Страшная сказка

Когда я мыла посуду, на кухню вошел отец.

– Всем доброе утро, – сказал он, устало развалившись на стуле.

Мы с матерью кивнули, и я, не желая снова сидеть, словно в рот воды набравши, поспешила уйти к себе. Я чувствовала некую стесненность в ее присутствии, почему-то я уже не могла вести себя с ней так естественно и свободно, как раньше.

В два часа дня, ровно за час до назначенной с Марком встречи, я подошла к кухне, взялась за ручку дверцы и в нерешительности остановилась: давно я не слышала у отца такого раздраженного голоса.

– Ты совсем себя не бережешь.

– Вздор. Ты, как обычно, преувеличиваешь.

В голосе матери не было возражения – только сухая апатия и безразличие.

Как-то непохоже на нее. Может, она опять заболела?

Открыв дверь, я вошла на кухню. Мать сидела на том же самом стуле – было ощущение, будто она с него и не вставала. Отец возле плиты помешивал жарящуюся капусту.

Я присела за стол, с любопытством поглядывая на женщину. Она даже не шелохнулась, словно меня и не было здесь (или она, так далеко уйдя в свои мысли, перестала ощущать себя частью нашей небольшой компании).

– Тебе помочь? – спросила я у отца, не вынося и дальше отсутствующего, словно у человека с поврежденной психикой, взгляда напротив.

– Да сиди уже, – бросил отец, излишне громко гремя ложками.

Через несколько минут мы все вместе уплетали горячий куриный бульон. Вернее, с аппетитом ели мы с отцом, мать только планомерно остужала свою порцию, переливая и снова набирая унции наваристого супа.

– Ты согласна, Софи, что твоей маме нужно взять отпуск и хорошенько отдохнуть? – неожиданно обратился ко мне отец.

– Ну… да, – ответила я, глядя на круги под глазами и бледную кожу женщины. – Не помешало бы.

– Вотвидишь,– отец с нажимом посмотрел на жену, – твоя дочь тоже так считает. Решено, с понедельника ты берешь выходную неделю.

Мать ничего не ответила, даже глаз не подняла.

– И это не обсуждается! – рявкнул отец так, что я с удивлением воззрилась на него. Он сморщился.

– Извините, – сказал он нам устало, – просто я… я переживаю. Не хочу, чтобы с тобой, дорогая, случилось то же, что с Мэри.

Ах, Мэри.

Я потерла глаза, чтобы отец не видел, как я закатила их. Мэри Арансон – молодая учительница английского, пришла утром на работу в свой любимый класс, а в четыре часа дня ее уносили на каталке – у женщины случился сердечный приступ от переутомления. Она умерла, так и не доехав до больницы. После в городе, конечно, многое поговаривали, но лично я считаю, что никакое это было не переутомление. Все знали, что ее муж замечательный человек, любящий отец и неукротимый зверь на работе, но все также знали и то, что у него были некоторые слабости.Как и у других мужчин, скажите вы? Я с вами не соглашусь – мой обожающий мать отец никогда бы не пошел по неправильному пути,так что моей матери, в отличие от бедной Мэри, при всем желании не грозил сердечный приступ «от переутомления» (хотя я и считала, что в случае чего моя мать достаточно сильная женщина, чтобы пережить и это).

Отец, видимо, решил, что она согласилась взять отпуск, и потому ел второе уже не с таким остервенением. А потом – буквально через минуту с разговора о здоровье матери, произошло то, чего никто из нас не мог предугадать. Словно бомба замедленного действия, из открытого окна подул сильный порыв ветра, развевая волосы матери, которые она так тщательно укладывала сегодня утром в нелепую прическу – очевидно, с целью спрятать от мужа наверняка все еще красную щеку.

Мать втянула носом воздух, и звук этот был настолько громким, что отец оторвался от поглощения аппетитного бигоса. Периферическим зрением я видела, как он повернул голову в ее сторону. А потом услышала это протяжное «А-ааах...». Поджав губы, я нашла в себе силы поднять глаза. Только усилием воли, скажу я вам, я не повторила за отцом его изумленное «А-ааах...». Мне даже пришлось поджать губы. Видит бог, я совсем этого не хотела.

Почти вся левая щека матери приобрела глубокий бордовый оттенок. Темно-желтый тональный крем, которым женщина щедро замазала половину своего лица, едва ли скрывал масштабы всей катастрофы. Мне, как и отцу, прекрасно были видны фиолетовые сгустки крови, спекшиеся у нее под кожей. Зрелище было не из приятных, но тем не менее мы с отцом никак не могли отвести от него глаз.

– Кто… – отец поперхнулся куском мяса, закашлялся, грубо сбросил мою руку, пытающуюся дотянуться до его спины, и только через минуту наконец смог вымолвить: – Кто это сделал?

Мать ему не ответила. Опустив глаза, словно грешница, она молча смотрела на свои руки. Мой отец, конечно, боялся услышать ответ, но знал бы он, как было страшно мне!

– Отвечай! Кто этот подонок?!

Я, замерев, не сводила глаз с матери.

«Ну давай же, скажи ему… Пусть он узнает всю правду о наших с тобой отношениях. Скажи ему, как тебя, словно клоуна перед выступлением, разукрасила собственная дочь. СКАЖИ ЕМУ, МАМА, НУ ЖЕ, СКАЖИ!»

Вдруг мать подняла свои глаза, васильковые радужки которых, точно только что опыленные бутоны, запорошились пыльцой-пленкой, и посмотрела прямо на меня. И я бы, возможно, поверила ее внезапно потеплевшему взгляду, которым она меня одарила, если бы в этот момент ее брови слегка не приподнялись, а уголок ее губ чуть-чуть не потянулся бы вверх. О, дьявол!

Я раскусила ее в один миг, я сразу все поняла. Я знала, чего она хотела.

О, это было так очевидно-ожидаемо! Такая прекрасная идеалистическая картина, в которой роли «раб-хозяин» были до блеска отполированными, почти что вылизаны. Стать послушной, образцовой дочерью, такой серой мышкой, никуда не высовывающейся и всегда соглашающейся с умными взрослыми – взамен на молчание.

Нет, мамочка, слишком это дорогая цена.

Я слегка качнула головой и улыбнулась ей. Едва заметно, чтобы не увидел отец – хоть он и смотрел только на свою «дорогую», я не хотела рисковать. А ее брови поползли еще выше. Может, она не ожидала от меня такой дерзости или думала, что я не понимаю всей серьезности своего решения, однако я понимала. Я знала, что она не блефует, знала, что меня ждут крупные, намного большего размера, чем могло мне сулить общение с Марком, неприятности, но тем не менее я еще раз упрямо качнула головой. Уж кто-кто, а моя дорогая мамуля должна была знать главную черту моего характера.

Женщина наклонила голову набок – так, что идущий от окна дневной свет еще больше выставил напоказ ее безобразный синяк. Она будто давала мне последний шанс. Я упрямо вздернула голову вверх. Этим ты меня не возьмешь.

Мне подумалось, что она уже готова была усмехнуться, а потом разразиться дьявольским смехом, как показывают в фильмах ужасов, один из которых – жуткого вида женщина с растрепанными волосами визжа, как свинья, носится по дому с гладким, сверкающим в свете полной луны ножом для мяса – мы с Мией как-то раз видели в уличном кинотеатре Крослина.

Мать, однако, молчала, а мы с отцом, хоть и по разным причинам, оба медленно умирали от страха.

– Я сама виновата, – ответила женщина тихо, но очень четко. – Вчера вечером я по темноте спускалась с лестницы и не увидела одну ступеньку… Дорогой, прости, что сразу не рассказала, – она отвела взгляд от моего лица и посмотрела на мужа, – ты и так выматываешься на работе, и я не хотела давать тебе нового повода для расстройств.

Отец вздохнул и, сетуя на ее невнимательность и халатность к собственному здоровью, спросил, приложила ли она лед, намазала ли ушиб мазью. Она виновато кивнула.

Ох, папа, и ты ей поверил?

Я, прожигая глазами лицо матери, злобно сощурилась. Что за игру ты затеяла? Планируешь меня этим дальше шантажировать? Думаешь, я не пошлю тебя при первой же попытке намекнуть на что-либо подобное? Думаешь, ты победила, думаешь, обхитрила меня? Что ты так усмехаешься, ведьма? Я злилась, у меня было чувство, будто я чего-то не понимаю, будто она знает что-то такое, чего не знаю я. Впоследствии выяснилось, что зря я так низко думала о своей матери – насколько я знаю, для остального мира тот синяк так и остался следствием ее «халатной невнимательности» к своему здоровью.

Когда мы в молчании допивали клюквенный морс, я кое на что решилась.

– Можно мне сегодня погулять? – спросила я, обращаясь к обоим родителям.

Отец быстро взглянул на жену, но та снова смотрела только на меня.

– Соф, – сказал отец так, словно я была раздражающим комаром, который летает по комнате, пищит и не дает уснуть. – Мы же с тобой договорились – эти выходные ты сидишь дома…

– Можно.

Мы с отцом разом обернулись. Мне не могло это послышаться? Она и правда это сказала?

– Дорогая?.. – отец рассеянно заморгал. – А как же запрет?

– Ты можешь сегодня пройтись по утесу, там, где мы сможем тебя видеть. Всего на час, – произнесла мать скороговоркой. – Ей нужен солнечный свет, смотри, какая она бледная, – пояснила она на вопрошающий взгляд отца.

Отец, быстро взглянув на меня, возражать не стал. Я бросила последний взгляд на мать, в котором подозрительности было явно больше, нежели благодарности, и бегом, пока они не передумали, понеслась к лестнице.

Впоследствии это взаимное недоверие часто вставало между нами – напряженное, как струна, оно постоянно маячило где-то на заднем фоне, раздражая нас обеих, о чем мы, разумеется ни за что бы не признались.

Сейчас я думаю, а может из-за него все вышло таким поганым образом? Нет, не из-за него, конечно… Нет, но мне иногда нужно скинуть с себя хоть небольшую часть давящего груза.

Хотя бы малую часть вины.

* * *

Я ступила на засушливый утес – в воздухе пахло фиалками и морской водой. Идя к заранее обговоренному месту, я радовалась тому, как развевается легкое платье на ветру, каким красивым цветом налились бутоны фиалок и как беспощадно греет сегодня солнце всё вокруг.

Марк стоял там, где мы договорились – около выжженной, обласканной солнечным светом поляны.

– Привет, – просияла я, подходя ближе. Мы обнялись (я невольно засмущалась) и зашагали в сторону моря. Я в общих чертах рассказала Марку о том, что было после нашего расставания. Услышав про бесплодные попытки полиции дозвониться до него, Марк только усмехался.

– Я дал им несуществующий номер – они могут трезвонить туда сколько душе угодно, – говорил он, самодовольно потирая ладони.

– Марк, пообещай мне кое-что, – попросила я, когда мы возвращались по пустынной дороге к моему дому.

– Все, что хочешь, Веснушка.

– Пообещай, что будешь острожен. Ты знаешь… – тут я немного поколебалась. – Мать заточила на тебя зуб, и у сержанта твое имя на ус намотано. Пожалуйста, не лезь на рожон. Лау прекрасный город, но иногда – это есть в любом коллективе – люди часто бывают предвзяты к новичкам, ты понимаешь, о чем я?

Мужчина беспечно улыбнулся и закинул руку мне на плечо.

– За меня не волнуйся. Просто я отличаюсь от них, но совсем скоро люди привыкнут ко мне, как привыкают к новой мебели у себя дома или новому костюму. Поначалу все новое кажется чудным, не таким, как должно быть – это свойство человеческой психики, но постепенно люди свыкаются и через некоторое время уже не отличают новое от старого.

Я вяло улыбнулась, в глубине души сомневаясь, что Марка смогут принять в нашу тихую обитель так легко и просто, как он надеется.

– Лапуль, мы же завтра встретимся? – спросил Марк, когда мы уже подходили к моему дома, и я вздрогнула.

– Что такое? – заметил мужчина мою реакцию.

– Ничего, – я мотнула головой, а образ перед глазами никак не хотел уходить.

Размалеванная девица, черный галстук Марка в ее руке и эти отвратительные красные губы…

– Ну так что, пойдем гулять?

– Мы и сейчас гуляем, – я улыбнулась, оправляя юбку платья, снова и снова пытающуюся вздернуться вверх.

– Нет, это не то. Я имею в виду настоящее свидание.

Я подавила вздох. Нет, на свидание мать меня точно не отпустит.

– На этих выходных не выйдет, – ответила я, вспоминая отцовские слова: Соф, ну мы же с тобой договорились – эти выходные ты сидишь дома.

– Не получится, говоришь?

– Нет, – на это раз я все же вздохнула.

Марк помолчал.

– Я что-нибудь придумаю.

– Что? – я бессильно взмахнула руками. – Мне нельзя выходить за пределы дома и территории вокруг.

– Доверься мне, – мужчина легонько сжал мои плечи. – Завтра мы идем с тобой на свидание. Даю слово.

Я усмехнулась, останавливаясь напротив шелестящих лип. Мы почти подошли к моему дому.

Отметя все колебания, я поцеловала мужчину в щеку, задержавшись на его скуле чуть дольше, чем планировала изначально.

– Только без похищений, идет?

Марк засмеялся.

– Понял, понял. Все будет прилично, обещаю.

Я улыбнулась, через плечо поглядывая на дорогу. До дома оставалось шагов десять, не больше.

– Ну, я пойду, – сказала я, подавив внезапную грусть, сжавшую мне грудную клетку.

– Хорошо, – Марк с неохотой убрал свою руку с моих плеч. – Тогда до завтра.

– До завтра, – я помахала ему рукой, в последний раз посмотрела на него и не оглядываясь пошла к дому.

– Софи! – окликнул меня мужчина, когда я уже открывала калитку. – Знаешь, тебе чертовски идет это платье.

Смутившись, я поскорее, пока Марк не успел крикнуть что-нибудь еще, закрыла за собой дверь.

«Мать ошибалась вчера, – думала я, лежа в постели без сна. – Он не похож на других мужчин, он не такой».

Боже, как же я была тогда права! Марк Криспин Аттье действительно оказался не таким, как все мужчины.

И скоро судьба предоставила мне шанс в этом убедиться.

Глава 7

Сидя следующим утром на кухне в ожидании чая, я всем нутром ощущала волнение, я улыбалась – совсем каплю, но мать заметила мою полуулыбку, или, быть может, ей не внушил доверия блеск моих сияющих глаз.

– Ты почему такая счастливая?

Я оторвала глаза от тарелки с овсянкой.

Ах-х, а я так надеялась, что ее «обет молчания» затянется на недельку-другую.

– Сегодня воскресенье, – буркнула я неопределенно.

Мать с подозрением посмотрела на меня. Потом она подошла к окну, открыла дубовые ставни, на которых виднелась необлупленная вишневая краска, и заглянула во двор. Я увидела, что небо было чистого голубого оттенка – оно так и манило пройтись пешком или погонять на велосипеде пару миль.

– Ты никуда сегодня не пойдешь. Захочешь подышать свежим воздухом – выйдешь во двор. И ни шагу за калитку, поняла?

Я повела бровями и ничего ей не ответила. Как скажешь, мама.

По радио снова играла классика – на этот раз Людвиг ван Бетховен, Девятая симфония, если не ошибаюсь (почему-то именно классическая музыка шла по радио без помех и перебоев). Нужно сказать, что слова матери нисколько не убавили моего оптимизма. Я-то знала, что Марк свое обещание выполнит, что он человек слова, что он не такой, как остальные мужчины.

– Я буду следить за тобой весь день, девочка, – сказала мать, поддергивая мышцами лица. Можно было подумать, что у нее начался нервный тик или что-то в этом роде. – Не сомневайся, я прослежу, чтобы в девять вечера ты лежала в своей постели.

Я прослежу, чтобы в девять вечера ты лежала в своей постели…Как будто с узницей разговаривает, честное слово.

Мать прошлась по кухне, потянулась было к чашкам, но увидев, что они чистые – чище уже только задницы ангелов, – отпрянула от них. Ее глаза с лихой скоростью перебегали с одного предмета на другой, она будто боролась с чем-то внутри себя. До меня донеслось что-то похожее на «это слишком, слишком… хотя почему бы и нет?»

Вдруг она резко остановилась посреди кухни, так и не присев на стоящий рядом стул. Женщина уставилась в одну точку, ее глаза широко расширились – так, будто она пришла к какому-то решению.

– Я запру тебя на ночь, – сказала она, глядя по-прежнему пустым взглядом перед собой.

– Что?

Что, блин?

– Сегодня в девять часов вечера я запру тебя на ночь в твоей комнате. Утром, в восемь, открою, – повторила она, не сдвигаясь с места.

Взгляд остекленевший, глаза поддернуты мглистой пленкой.

– Чтоты сделаешь? Повтори, пожалуйста, – сказала я, все еще надеясь, что это шутка.

– Ты слышала. А сейчас доедай кашу и иди помоги мне на улице.

Я не шевельнулась.

– Ты не имеешь на это права.

– Я твоя мать, и у меня достаточно на это прав!

– Мне девятнадцать, я – совершеннолетняя. У тебя неттаких прав, – возразила я, чувствуя, как колотится всё внутри.

Так она мне мстит за пощечину, догадалась я.

– Ошибаешься, дорогая. Пока ты живешь под моей крышей, ешь еду, которую я готовлю, и носишь одежду, которую я для тебя покупаю, я имею на тебя любыеправа.

– Я прекрасно могу питаться и одеваться за свои деньги.

– Можешь, конечно, но ведь не делаешь этого, – сказала она.

С триумфальным вызовом усмехнулась. Оскал-улыбка, стальной прищур.

Да она издевается надо мной!

Я сжала челюсти так сильно, что у меня от напряжения начала болеть голова. Горячая ирландская кровь матери в одно мгновение взбурлила в моих жилах, бросившись в лицо волной раскаленного жара.

Если бы взглядом можно было убить, она бы уже давно была мертва. Лежала бы с перерезанной глоткой. А мой взгляд все еще цеплялся бы за ее горло, снова и снова разрезая его, словно буханку батона на завтрак – легко входя, острие ножа вгрызлось в мягкую кожу, переламывая суставы и тупое упрямство в ее серых глазах. Послышался бы хруст костей…

От яркого зрелища меня отвлекла зажженная в голове красная лампочка.

Стоп.

Спокойно, Соф. Ты же не хочешь, чтобы повторился тот вечер.Ты не должна допустить этого.

– А если я захочу в туалет посреди ночи? – спросила я, надеясь, что мой голос прозвучал с издевкой, а не с бессильной яростью.

– О, дорогая, это не проблема. – Мать подошла ко мне и наконец посмотрела на меня своими большими замутненными глазами. – Мне не хочется доставлять тебе неудобств – я оставлю в твоей комнате большое железное ведро.

Сжавшись, я взмолилась, чтобы мне хватило сил смолчать.

Хватило – мать, словно опасаясь за свою вторую щеку, позвала меня следом и быстро вышла из кухни. Высокие нотки Девятой симфонии резко оборвались, оставив меня в полной тишине. Обессиленно смотря на полуприкрытую деревянную дверь, я вдруг почувствовала, как апатия буквально сваливает меня с ног. Упав на стул, я пустым – наверняка таким же, как у матери минуту назад – взглядом уставилась прямо перед собой.

Закрыв глаза.

Замерев.

Почти слившись с предметами интерьера. Потонув в эфемерной безликой тишине.

Лишь слушая, как сбавляет набирать обороты кровь в висках.

И отцу ведь ничего не сказать, он сегодня опять будет до ночи работать… Через минуту я вздохнула и с чувством покорности судьбе побрела вслед за матерью во двор.

Выйдя на улицу, я увидела, как огненная копна волос исчезает за дверью нашего старенького сарая. Я поплелась за матерью. Женщина, роясь в пыльных залежах хлама, дала мне поручение обстричь кусты можжевельников на заднем дворе. Стиснув зубы, я нашла сукачики, обтряхнула засохшую грязь с перчаток и самым ядовитым тоном поинтересовалась, где мне найти нашу раскладную лестницу. «Небось отец куда-то запрятал, вечно у него все не на своих местах», – бормотала мать, недовольно поджимая свои тонкие губы. Радуясь забывчивости отца, я постригала в тот день только те кусты, которые доставали мне до макушки.

Работа была монотонной, если не считать укусов крапивы, листья которой изредка обстрекали мне пальцы через крохотную брешь в перчатке. Я словила себя на мысли, что постоянно оглядываюсь по сторонам. Я не могла усидеть на месте и вскакивала всякий раз, когда слышала шум проезжающей машины (что, впрочем, было нечасто), а к двенадцати часам дня и вовсе поймала себя на мысли, что мечтаю о том, чтобы пришел Марк и увез меня куда-нибудь в неизвестном направлении.

После обеда (жаркое из свинины я лишь поковыряла: в животе у меня словно образовался глухой заслон, перекрывающий даже такой древний инстинкт, как голод) я вышла из дома. Мать куда-то испарилась – у меня было предположение, что она заинтересовалась кладовкой на втором этаже: оттуда открывался восхитительный обзор на подъездную аллею и парадный двор. В плетенной кресле-качалке, оставленной матерью во дворе, я просидела до самого вечера.

Солнце медленно опускалось за ветви деревьев. Его лучи в последний раз коснулись моих волос, и огненный шар скрылся за кронами лип, растущих вдоль линии забора.

Со стороны леса горько ухнула сова.

Я прикрыла глаза. Ну не могла я поверить, что вечер наступил так скоро!

За ужином я с таким сосредоточением разглядывала бледно-золотую стену нашей кухни, что на это в конце концов обратили внимание.

– Софи, ты чего? – спросил отец, отрываясь от тарелки. Впервые за многие вечера он ужинал дома, а не в кэбе, на обочине какой-нибудь безлюдной дороги. – Заболела?

Мать злорадно ухмыльнулась. Я мотнула головой и посмотрела на часы: они показывали начало девятого.

– Я пойду, – сказала я, отодвигая стул.

Отец ничего не сказал, а мать тут же всполохнулась и спросила, куда это я собралась.

– Захотелось подышатьсвежим воздухом, – прогнусавила я, быстро шагая к двери.

Мать опередила меня – как бойкий надзиратель, постоянно готовый к какой-нибудь выходке своего заключенного, она загородила собой выход из кухни: руки в боки, глаза сощурены в узкие щелки.

– Ну ты чего? – вступился отец, продолжая размеренно разрезать свой стейк на ровные полоски. – Пусть прогуляется.

– В девять чтобы была дома, – сказала мать, недовольно отходя в сторону. Потом она покосилась на мужа и тихо, так, чтобы отец не услышал, добавила: – Я не шучу. Если не придешь до девяти часов, будешь ночевать на улице.

Я без слов выбежала из дома. Самообладание как-то разом покинуло меня – горячие слезы, которые я сдерживала весь вечер, замутняя взор, прыснули из глаз.

В предсумеречном, лилово-рыжем свете я нашла наш с сестрой Наблюдательный Пункт – он никак не изменился, остался все тем же, что и в тот день, кода мы с Мией последний раз становились на него. Я забралась на самый верх (кладка кирпичей опасно пошатнулась), опустила руки на край брикетов, на которых уже кое-где произрастала худая трава, и положила голову на запястья. С этого места мне были видны поле и застилавший его туман. И еще море.

Было красиво. Мир постепенно готовился ко сну.

Не знаю, сколько я простояла одна, в окружении густого тумана и кузнечиков. Опомнилась только тогда, когда небо вконец порыжело.

Во сколько сейчас заход солнца?

Я быстро спрыгнула с Наблюдательного Пункта и побежала домой, на ходу вытирая мокрые щеки рукавом рубашки. Когда я вошла в прихожую, я заметила стоящую около окна гостиной мать. Услышав шум, она обернулась.

– Считай, тебе повезло сегодня, – сказала она, скрещивая руки на груди.

Я взглянула на часы. Они показали без трех минут девять.

Да, мам, повезло так, что сдохнуть легче.

* * *

Вдоволь простояв под горячими струями душа, я вытерлась полотенцем, надела свой любимый махровый халат и только потом зашла в спальню. Села на кровать… и замерла.

В самом углу, задорно блестя серебром, точно рождественский подарок, стояло большое металлическое ведро.

Покачав головой, я упала на прохладный шелк простыней, еще несколько минут полежала на спине, глядя в потолок, потом высушила волосы, надела длинную рубашку и, хмуро глядя перед собой, уселась на подушки. Несмотря на ранее пробуждение утром, сна не было ни в одном глазу. Я посмотрела на маленькие часики, лежавшие на прикроватной тумбочке. Мне они нравились, их подарил мне на восемнадцатилетие отец.

Через два с половиной часа наступит новый, прекрасный день. Поздно, слишком поздно…

Читать мне не хотелось, но ночник я включила. Взяла деревянный гребень и расчесала волосы, заплетая пряди в тугую косу (сейчас такими уже никто не пользуется, но тогда, в 1961 году, до Ирландии еще не дошел крупномасштабный бум синтетики и пластика, и мне, если честно, это нравилось). Потом вытянулась на кровати.

Время шло очень медленно, ползло, наполняя мою голову вязким туманом. Сквозь набегающую дрему мне чудился странный шум во дворе, какие-то шебаршения около двери спальни, звон ключей (что вполне могло мне привидеться), отчетливый, господствующий над другими звуками стук карманных часов.

Через какое-то время я дернулась и открыла глаза, приподняв голову с подушки. Меня разбудил тихий, но настойчивый стук в дверь. Я встала с постели, все еще сонная, с тяжелой головой, подошла к двери, подергала ручку – заперто (все же не привиделось). Прислушавшись, я поняла, что все еще слышу стук, но исходит он не от двери, как я думала спросонья, а от окна...