Он глубоко вдохнул, явно применяя одну из собственных техник управления раздражением. Техника работала плохо, но уверенно.

— Хорошо. Идём дальше. Вы появились передо мной в угрожающем образе: чёрная одежда, чёрные глаза, коса. Вы понимаете, какое давление это оказывает на человека в уязвимом состоянии?

Смерть посмотрела на свой балахон. — Это рабочая одежда.

— Это манипуляция страхом.

— Вадим Олегович, вы лежали на полу перед четырьмя тысячами зрителей. Ситуация уже была достаточно тревожной без моего гардероба.

В зале стало тише. Кузнецов сжал папку, но отступать не собирался.

— Я проводил стратегический эфир.

— Вы проводили платный вебинар «Как перестать слушать ограничения тела».

— И что?

— Тело перестало спорить первым.

Аркадий Ильич опустил голову к документам. По движению плеч было видно, что начальственное достоинство даётся ему сегодня тяжелее обычного.

— У меня был напряжённый график, — сказал Кузнецов. — Это не преступление.

— Первые боли начались за сорок минут до остановки сердца. Ассистент дважды предлагала вызвать врача, а после третьего раза вызвала сама.

— Лена склонна драматизировать.

— Врачи приехали вовремя и просили остановить эфир.

— У меня был запуск и обязательства перед аудиторией.

— У вас было сердце. Перед ним вы обязательств не признали.

Кузнецов отвёл взгляд, и на секунду в его лице снова проступил страх — теперь уже не перед Смертью, а перед собственной последней минутой, которую он прожил и лишь сейчас начал понимать. Однако привычка защищать свою правоту оказалась крепче тела.

— Всё это не оправдывает вашей манеры общения. Когда вы появились, я находился в крайне уязвимом состоянии, а вместо поддержки услышал: «Пойдём».

— Нам надо было идти.

— Вы даже не спросили, что я чувствую.

— Вы десять минут объясняли.

— Я проживал сильную эмоцию.

— Вы отрицали факт.

— Отрицание — часть процесса.

— У вас оно затянулось до подачи жалобы.

Молодой ангел за стойкой быстро записал фразу в журнал. Кузнецов заметил движение и потребовал не фиксировать ничего без его согласия. Ангел перевернул лист и пояснил, что это журнал регистрации, но Вадим Олегович немедленно попросил зарегистрировать его несогласие с регистрацией.

— В какую категорию? — тихо спросил ангел у Аркадия Ильича.

— В обычную, — ответил тот, поправляя очки. — «Люди».

Кузнецов захлопнул папку. — У вас здесь корпоративная круговая порука.

— Для круговой поруки нужен круг, — сказал Аркадий Ильич. — У нас очередь.

Он протянул руку, и Кузнецов после короткой борьбы с собой отдал папку. С пожилым ангелом почему-то было труднее спорить, чем со Смертью: Аркадий Ильич говорил спокойно, но в этой спокойности слышались века, за которые он уже выслушал всё, что человек способен придумать, лишь бы не признать очевидное.

— Итак, вы требуете компенсацию морального вреда и повторный переход в более бережной форме, — прочитал Аркадий Ильич. — Повторный переход невозможен. Первый уже состоялся.

— Для кого он состоялся?

— Для мироздания.

— А для меня?

— Вы стоите в отделе приёма и спорите с нами. Значит, технически всё прошло успешно.

— Я говорю не о технике, а о том, как со мной обошлись.

— Другого тарифа нет, Вадим Олегович.

— Тогда должен быть. Предупреждение, подготовка, нормальный разговор и хотя бы несколько минут, чтобы закончить важное.

— На это у вас было сорок пять лет, — сказала Смерть. — Последние десять минут не заменят всю жизнь.

Кузнецов резко повернулся к ней. — Вот в этом ваша проблема. Вы говорите правду так, будто это разрешает говорить как угодно. Для вас очередной человек — рабочее дело, а для него смерть случается впервые. Вы хотя бы понимаете, как выглядите со стороны?

Пальцы Смерти чуть сильнее сжали древко косы. Обычно ответ находился сразу, но сейчас перед глазами возникли старик у окна, парень на трассе и женщина, которая поблагодарила её за последнюю минуту. Кузнецов заметил паузу и решил, что победил.

— Вот. Вы даже не думали об этом.

— Хватит, — сказал Аркадий Ильич.

Молодой ангел сразу сел ровнее, а табло снова начало вызывать номера.

— Вы испугались и теперь ставите ей диагноз, чтобы самому стало легче.

— Я имею право сказать, что думаю.

— Уже сказали. Три раза.

Кузнецов посмотрел на Смерть, пытаясь понять, задели ли её его слова хотя бы настолько, чтобы она ответила.

— Тогда признайте хотя бы одно: вы стали слишком холодной. Возможно, вам нужен отпуск. А может, и другая работа.

Смерть не ответила и протянула руку за его делом. Вадим Олегович умел выдерживать паузы: на своих курсах он учил молчать, пока собеседник не начнёт заполнять тишину сам. Но Смерть не спешила спасать его от молчания. Аркадий Ильич знал этот взгляд: когда она злилась, становилась точнее; сейчас слова прошли глубже, чем Кузнецов заслуживал.

Молодой ангел передал ей серую папку. Смерть открыла последнюю страницу.

— Вы отказались остановить эфир и подписали отказ от госпитализации. Врач предупредил, чем это может закончиться.

— Он говорил слишком резко.

— Он пытался спасти вам жизнь.

— Это не отменяет его тон.

Смерть закрыла папку. — Вы уже обвинили ассистента, врача и меня. Себя проверять будете?

Кузнецов дёрнулся, но ответа не нашёл. — Вы испугались, разозлились и решили, что виноватый сделает случившееся менее окончательным. Не сделает.

Кузнецов опустил папку, перестав прикрываться ею, и впервые по-настоящему оглядел зал, скамьи, умерших людей и дверь, за которой его земная жизнь уже не продолжалась.

— Они досмотрели эфир? — спросил он. Голос изменился: из него исчезли сцена, методика и четыре тысячи воображаемых слушателей.

— Нет. Лена остановила трансляцию.

— Она была рядом?

— До приезда врачей.

Кузнецов сглотнул. — Жена знает?

— Едет в больницу.

Он закрыл глаза и несколько секунд молчал уже без расчёта на эффект.

— Она просила меня отменить запуск. Я ответил, что большие цели требуют большой дисциплины. Красиво звучало.

— Многие глупости красиво звучат, — сказала Смерть.

Кузнецов кивнул, не обидевшись. Впервые ему не нужно было доказывать, что каждая его фраза достойна записи.

— Я правда думал, что успею.

— Все думают.

— Это всё?

— Здесь — да. Дальше вам выдадут маршрут.

Молодой ангел осторожно протянул светлую карточку, на которой уже появилась линия перехода. Кузнецов взял её, посмотрел на Аркадия Ильича и спросил, принял ли он теперь факт смерти.

— Достаточно для навигации, — ответил тот.

У переходного коридора Кузнецов остановился, повернулся к Смерти и сказал:

— Жалобу я всё равно не отзываю.

— Я не рассчитывала.

— Потому что считаете меня идиотом?

— Потому что вы сорок пять минут её составляли.

На лице Кузнецова появилась слабая улыбка — впервые не для аудитории и не ради нужного впечатления.

— И всё-таки подумайте над тем, что я сказал.

Смерть не ответила. Вадим Олегович постоял ещё секунду, словно искал последнюю сильную фразу, но старые привычки уходили медленнее тела. На этот раз он ничего не сказал и просто ушёл.

Зал постепенно вернулся к обычной работе. Табло вызвало следующий номер, пожилая женщина с супом отправилась выяснять, можно ли подать жалобу на пересол после смерти, а молодой ангел несколько секунд смотрел в пустоту.

— Я могу перевестись в отдел снов? — спросил он.

— Нет, — ответил Аркадий Ильич.

— Почему?

— Там родственники.

Молодой ангел несколько секунд обдумывал перспективы перевода, посмотрел на очередь и всё-таки вернулся к журналу.

Смерть положила дело Кузнецова на стойку. — Жалоба зарегистрирована?

— Уже в трёх отделах, — сказал Аркадий Ильич. — В четвёртом потеряли, но это считается внутренней процедурой.

— Есть хоть какой-то повод разбирать жалобу?

— Нет.

— Тогда вопрос закрыт.

— Формально.

Смерть посмотрела на него, и Аркадий Ильич взял чашку. Чай давно остыл, однако за годы службы он привык: горячие напитки в Канцелярии вообще были короткой формой оптимизма.

— Пойдёмте в кабинет, — сказал он. — Здесь слишком много ушей. Половина уже мёртвая, но любопытство работает без перебоев.

Его кабинет находился за центральной стойкой. Небольшая комната с деревянным столом, двумя стульями и шкафом, который прогнулся под тяжестью дел, но держался из профессиональной гордости. На стене висела старая схема переходов, нарисованная ещё до появления отдела дизайна, поэтому всё на ней было понятно.

Аркадий Ильич поставил перед Смертью чашку, сел напротив и придвинул к себе стопку бумаг, словно впереди был обычный рабочий разговор.

— Я не пью чай, — напомнила она.

— Знаю. Иногда полезно, чтобы перед тобой стояло что-нибудь тёплое.

Смерть села и не прикоснулась к чашке. Аркадий Ильич занял место напротив, перебрал несколько бумаг и дал ей возможность первой нарушить тишину.

— Он сказал, что мне стоит сменить работу.

— Люди любят советовать другим сменить работу, особенно когда сами уже никуда не спешат.

— Вы считаете, он совсем не прав?

Аркадий Ильич посмотрел на неё поверх чашки. — Иногда вы бываете холодной.

— Я хотела услышать, что он идиот.

— Он идиот. Одно другому не мешает.

Смерть отвернулась к старой схеме переходов. — Я думаю о каждом. Я не назначаю сроки и никого не убиваю, но виноватой всё равно делают меня.

— Потому что вас можно увидеть. На болезнь не накричишь, аварию к стойке не вызовешь, а вы приходите лично. В чёрном, вовремя и без желания спорить.

— Он говорил не о смерти. Он говорил обо мне.

— Поэтому и задел.

— Меня не задело.

Аркадий перевёл взгляд на нетронутую чашку. — Разумеется.

Он попробовал чай и поморщился. — Остыл.

— Налейте новый.

— С этим ещё не закончен.

Смерть едва заметно выдохнула, но напряжение из кабинета не исчезло.

— Вы устали, — сказал Аркадий уже серьёзно.

— У меня нет права уставать. Если я остановлюсь, это станет проблемой всех.

— Тогда хотя бы перестаньте делать вид, что проблемы нет. Возьмите один свободный вечер.

— У меня семь завершений.

— Уже девять.

— Тем более.

— Передайте два дежурному сектору.

— У них нет полномочий.

— Тогда пусть хотя бы подержат папки. Иногда полезно почувствовать чужую работу руками.

За дверью молодой ангел объяснял женщине, что она не может вернуться только потому, что забыла выключить утюг. Отдел бытовых последствий уже проверил квартиру и установил, что утюг выключен, а муж впервые за тридцать лет осмотрел розетку. Женщина помолчала и с искренним удивлением признала, что, оказывается, он всё-таки может, когда хочет.

Аркадий Ильич проводил взглядом дверь, но Смерть уже поднялась, взяла косу и направилась к выходу.

— Я возвращаюсь к работе. Жалоба необоснованна, а Кузнецов — манипулятор.

— Несомненно.

У двери она задержалась, потому что слишком хорошо знала: Аркадий редко отпускал её без последней реплики.

— Никаких «но», — сказала Смерть.

— Вот теперь я действительно беспокоюсь.

В своём кабинете Смерть открыла следующее дело, но прочитать не успела. Кристалл сообщил, что жалоба Кузнецова принята к рассмотрению, перечислил нарушение личных границ, отсутствие согласия, небезопасное общение и угрожающий внешний вид, а затем потребовал оценить собственное эмоциональное состояние. Ответ «Не относится к делу» система не приняла.

На стол легла серая папка с жалобой. В тёмном окне отражалась высокая женщина в чёрном балахоне, с косой у плеча и спокойным лицом. Смерть знала, что Кузнецов испугался и искал виноватого. Не понимала только, почему его слова всё ещё звучат.

Она открыла новое дело, прочитала первую строку и вернулась к началу. Смысл не задержался. Тогда Смерть положила рабочую папку рядом с жалобой и впервые позволила себе несколько секунд просто смотреть на них.

Глава 4

Глава 4. Ролики, которые нельзя было смотреть

Шеф не запрещал пользоваться технологиями. Он только считал, что некоторые кнопки стоило бы подписывать честнее: «Нажмите, если готовы потерять час, веру в людей и немного рассудка». Тогда хотя бы никто не мог сказать, что его не предупреждали.

Смерть вернулась в кабинет поздно, хотя слово «поздно» в её случае было условным. Поздно бывает у людей: когда не успели позвонить матери, отложили разговор, не сказали «прости» или только у закрытой двери поняли, что всё важное собирались сделать потом. У Смерти вместо «поздно» обычно было следующее дело.

Кабинет встретил её привычной тишиной. Часы без стрелок висели на стене и показывали ровно то, что показывали всегда: ничего хорошего для тех, кто любит точность. Коса заняла место у стены, кристалл на столе мигал служебными уведомлениями, а жалоба Вадима Олеговича Кузнецова легла поверх новых дел так уверенно, будто уже получила право на отдельный кабинет.

Жалоба была сложена вчетверо, но всё равно будто смотрела на неё. Некоторым документам в Канцелярии это удавалось лучше, чем людям. Смерть развернула лист и снова увидела последнюю строку: «Рекомендация: пересмотреть профессиональную пригодность». Формулировка была настолько самоуверенной, что её хотелось зачеркнуть хотя бы из уважения к грамматике, но рука почему-то не поднялась.

Кристалл потребовал расширенный комментарий по жалобе Кузнецова. Смерть написала: «Завершение проведено в срок. Нарушений нет». Система сообщила, что ответ не отражает эмоциональную сторону ситуации.

— Гражданин Кузнецов был эмоционален.

Кристалл счёл формулировку оценочной. — Тогда он много говорил, — уточнила Смерть.

Количество сказанного тоже не считалось признаком конфликта. В итоге кристалл принял фразу «поведение завершённого лица было эмоционально насыщенным», но предупредил, что она похожа на сарказм.

— Похожа.

Следом открылась форма З-13 с просьбой оценить удовлетворённость умершего переходом. Смерть трижды закрыла её, после чего система предложила вернуться к заполнению «в более ресурсном состоянии».

— Ещё одно такое слово, и вы вернётесь в состояние минерала.

Кристалл снизил яркость и больше не спорил. За дверью кабинета прошла тележка отдела незавершённых прощаний. На ней лежали письма, голосовые сообщения, забытые подарки и одна детская открытка с криво написанным: «Папа, приходи раньше». Тележку толкали два младших сотрудника. Один жаловался, что письма снова перемешались, второй отвечал, что это не страшно: адресаты всё равно уже не смогут их прочитать. Смерть вышла в коридор, молча переложила открытку наверх и посмотрела на обоих. Сотрудники сразу перестали разговаривать и повезли тележку тише.

Вернувшись к столу, Смерть увидела в тёмном окне привычное отражение: чёрный балахон, длинные волосы, коса у стены. Раньше оно не требовало объяснений. Теперь рядом с ним упрямо держались чужие слова: «холодная» и «угрожающая».

Смерть отвернулась и открыла нижний ящик. Там лежал старый служебный телефон, выданный после реформы связи. Телефон работал на Земле, в Канцелярии, между мирами и даже в переговорной 6, куда обычно не проходил здравый смысл. Пользовалась она им редко: звонить ей было некому, а те, кто хотел дозвониться до неё, обычно меняли мнение ещё до набора номера.

На экране было девятнадцать уведомлений. Пять от Аркадия Ильича, четыре от отдела жалоб, три предложения обновить защиту устройства и одно сообщение от приложения коротких видео: «Мы подобрали для вас то, что может изменить вашу жизнь». Смерть задержала палец над уведомлением.

— Поздновато, — сказала она и открыла его только для того, чтобы закрыть.

На экране появилась женщина в светлом пиджаке. За её спиной стояли свеча, сухие травы и полка с тремя книгами, повёрнутыми обложками к зрителю. Женщина говорила мягко и уверенно, как человек, который уже понял чужую жизнь за первые семь секунд ролика.

— Если вы постоянно спасаете других, но никто не спрашивает, как вы себя чувствуете, возможно, вы застряли в роли удобной женщины.

— Я никого не спасаю, — сказала Смерть.

Женщина продолжала объяснять, что первый признак «удобства» — привычка приходить по первому требованию, второй — брать ответственность за чужие чувства, третий — считать отдых проявлением слабости. В конце ролика она предлагала написать в комментариях слово «свобода» и получить бесплатную диагностическую таблицу.

— У меня уже есть таблицы. Именно поэтому мне несвободно.

Смерть закрыла видео. Приложение немедленно предложило следующее: «Как понять, что вы живёте не свою жизнь». Она закрыла и его, но телефон успел заметить задержку перед экраном. Алгоритмы были созданы людьми и потому особенно хорошо умели принимать случайное внимание за судьбоносный интерес.

В верхней части ленты появились рекомендации: «Омоложение после сорока», «Как оформить пенсионные льготы», «Карьерная трансформация после тридцати», «Почему вы повторяете сценарии прошлых воплощений» и «Уход за кожей в период гормональной перестройки». Смерть некоторое время разглядывала подборку.

— Возраст определить не смогли, но решили оскорбить во всех направлениях.

Телефон предложил пройти короткий тест. Вопрос «Сколько вам лет?» имел варианты до семидесяти пяти и кнопку «предпочитаю не отвечать». Смерть выбрала последнее. Алгоритм расценил это как чувствительность к теме возраста и показал рекламу курса «Перестаньте бояться старения».

Смерть положила телефон экраном вниз и открыла дело старого врача, которому оставалось двадцать три минуты. Телефон снова завибрировал: Аркадий написал «Не читайте жалобу второй раз». Она ответила: «Поздно».

«Тогда хотя бы не доказывайте бумаге, что она неправа. Бумага питается вниманием».

Смерть хотела написать «Я работаю», но стёрла и сообщила только, что следующее дело через двадцать две минуты.

«Это тоже не ответ на вопрос, как вы. Но предложение уже длиннее одного слова».

Смерть убрала телефон, взяла косу и открыла дорогу. Старый врач лежал дома в комнате, где книги давно вытеснили мебель. У окна сидела взрослая дочь и делала вид, что не следит за каждым вдохом. Врач увидел Смерть сразу и прищурился, будто встретил коллегу из другой клиники.

— Значит, сегодня.

— Сегодня.

— Я рассчитывал ещё на пару дней.

— Вы рассчитывали на них три недели.

— Профессиональная привычка. Врач всегда надеется, что организм не читал прогноз.

Он попросил минуту и успел сказать дочери, где лежат деньги, почему машину надо продать и кому отдать старые инструменты. Потом велел не хранить белый халат как реликвию: на нём пятно от борща, а не след великой медицины. Дочь рассмеялась сквозь слёзы, а затем заплакала сильнее.

Когда минута закончилась, врач посмотрел на Смерть. — Про нас тоже говорят: холодные, циничные, бездушные.

— Вас это задевает?

— Раньше задевало. Потом понял: если плакать с каждым, лечить будет некому. Но следить за собой всё равно надо. Иначе однажды перестанешь видеть человека и увидишь только диагноз.

— Вы ставите мне диагноз?

— Профессиональная привычка. Простите.

Он вложил руку в её ладонь. Перед границей спросил, справится ли дочь. Смерть ответила, что не сразу. Врач кивнул: честный прогноз его устроил.

На обратном пути она прошла через зал ожидания. Один мужчина заполнял просьбу о сне для младшего брата, выжившего в аварии, а пожилая женщина не соглашалась брать маршрут, пока сотрудница не подтвердила, что дочери удалось найти инсулин для кота. За несколькими стойками одновременно умещались страх, любовь, бытовая паника и три экземпляра заявления.

В кабинете форма З-13 всё ещё ждала оценки врача по пятибалльной шкале. Смерть написала: «Рабочая температура». Кристалл уточнил температуру тела, и она закрыла форму так резко, что на секунду погас свет.

Когда он вернулся, приложение показывало мужчину в мягком свитере. Тот объяснял, что систему, которая держится на одном человеке, нельзя называть признанием его силы. Смерть не закрыла видео сразу. За дверью двое сотрудников как раз обсуждали, кто подпишет срочный запрос, если она занята, и решили подождать: заместителя всё равно не было.

Следующий ролик оказался тише. Женщина с кружкой спросила, когда зритель в последний раз делал паузу не после завершения всех дел, а просто потому, что тоже существует между ними. Смерть остановила видео. Между её делами обычно не оставалось ничего, что имело бы служебное значение.

Кристалл вспыхнул красным: мужчина в маленькой кухне, остановка сердца, время — сейчас. Смерть взяла косу.

Кристалл вспыхнул красным. Следующее дело было внезапным: мужчина в маленькой кухне, остановка сердца, время — сейчас. Смерть погасила телефон, взяла косу и шагнула в открывшуюся дорогу.

На кухне пахло чаем, жареным луком и стиральным порошком. Мужчина лежал у стола, рядом расползалось тёмное пятно из разбитой чашки, а кот с холодильника смотрел на происходящее с выражением существа, которое первым поняло масштаб проблемы, но не собиралось брать ответственность. Жена была в соседней комнате и ещё не знала, почему стало так тихо. Увидев Смерть, мужчина не посмотрел ни на косу, ни на собственное тело, а сразу повернулся к двери, за которой продолжалась его обычная семейная жизнь.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Но я только чай поставил.

— Вода закипела.

— И что?

— Это не аргумент.

Он попытался встать и вдруг понял, что тело осталось на полу. Из соседней комнаты донёсся голос жены: «Серёж, ты полотенце опять бросил?» Мужчина закрыл глаза, будто именно эта бытовая фраза окончательно доказала случившееся.

— Подождите. Я ей вчера нагрубил. Из-за этого проклятого полотенца. Сказал, что она меня пилит, что дома невозможно жить. А она утром всё равно положила мне таблетку рядом с чашкой. Дайте минуту. Смерть проверила нить: путь был завершён, задержка не предусматривалась, а все слова, которые он собирался произнести, уже стояли по другую сторону срока.