Страшная сказка

– Ой… – Я буквально врезалась в нее, и она от неожиданности выронила свои многочисленные сумки и пакеты на землю. Зеленые яблоки, точно кузнечики, повыпрыгивали из пакета и понеслись по ярко-красному тротуару.

– Простите меня ради бога, – я быстро посмотрела на девушку, которая каким-то образом умудрялась поднимать свои баулы с земли и свободной рукой держать вырывающегося ребенка. Не теряя ни минуты, я кинулась вниз по тротуару, где яблоки, стремительно набирая скорость, скатывались с потрескавшегося кирпича. Собрав все фрукты у подножия холма, я вернулась к девушке.

– Еле догнала, – сказала я, убирая прилипшие ко лбу волосы. – Еще раз извините.

Девушка, получив обратно свой пакет с несколько побитым содержимым, смотрела на меня, нахмурив свои широкие брови: я могла бы сказать, что она усиленно пытается что-то вспомнить.

– Мы раньше не встречались? Ваше лицо кажется мне знакомым.

– Не думаю.

Нет, среди моих знакомых нет молодых мамочек с потертыми штанами из магазина типа «Всё задаром». Ты ошиблась, крошка.

– Бог мой… – внезапно воскликнула она, расширив глаза. – Софи!

Я недоуменно нахмурилась: откуда эта девица меня знает? Знакомая матери?

– Соф, ну что же ты, не узнаешь меня?

Я усиленно вглядывалась в ее полное лицо, обрамленное отросшими корнями волос, пытаясь найти хоть что-то, любую деталь, которая поможет мне узнать незнакомку.

Наконец я виновато пожала плечами.

– Я Эллен, – пораженно вымолвила девушка, – Эллен Клайд. Мы же дружили в школе…

– Эллен? Эля?!

Я с немым удивлением уставилась на девушку. Да ну нет, не может такого быть.

Сейчас я вспоминаю, как стояла тогда с разинутым ртом посреди тротуара, и мне становится стыдно…

– Что, так изменилась? – Эля посмотрела на меня, высоко подняв брови.

Что я могла ей ответить? Я смотрела на нее во все глаза, ища, выискивая в стоящей передо мной девушке ту Элю – которую я помнила и с которой кидала камешки навстречу бушующим волнам. Куда, черт подери, подевалась миниатюрная красавица, по которой сходили с ума все ребята со школьного двора?! Потускневшая, замученная домом и детьми, она смотрела на меня и, разумеется, всё понимала.

Черт, да у нее даже взгляд стал мутным и каким-то блеклым, словно выцветшая футболка.

– Ну… нет, – наконец проговорила я, отводя глаза и отчаянно пытаясь придумать какое-нибудь объяснение своей заминке. – Просто, понимаешь, я сегодня без очков, поэтому все люди для меня сейчас как большие груши-переростки.

Эля эту нелепую ложь проглотила. Выпучила свои огромные глаза и покачала белокурой головой. Да и что ей в сущности оставалось делать?

– А вот тыизменилась, Софи, – вдруг сказала мне девушка, придирчиво меня оглядывая.

– Ну да. Два года, считай, прошло, – ответила я ей, гадая, неужели я выгляжу для нее так же, как и она для меня – незнакомкой в чужом обличии?

– Ты повзрослела, прическу сменила и одеваешься по-другому, – медленно произнесла Эля, качая на руках надувшуюся девочку. – И взгляд стал таким серьезным, целеустремленным, что ли…

Я еле сдержалась, чтобы не хмыкнуть. Серьезный взгляд?

Да ладно.

– Вот только знаешь, Соф, – она прошлась по мне глазами, – кожа рук у тебя совсем испортилась. Ну, да ты и сама должна это понимать. Сухая, вся в мозолях и шелушениях… Нехорошо, – она прищелкнула языком и добавила: – Если что, ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью. Я об этом знаю всё: ванночки, маски, примочки – ты спрашивай, не стесняйся.

Покраснев, я не сразу нашлась, что ответить. Абсурдность ее слов вызвала во мне неконтролируемый смех, который, однако, я все же сдержала.

Руки… конечно же, они в ужасном состоянии. Таскание туда-сюда тяжеленных коробок, знаешь ли, не способствует гладкости кожи.Мне очень хотелось огрызнуться, но потом я еще раз посмотрела на нее и сладко улыбнулась.

У нее и так далеко не сахарная жизнь.

К тому же она права – руки у меня и правда в дрянном состоянии.

– Обязательно, Эль, – сказала я, старательно улыбаясь. – А что у тебя нового, как вообще дела?

Она, казалось, только и ждала этого вопроса: люди так любят почесать языками о себе любимых! Я узнала, что сразу после окончания школы девушка поехала на курсы журналистики в Крослин, вышла там замуж за фермера (бросив обучение), еще через полгода родила Соню и сейчас по ощущениям предполагает, что снова беременна.

– Здорово, поздравляю! – я расплылась в улыбке, и, боюсь, улыбка моя была далека от искренней радости.

К счастью, девушка этого не заметила: она повернулась к дочери, достала из кармана широких штанов замызганный платок и вытерла им у сладко посапывающей на плече дочурке струйку мутно-желтой слюны. Я не смогла подавить дрожь отвращения.

– А как там Дэн? – спросила я просто чтобы заполнить возникшую паузу. – Наверное, тот еще красавец…

Девушка хмыкнула, порылась в большой (огромной!) сумке и вытащила на свет фотографию с затертыми углами.

– Сама мне скажи: красавец он или нет.

Я долго смотрела на снимок. На нем шесть юношей-спортсменов, одетых в красные плавки, стояли на песчаном пляже и улыбались на камеру.

– Что, тоже не узнаешь? – спросила Эля, подходя ближе.

– Он? – я ткнула пальцем на самого тощего из ребят.

Эля покачала головой, закатила глаза и указала на самого высокого парня в центре. Я ахнула.

Угловатый, чуть высокомерный школьник остался сидеть за партой, на его место пришел Дэн – с хорошо развитой мускулатурой, ясными глазами и вздернутым кверху подбородком.

– Обалдеть! – проговорила я, пялясь на снимок. – На него наверняка вешаются все девчонки в городе.

– Да куда там, он только о колледже и думает. Мечтает поступить в медицинский, – она хмыкнула.

– Достойная цель, – улыбнулась я и порадовалась, что у парня высокие стремления.

Эля лишь отмахнулась. Соня вновь захныкала, и девушка, качая ее, сказала:

– Она есть хочет, наверное. Мы пойдем.

– Да, конечно, – я посмотрела на ее взмокшее лицо.

Мы обнялись.

– Рада была тебя увидеть, Соф, – сказала Эля, поудобней обхватывая дочь.

– Взаимно. Передавай привет Дэну.

– Обязательно, – отрешенно пробормотала она, взваливая на себя натянутые до предела сумки и пакеты. Помахала мне загруженной вещами рукой:

– Пока, Соф! Мы еще увидимся! И не забывай про руки, – подмигнув, крикнула она мне, перебегая дорогу и не обращая внимания на сигналящих ей вслед водителей.

Не сдерживая усмешку, я пошла вдоль улицы. Я подымалась в гору, слушала далекое пение альбатросов (возможно, это самцы решили испытать удачу, привлекая своим писком самых красивых самок побережья) и не переставала думать о том, как же может измениться человеческая жизнь. Если я когда-то вспоминала свою школьную знакомую, мне приходило на ум только одно слово. Эля была самой «милой» из всех, кого я знала. Образ светловолосой девушки с хрупкой фигурой и прозрачными голубыми глазами запечатлелся у меня в голове и не хотел связываться с потрепанным видом домохозяйки и спиногрызом на ее покрасневших от натуги руках.

Шла я по нашей Песочной улице, задумавшись о судьбе, о случайностях и о том, к чему может привести всего одно свидание с фермером. Зайдя домой, я, ведомая восхитительным запахом, околдовавшим мой голодный желудок, поспешила на кухню, где застала стоящую у плиты мать. Женщина помешивала в большой кастрюле картофельное пюре, а бурлящая рядом сковородка, несомненно, была виновницей аромата, пропитавшего весь дом с ног до головы.

– Как вкусно пахнет! – сказала я, подходя к плите. – Что у нас сегодня на ужин?

– А тебе это к чему? – спросила мать, добавляя в кастрюлю куркуму –пюре сразу же приобрело красивый золотистый оттенок. – Неужели в кафе стали хуже кормить? Или у него хватило денег только на чай?

– О чем ты? – я приподняла крышечку и зажмурилась от ударившего по глазам пара.

– Ты прекрасно знаешь, о чем.

Когда до меня медленно начал доходить смысл ее слов, я поперхнулась стащенной со стола половинкой огурца.

– Обалдеть, ты думаешь, я ужинала с Марком… Невероятно, – я со вздохом опустилась на стул.

Посмотрела на часы – они показывали половину восьмого. Ох, обычно в это время я уже давно дома.

С минуту мы молчали. Из радио нежно лился блюз. Мать добавляла мои любимые специи в булькающую подливу, я вслушивалась в доносившееся из живота урчание, которое, надеюсь, было слышно и ей.

– Мам, – я опустила голову на скрещенные руки и полулегла на кухонный стол. – Я правда никуда не заходила после работы. Встретила на улице школьную подругу – Элю, ты должна ее помнить, она как-то к нам приходила, светленькая такая. Ну, мы и поболтали немного. У нее, кстати, дочка недавно родилась, Соней назвали…

Не дождавшись ответа, я вскочила из-за стола. Не успела я сделать и пары шагов, как мать рявкнула:

– А ну живо за стол!

Я поплелась обратно. Села, взяла вилку и размешала поставленное напротив моего стула пюре с подливой.

– Мам, я правда с ним не виделась сегодня, – сказала я очень тихо, прожевывая тушеное мясо.

Я подумала, что снова назревает скандал, но она смогла меня удивить.

– Да знаю я, – ответила мать, вздыхая и садясь рядом.

Мы ели в молчании. Когда из радио послышались первые звуки сказочной сюиты Грига, мать спросила:

– Как дела на работе?

Я пожала плечами. Сегодняшний день был похож на вчерашний, а завтрашний будет просто продолжением сегодняшнего. Просто еще одна копия.

– М-да… – женщина недовольно поджала губы. – Ты должна быть благодарной, Софи. Помнишь Белинду, парикмахершу на Стоуридж стрит? Ее дочь, твоя ровесница, уже как третий месяц не может найти работу. Бедняжка.

Я кивнула, практически не слушая. Интересно, а куда поведет меня Марк завтра?..

– Скажи мне, что с тобой происходит?

Резкий голос матери вдребезги разбил мои витания в облаках. Партия тем временем набирала ход: фаготы, виолончели и контрабасы легкой поступью вышли на сцену.

– Ничего не происходит. То есть в данный момент я ужинаю… – сказала я, стараясь всё перевести в шутку, но женщина даже не улыбнулась.

– Он тебе нравится, Софи? – тихо спросила она. Для меня этот вопрос прозвучал так же спокойно, как если бы рядом раздался огнестрельный выстрел.

– Не понимаю, о чем ты, – буркнула я, нанизывая на вилку кусок свинины.

– Ну как же? Не понимаешь, значит… – она с преувеличенной педантичностью положила нож и вилку на стол, словно боялась в порыве чувств их расплющить. Или что похуже.

Потом глубоко вдохнула и спросила:

– Скажи мне, ты представляешь вас вместе? Думаешь о нем перед сном? А когда ты вспоминаешь о его улыбке, твое сердце не пропускает пару-тройку ударов?

– Хватит, – сказала я, тоже откладывая приборы и всей душой желая, чтобы она замолчала.

Скрипки и альты передали эстафету гобоям и кларнетам, ускоряя, наращивая темп. Зловещие звуки дружным строем промаршировали по кухне.

– Тебе нравится о нем мечтать, Соф? – ядовито прошептала мать. – Уже придумала, какое свадебное платье наденешь и как назовешь детей? Ты уже распланировала вашу счастливую семейную жизнь?

– Я сказала, ХВАТИТ! – я не заметила, как вскочила из-за стола. Руки безостановочно тряслись, и чтобы унять дрожь, я сжала их в кулаки, надавив ногтями на одеревеневшие сухожилия.

– Вот ты мне и ответила, – сказала мать, подымаясь со стола с видом победительницы.

Выдохнув, я покачала головой.

Зачем ты это делаешь? Не надо, мама. Пожалуйста, оставь это.

– Только хочу тебя предупредить, я ведь твоя мама, я должна дать своей девочке совет.

– Пожалуйста, не надо, – почти против воли взмолилась я.

Я прекрасно знала, что стоит ей чуть надавить, как это вырвется наружу, сметая всё на своем пути.

Мелодия неумолимо двигалась к концу, предвещая яркую кульминацию, а она, похоже, и не замечала надвигающейся бури. Сверлила меня серо-синими – черт, так похожими на мои собственные! – глазами, а рот ее, кривляясь, выплевывал желчь порцию за порцией.

– Всё может закончиться не так радужно. Ты знаешь… – она замолчала с таким видом, будто решалась на что-то самое важное в своей жизни. – Я никогда тебе не говорила…

Она откашлялась и даже немного порозовела.

– В пятнадцать лет я пошла в лес за ягодами. Обычное лето, обычный день. А возвращаться домой мне пришлось глубокой ночью, чтобы соседи не увидели, в какие клочья превратилась моя юбка. Прямо как в сказке про заблудившуюся девочку, которую спас добрый принц… Только в моем случае никакого принца не было. Это было до знакомства с твоим папой. Чудо, что я вообще смогла потом… Неважно. Тогда я пообещала себе, что моя дочьникогда с таким не столкнется, что я этого не допущу.

– О господи…

Я прикрыла глаза, переваривая услышанное. То, что я узнала, должно было, казалось, возродить во мне что-то, что я не чувствовала уже много лет... но балом заправляла только злость, как обычно.

– Я сделаю все, я серьезно, Соф, все, только чтобы…

– Что ты несешь! – Я закричала, встряхиваясь от наваждения.

Она, конечно, специально мне это рассказала. Попыталась таким образом вызвать во мне жалость, а там еще и до сопереживания недалеко… Либо еще дальше, к более глубоким родственным связям, будто бы мы обычная мама и дочка – обе нормальные, обе адекватные.

Смешно.

– При чем здесь твоя юность? То, что произошло с тобой… да, это ужасно, но это была твояжизнь, а это моя,черт возьми, и я знаю, что я делаю!

Она вдруг засмеялась. Противный звук, словно скребут ногтем по стеклу. Я закрыла уши, не в силах и дальше это слышать. Только повторяла непослушными губами: «Замолчи, замолчи, пожалуйста, замолчи…»

– А ты заставь меня! Ха-ха-ха-ха… А, – ее кошмарный гогот перешел в истерию. – Ну конечно! Я же твоя мать, ты ничегоне можешь мне сделать.

Заходясь в крупной дрожи, я с ужасом смотрела на стоящую напротив меня женщину. Первобытная, такая древняя, что захватывало дух, ярость, пропитывающая кровь, ломающая кости, скручивающая жилы, ударила меня в самое сердце.

Я так боялась, что она сожрет меня. Сплющит меня в своих косматых объятиях, лишив возможности дышать, видеть, чувствовать. Выжрет мне внутренности, оставив за собой глубокие рваные раны, сочащиеся черной, липкой кровью. Я боялась ее, а ей – о, боги! – ей это было только на руку.

Холодные мурашки липкой волной расплескались по всему телу. Что-то темное заскреблось под кожей в ожидании веселой заварушки.

Толчок. Робкий стук под ребрами.

Нет – уже не остановить.

Кухня в один миг превратилась в огромную жаровню, я чувствовала, как липкий жар растекается по лбу, переходя к вискам и отдаваясь там пульсирующим стуком.

И это взбесило меня едва ли не сильнее, чем произнесенные матерью последующие слова.

– Позволь мне – как матери– открыть тебе правду, – сказала она, подходя ко мне ближе. – Даже если он не изнасилует тебя где-нибудь на голом утесе, зажимая твой кривляющийся рот кулаком, а потом не оставит тебя, полуголую, подыхать от холода, он в любом случае поступит с тобой как подонок. У меня нюх на таких. Вот увидишь, он наобещает тебе гору алмазов, верную любовь и сильное плечо, а потом, когда наиграется, бросит одну…

– ЗАТКНИ РОТ! – прорычала я, чувствуя, что нахожусь на грани, кошмарной грани, переступить которую означало бы стать кем-то иным, кем-то, кто гораздо хуже моего представления о себе самой.

Басы виолончелей и контрабасов уже притоптывали в зловещей пляске, ударные во всю мощь заходились в бешеном вихре.

– Да, – продолжала мать гнусавым голосом, – да, он бросит тебя, как последнюю потаскуху, как сучку, готовую раздвинуть ноги при первом ласковом словечке на ушко, а потом найдет себе другую подстилку…

Сознание помутилось, глаза застлало красной пеленой – я слышала резкий хлест как будто во сне. Я даже сначала ничего не поняла.

А потом…

Я будто бы кино смотрела, где подымалась моя рука, но не могла ее остановить. Охватившая мое нутро злость была страшной, безбожной. Я полностью ей подчинилась, отдала ей себя всю – до последней капли холодного пота, ледяным душем прошибающего ряды позвонков.

Звучание оркестра вдруг резко оборвалось. Нечисть ликующе приветствовала горного короля.

Дрожа, я не сводила глаз с родного мне по крови человека. Мать стояла посреди кухни, ее глаза, округлившиеся, наполненные влагой, казалось, застыли во времени, по левой щеке расползалось большое, стремительно краснеющее пятно. Песенка спета – сделав несколько упрямых попыток, оркестр окончательно смолк.

Ни слова не говоря, я выбежала из кухни. В темноте, спотыкаясь, я добежала до спальни и, завалившись на кровать, беззвучно закричала в подушку.

«А что, если она окажется права? – вдруг подумала я, чувствуя, как от напряжения начинает скручивать виски. – Что это все игра, мираж под прикрытием красивых слов и поступков? Что ты будешь делать тогда, Соф? Что?»

Глава 6

Надетое на меня платье – белоснежное, с вышитыми розами на подоле – было слишком тесным. Клянусь, я пару раз слышала, как оно затрещало по швам в районе талии.

– Да что же это такое? Никак не возьму в толк… Милочка, да вы поправились фунтов на десять! – сказала мне костюмерша на последней нашей примерке.

«Ну да, набрала парочку фунтов, ну и что? Не впадать же из-за этого в депрессию за неделю до свадьбы»,– подумала я тогда, беззаботно отмахиваясь от слов женщины.

Стоя сейчас перед большим зеркалом в полный рост, я усмехнулась своим мыслям. Из зеркала на меня смотрела девушка в подвенечном платье и с глупой улыбкой на лице, улыбкой, которая бывает только у чертовски влюбленных людей. Плевать, подумала я, проводя рукой по белой ажурной ткани. Марку плевать, поправилась я или, наоборот, схуднула. Он любит меня не за мою внешность.

Я еще некоторое время покрасовалась перед зеркалом, осматривая себя с разных сторон.Улыбнулась, показывая ровный ряд белых зубов. Поправила нежную ткань, собравшуюся складками на боках.

Сегодня самый счастливый день в моей жизни.

Я шла к алтарю, украшенному белоснежными орхидеями, и думала только о том, как бы не упасть на глазах у всех гостей, пришедших на нашу свадьбу. Мельком я видела, что приглашенные на празднество люди застыли, чинно сложив руки на коленях, на их лицах читалась одна и та же счастливая улыбка. Я поискала глазами мать – сгорбившись, она тихо плакала в свой носовой платок, отец обнимал ее за подрагивающие плечи.

Пройдя три ряда, я подошла к Марку. Он стоял в черном смокинге, в окружении ослепительно-белых цветов, и он улыбался мне – девушке, которая через каких-то полчаса будет называться его женой.

Сияя улыбкой, я стала по левую от мужчины сторону.

Подошел священник и начал что-то долго говорить своим низким, праведным голосом. Когда он закончил, мои ладони покрылись жарким потом. Наконец настала самая важная часть торжества.

– София Джейн Майер, готовы ли вы взять в законные мужья Марка Криспина Аттье, чтобы всю жизнь любить его, заботиться о нем и быть ему верным другом?

– Да, – ответила я без промедления. – Готова.

Я услышала, как всхлипнула мать. Улыбаясь, я повернулась к Марку. Его глаза не отрываясь смотрели на меня, одними губами он прошептал: «Я люблю тебя». Я еле сдержала хихиканье.

– Марк Криспин Аттье, готовы ли вы взять в жены Софию Джейн Майер, чтобы посвятить ей всю оставшуюся жизнь, оберегать ее, ценить и уважать?

Я затаила дыхание. Через несколько секунд мы с Марком станем мужем и женой.

Нас всех отвлек звук мотора: на дороге, проходящей недалеко от лужайки, на которой нас с Марком венчали, показался черный кадиллак. В нем сидели разукрашенные девицы в таких нарядах, которые, бьюсь о заклад, могли затмить лучших проституток Бродвея 20-ых годов. Кое-кто из парней, приглашенных на венчание, присвистнул. Автомобиль медленно, будто нарочно, проехал по дороге; девицы, оглядываясь, перешептывались между собой.

Я нахмурилась: не нравились мне эти прохвостки. Посмотрев на Марка, я увидела, что его лицо и корпус были развернуты в противоположную от меня сторону, в сторону кадиллака.

Что за чертовщина?..

Священнику такой ход событий тоже, вероятно, не понравился. Он кашлянул и продолжил:

– Марк Криспин…

И тут произошло нечто совсем возмутительное. Автомобиль, уже наполовину скрытый за поворотом, резко дал ход назад. Машина остановилась прямо напротив алтаря. Девушка, сидевшая на водительском месте, заглушила мотор. Насколько я могла разглядеть, из четверых девиц у нее было самое глубокое декольте и самая яркая губная помада.

Я покачала головой. Ну, это уже чересчур. Она, может, и не видит, но мы тут заняты важным делом – у нас венчание,черт побери, а такое, как известно, случается не каждый день.

Внезапно девушка на переднем сидении задрала юбку и перевесила свою обнаженную ногу за дверцу машины, демонстрируя всему свету свою белую кожу. Ее острый каблук коснулся ветрового стекла, девушка плотоядно растянула губы в улыбке – она прекрасно знала, какой эффект возымело ее обнаженное бедро на мужскую часть гостей.

Я уже хотела было рявкнуть, чтобы они убирались куда подальше, когда нахалка с ярко-красной помадой прокричала:

– Эй, ты!.. Красавчик в черном смокинге!

Позади меня как будто прошлась гудящая волна. Почти все мужчины были одеты в черные костюмы, и все они, судя по их реакции, были не против того, чтобы оказаться тем самым «красавчиком».

Черт, даже священник не мог отвести глаз от ее бесстыжих ног!

– Давай с нами, женишок! Развлечемся, лапуля… Может, последний раз в твоей жизни!

Когда смысл ее слов дошел до меня, я вся побагровела. Да как она смеет?!

По лужайке прокатился возбужденный рокот. Дрожа, я не отрывала взгляда от девушек. Они ни на минуту не переставали привлекать к себе внимание гостей: всячески заигрывали с толпой, играли своими волосами, трогали свое тело, и их томные стоны доносились до меня сквозь вой ветра и шум гостей.

И тут все звуки перекрыл потрясенный возглас священника.

– Молодой человек, что вы… ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ? – закричал он не своим голосом.

Неужели кто-то из парней повелся на этот дешевый цирк? Я повернулась к гостям, к Марку, и мое сердце отчаянно дрогнуло. Из меня будто весь воздух выкачали: под алтарем, с которого спадали нарядные ленты, цветы и рюши, я стояла одна-одинешенька.

– Нет, – прошептала я, глядя, как Марк уверенным шагом идет к машине. Парни засвистели ему вслед, а сидящие в кадиллаке девушки громко заулюлюкали.

– Нет. Боже, нет…

Я в бессилии рухнула на колени: ноги больше не держали меня. Из гостей кто-то поднялся и быстро подбежал ко мне. Шум в моей голове все нарастал, и я, уткнувшись в чью-ту мужскую грудь, бессвязно бормотала: «Это какой-то бред… Нет-нет-нет, Марк, нет…»

Оторвавшись от мужчины, от которого исходил знакомый запах кофе, я сквозь слезы посмотрела на дорогу. В этот самый миг одна из девушек притянула моего без пяти минут мужа за галстук и впилась ему прямо в губы. Он обхватил ее за талию одной рукой, другой лаская ее груди, его рука опускалась все ниже, и ниже…

– Нет, Марк! Не-е-ет! – я кричала, надрывая горло, а мой крик все равно не мог заглушить стучавшие в моей голове стоны…

Я резко распахнула глаза. Сердце колотилось, словно сумасшедшее, а в мозгу еще отдавались звуки из сна.

Я пару раз медленно выдохнула кислый воздух из легких.

Соф, успокойся. Это ВСЕГО ЛИШЬ дурной сон. Черт… и приснится же такое.

Я быстро вскочила с постели, где вчера, не раздеваясь, легла спать. Открыла нараспашку окно и глубоко вдохнула свежий воздух. В голове начало проясняться, но чувство иррациональности не покидало меня. Щурясь на солнце, я вспомнила, что сегодня первое июня. Первый летний день… Я должна сделать так, чтобы это лето стало незабываемым,помню, подумала я.

Как там говорится:бойся своих желаний, да?

Когда я спустилась на кухню, то не учуяла привычного запаха жареного бекона или свежеиспеченного тоста. Зато я увидела там мать – она сидела на краешке стула и пила кофе. Я так поняла, что это и был ее завтрак.

– Доброе утро, – я сдержанно поздоровалась.

– Доброе, – ответила мать. Подойдя ближе, я заметила, что она как бы невзначай уложила волосы с начесом на левую сторону лица.

Молча я подошла к холодильнику, вынула вчерашнюю запеканку и поставила на плиту греться. Пока баклажаны медленно насыщались жаром, мы молчали. Пока я раскладывала на тарелку печеные овощи, мы также не проронили ни слова. И завтракали мы тоже молча – я молча смотрела в свою тарелку, мать – в кружку с кофе.