Знамя на пустыре

- В самом деле о Первой Мировой? Не знал. Забыл, наверное, - сыронизировал Антон.

- Так, советую перечитать…

Не дожидаясь возвращения Эрона, Охотин извинился и сказал, что ему надо срочно уходить. Когда он проходил мимо Айзека, беседующего с каким-то парнем с длинной косой и подобием бородки, он расслышал слова Эрона: «Нет, на сегодня мне и этой подружки хватит. В целом, ты знаешь, жадные и глупые бабёнки уже мне опостылели. Скучно с ними». Охотин молча ушёл прочь, не прощаясь с Мелиндой. Он вырвался на свежий воздух, объятый мрачными мыслями: «Кругом грязь… Какой идиот… Угораздило же влюбиться…» Антон так и не узнал никогда о развитии отношений бывшей подруги с Эроном, не желая видеть никого из них более. Отныне Антон утвердился в своём намерении следовать примеру Николая и искать себе только русскую, православную жену.

Позже Айзек выяснил, что его отец выполнял волю канадской еврейской общины, которая хотела иметь свою штаб-квартиру в Амстердаме для решения узких полулегальных торговых сделок. Всё это раздражало Эрона-младшего с нарастающей силой, а главное – упрямство отца и нежелание воспользоваться его финансовой помощью. Постепенно стал ясен замысел и того старика из Амстердама. Оказалось, что этот тип вздумал причислить своих предков, якобы крестившуюся ветвь своего рода, к отцам пилигримам, чтобы стать вхожим в теневую политическую верхушку Вашингтона40. Старик выпятил доказательство родственной связи с богатейшим купеческим родом всей Европы в эпоху Ренессанса – немецким родом Фуггеров, сделавших состояние на торговле пряностями и европейской медью41. Породнились они гораздо позже и по боковой ветви Фуггеров, но не в этом была суть: мудрец сумел привлечь к себе внимание и создать ажиотаж в прессе. В самом деле, одно еврейское семейство, бежавшее из Испании, стало в те же годы оспаривать первенство богатейших людей Европы. И не важно было принадлежал ли тот ушлый старик именно к его потомкам. Выделялись в эпоху Возрождения и лионские шёлковые магнаты итальянского происхождения – банкиры Тюрке, которые создавали лионские мануфактуры. Эрон вспомнил, что его новая подруга Беттина с гордостью упоминала свою связь с их родом, мол, благодаря им Лион стал городом ткачей и её предки впервые создали фонд помощи обедневшим горожанам. Айзеку стало завидно. Ведь он бы тоже был не против иметь такие связи, как тот амстердамский паук, или даже Беттина Консетта. Знакомство с сильными мира сего позволило бы ему прославить своё имя в мире изобразительного искусства, о чём он давно мечтал.

Антон в сторожке и встреча с братом (1997-1998)

И в вигвам они явились, к очагу безмолвно сели, леденя дыханьем воздух...

Лонгфелло

Я открыл дверь и увидел

На западе гору Ибуки.

Ей не надо ни вишнёвых

Цветов, ни снега,

Она хороша сама по-себе,

Такая, как есть.

Не надо ей лунного света-

Ибуки-гора.

М. Басё

В свои двадцать два года, разочарованный во многом, Антон устроился на полуволонтёрскую работу в удалённый заповедник севернее знаменитых национальных парков Скалистых гор, в края, куда ещё не добрались ни толпы туристов, ни лесозаготовительные компании. Проработав недолго с картами на основе стерео-аэрофотосъёмки, которые позволяли видеть почти каждое крупное дерево подобно небольшому рельефному грибу и прикидывать его возраст, Антон составил свою собственную карту лесов западных провинций. В горах он должен был сидеть в избушке лесников и проводить каждодневные гидрометеорологические замеры по многу часов в день. Карту района он имел теперь отменную. Охотину дали денег на транспортные расходы и закупку базового питания на полгода, после чего ему следовало представить первый отчёт о проделанной работе. Помимо всего, ему безвозмездно выдали рыболовные снасти, дробовик с патронами, баллончик для отпугивания медведей, не говоря о лабораторной измерительной технике для гидро-метео наблюдений. Словно ещё вчера была заброска на микроавтобусе до конца дороги, где стоит домик лесников, откуда сотрудники помогли ему доставить груз до места на лошадях, местами по лежалому весеннему снегу, и оставили его одного. С первого же взгляда, место это совершенно очаровало Антона: с порога домика открывался потрясающий вид на скальный цирк с водопадом и готическими остриями тёмных пихт, тсуг и елей. Антон не уставал любоваться завораживающим водопадом, неслышно низвергавшимся в паре миль от его убежища. В начале осени первый отчёт прошёл на ура и Охотину выдали бюджет на следующий целый год до начала зимы. На сей раз Антон прихватил с собой рассаду овощей, семена, чтобы питаться достаточно здоровой пищей. Будут свежие овощи, а уж рыбу он наловит – что же ещё нужно? После первого опыта он запас побольше книг, чему подивились сотрудники, мол, кто же в наше время такие тяжести таскает? «У меня там единственная слабая солнечная батарея и на компьютер её не хватит», - пытался объяснить им Охотин, который был, по-своему, горд и тем, что не имеет и мобильного телефона, да и зачем он ему – полубезработному? Первую зиму перезимовал в одиночку в своей сторожке вполне успешно. Неспроста всю свою молодость иной раз окунался он в прибрежные воды под Ванкувером и в разгар зимы. А они и летом-то холодны – течение там хотя и тёплое, по географическим понятиям, но идёт подъём глубинных вод. Но с казаками-первопроходцами Сибири в семнадцатом веке он и не смел себя сравнивать – слабо современному человеку тягаться с ними. Охотин вспоминал свой идеал исследователя – канадского зоолога Фарли Моуэта, который пытался жить по-волчьи рядом с тундровыми волками, и даже питался мышами. Тем самым, ему удалось предупредить необоснованную кампанию по истреблению волков. Поначалу, Антон тщательно запирал дверь избушки и клал под боком у себя дробовик, опасаясь не столько визита медведя, сколько мщения громил из Ванкувера. Впрочем, по его мнению, мстить подобало ему и, в особенности, не за избиение, а за глумливое испражнение на него. Антон был готов убить любого из этой парочки, поскольку не знал, кто именно совершил с ним такую мерзость. «Впрочем… Убить? Пожалуй, нет… Но выстрелил бы не задумываясь, а там – как Бог даст». Но, со временем, он позабыл и думать о них: «Кто из этих уродов отправится в места чистые по замыслу самого Создателя?» Кроме того, освоив азы кикбоксинга, Антон стал немного увереннее в себе, хотя прекрасно отдавал себе отчёт, что против Гориллы ему не устоять. Однако, заметив однажды по утру свежие следы чёрного медведя барибала вокруг своего жилища, Антон стал передвигаться с оружием, а также запирать дверь на ночь. Ему очень не хотелось стрелять в красивого и умного зверя, но в случае необходимости он был готов просить прощения у «бабушки», как делают индейцы, называющие барибала именно таким ласковым именем. Впрочем, с тех пор барибал не появлялся поблизости.

Антон усреднял свои данные и сравнивал их с имеющимися за год. Картина выявилась безотрадная: климат менялся и не в лучшую сторону. В те годы учёные открыто ещё не забили тревогу о глобальном потеплении. Здесь и лес становился менее влажным, хотя и неуклонно теплело. В свободное время Антон изучал учебник по скатологии42, бродил по тайге и пытался разобраться в запутанной истории семьи, особенно её урывками запечатлённую часть в период большевицкой смуты. Если Антон уставал к вечеру, он зажигал свечу и наслаждался романами Достоевского и Шмелёва, углубляя своё понимание исторической Родины. Именно этих писателей ему настоятельно советовали постичь родители. Заветы отца были для Антона святы, хотя отношения обоих сыновей с ним слегка испортились после затянувшегося отказа помогать в фермерском деле. Первым делом, Антон повесил в сторожке икону. Охотин-младший всегда был склонен к поклонению силам природы и грешил связями с сектами талласов, молившихся океану у полосы прибоя, с поклонниками леса и скал, но неуклонно возвращался в лоно православия. Чего не случается по молодости. Правда, молитвы его пред иконой были тоже неординарными: за выживание первичных дождевых лесов умеренного климата, горно-тропических лесов тумана, китообразных, хоботных с прочих реликтов. Теперь, на основании собственных наблюдений, добавилось и «Господи Иисусе Христе, избави нас от ужасов глобального потепления!»

Антон отчитался по своим наблюдениям за полтора года, прибыв в Калгари, где изложил их в виде доклада на климатической конференции в марте 1998 года. Его докладом заинтересовались солидные учёные из многих стран. Встретился он там и со своим родным братом Глебом, которого не видел почти два года. Глеб докладывал о своих климатических наблюдениях за десять лет, связанных с таянием ледников. Брат скитался между Арктикой и Антарктикой, изучая континентальные ледники и редко бывал у родителей, но ещё реже в съёмной квартирке в Торонто. Специалистов его класса ценили во всём мире и ему оставалось самому решать приглашения в какие международные экспедиции он пожелает выбрать. Антон по-доброму завидовал карьере старшего брата: «Серьёзный человек брат, трудолюбив, даровит - молодец. Что же ещё желать, если работаешь в глубоко интересующей тебя области и получаешь приличную зарплату? Ещё и повидал сколько, альпинизм освоил. Я ленивее брата, не обладаю его способностями».

Завершив свои доклады, братья Охотины встретились в гостиничном номере Глеба, желая спокойно пообщаться весь вечер.

- Да, брат, возмужал ты за это время! С бородой тебя сразу и не узнаешь! – воскликнул высокий, крепко сбитый, видный бородач Глеб.

- А ты уж сколько лет бородат! За тобой не угонишься, - рассмеялся Антон, смущённо подтягивая тускло-клетчатый, выгоревший, шейный платок неопределённого цвета.

Около часа они бурно обсуждали, очевидную уже для специалистов, опасную тенденцию к глобальному потеплению, о которой заговорил весь мир лишь почти десять лет спустя. Потом Глеб неожиданно спросил брата:

- Антон, а нет ли у тебя желания вернуться на ферму и начать там новую жизнь?

- Ты это к тому, что я обречён оставаться неудачником в науке?

- Что ты! Напротив, я уверен, что ты ещё можешь сделать приличную научную карьеру и ничуть не хуже, чем я. Не забывай, что я на десять лет тебя старше и начинал в более простые времена, когда научный сотрудник ещё не занимался лишь гонкой за грантами. У него оставалось время и для научной работы. Так что, в моём успехе повинны не только личные заслуги и трудолюбие. Наивно было бы так считать. Теперь у меня нет времени даже подыскать себе спутницу жизни… Но представь себе, что у меня вызревает мысль оставить мою карьеру и вернуться к труду на ферме. Пока я не созрел для этого полностью, но мысли о том имею вполне определённые. Мир науки подразумевает выпячивание самого себя, работу локтями, что бывает весьма противно и чуждо моим понятиям о чести.

- Хорошо тебя понимаю, Глеб. По той же причине не стал усердствовать и остаюсь на вторых ролях в науке. Думаю, что и мои полтора года в тайге потрачены для климатологии и биологии не зря.

- Твой материал в самом деле представляет большой интерес. Мало кто столь тщательно и последовательно ведёт измерения! Жаль, что ты не хочешь получить университетский диплом, отвергая финансовую поддержку отца, или старшего брата.

Все пытаются обвинить его в некоем легкомыслии, а ведь он вовсе не такой…

- Не хотелось бы… Но я подумаю… - неуверенно произнёс Антон.

- А к разговору об отцовской ферме мы ещё вернёмся. Может быть и ты задумаешься над этим. Но это должны быть собственные глубинные побуждения, а не моё давление. Мне интересна моя работа и, к своим тридцати трём, я добился звания доктора, написал массу статей, помог некоторым начинающим после студенческой скамьи. Но я устал от такого жизненного темпа и хотелось бы, когда-нибудь, обрести семью, воспитать детей. Не лучший ли выбор для этого – продолжение дела предков?

- Может быть я и стану исследователем, но не исключаю вовсе, что и фермером. Сейчас у меня некий вакуум: в этом сезоне мои наблюдения временно закрывают. То бишь, я остаюсь полностью безработным. Такого не ожидал. Но ты уверяешь, что государство даёт всё меньше на фундаментальные исследования… - продолжил Антон растерянно.

- Только на прикладные, под конкретный обоснованный проект. Я бы мог постараться устроить тебя в нашу экспедицию куда-нибудь в заполярье, но вовсе не уверен, что это удастся. Лаборантов, и так, хватает, как и специалистов. А нанимать тебя сезонным разнорабочим бы не хотелось.

- Да и мне пока ещё не хочется разнорабочим… Хотя, посмотреть на те края давно мечтаю, как, впрочем, и тропики. Особенно – Африку с её слонами, которые могут скоро исчезнуть.

- Носороги исчезнут ещё скорее.

- И носорогов хотел бы охранять! Азиатских слонов с носорогами тоже! – волнуясь, сбивчиво, начал Антон. - Надо бы вовсе запретить все слонопитомники, как и дельфинарии, в которых слонов и китообразных обучают работать, или показывать трюки далеко не гуманными способами. Диких животных в цирках Европы вот-вот запретят дрессировать, показывать, а дельфинарии процветают по-прежнему, хотя доказано, что китообразные живут в неволе в два-три раза короче, болеют, обречены на стресс. Впрочем, в Африке истребление слонов идёт такими темпами, что может быть даже опыт станции по приручению африканских слонов Гангало на Бодио пойдёт во благо. Кто знает? Но в Азии традиционные питомники и, особенно, ловля диких слонов для одомашнивания – сплошное варварство!

- Тошно от таких мыслей… Знаешь, к чему у меня бы душа лежала? К РОБИНЗОНАДЕ… Даже не такому уединённому существованию, как на отцовской ферме, нет. Но ближе к тому, какой наша ферма была в тридцатые годы – без автомобильной дороги. Помнишь рассказы деда - насколько первозданными были тогда окрестные леса? – серые, суровые охотинские глаза Глеба Глебовича, очень светлые на фоне полярного загара, зарделись юношеским огнём вдохновения. – Был я в отрочестве ещё очарован одной из немногих домашних книг по искусству «Анахареты и еремиты». Помнишь её?

- Конечно! Там репродукции со множеством отшельников и святых, преимущественно из эпохи Возрождения.

- Особенно мил мне всегда был нидерландский мастер шестнадцатого века Мартин де Фос с отшельями чаще среди леса и скал, - улыбнулся своим мыслям Глеб.

- Очень надеюсь, что книга сия нерушимо стоит на прежней полке. К четвёртому веку от Рождества Христова в Ливийской пустыни поселилось столько пустынников – отцов пустыни, что, когда святой Афанасий решил туда удалиться, он был поражён обилием тут и там попадавшихся отшелий. В наше время не просто стать робинзоном.

- Выше всех художников я ставлю, пожалуй, безвестных анонимов дониконовского письма… Но, я хотел сказать о другом… Не так давно запал мне в душу и современный китайский художник, изобразивший грандиозную отвесную скалу-плато с лестницей, уводящей к вершине.

- Эту картину не припоминаю, - промолвил Антон.

- Её я увидел уже не дома. Есть картины куда шибче (Глеб любил пересыпать речь чисто-русскими словцами), но та связана с отшельем, вот и запала. Думаю, что мы не первые Охотины, рассуждающие о преимуществах робинзонады. Вспоминаю рассказы деда и отца… Мы, Охотины, каждый по-своему, мечтаем удалиться от неудовлетворяющего нас общества и СТАТЬ РОБИНЗОНАМИ. До 1917 года наши предки не хотели этого, но с той поры буквально все известные нам родственники были, так или иначе, к тому склонны. Мечтали о том предки наши, обречённые печальной историей скитаться по чужбине. Мечты эти настраивали целые поколения наших предков на меланхолический лад.

- Помню, что любимой книгой отца в детстве был «Робинзон Крузо». Кажется и деда тоже. Пожалуй, и я его очень уж любил, - Антон улыбнулся.

- Не так давно вдруг особенно проникся я картиной Кацусики Хокусая. Все три, известные мне, его водопады впечатляют, но тот, что струится из некоего круга, или шара, в моём понимании – олицетворение Дао – Пути вещей. Три фигуры сидящих возле этого водопада, скорее всего – последователи Лао-Цзы. Называется картина «Водопад Кирифури в горах Куроками провинции Шимоцуки». Да и два других его водопада – широкий и высокий, узкий тоже, скорее всего отражают даосские настроения художника. Но это лишь вольность моего воображения и не более того, ибо не имею таких сведений, да и странно было бы для японца того времени вдруг углубиться в китайское Дао. Скорее всего Хокусай был праведным синтоистом, а я лишь позволил себе пофантазировать.

- Мне тоже запомнились водопады Хокусая, хотя такой шар не припоминаю. Думается и среди этих водопадов улавливается незримая тень учителя Лао-Цзы, - вставил Антон, который всю жизнь не уставал восторгаться талантами старшего брата - именитого гляциолога, полярника, владеющего ледовой альпинистской техникой, мечтающего служить свободной России, «полярничать» на историческую Родину, при этом достигшего высот и в своём старом хобби – живописи. Глеб с детства воспринимал окружающий мир, в первую очередь, визуально. Он не был лишён слуха, но музыка не стала чем-то особенным в его жизни. Глаза дарили ему порождения романтических образов из обыденных предметов. Так, острые вершины хвойных, простирающихся до горизонта, по окружающим ферму холмам, вызывали у него ассоциации с, впервые увиденными на картинках, готическими соборами. От этого тайга наполнялась тайнами и особым романтическим чувством. Готика стала распространяться и на острые скалы, а позже и вертикальную структуру льда.

- Только благодаря своему, исключительно визуальному, восприятию мира, несравнимой красоте замёрзшей воды, я стал гляциологом. А кроме природы, где, как не в живописи можно дать сопоставимую усладу глазу? Вода и горы – стихии ни с чем несравнимые по красоте. Литература, печатное слово тоже несоизмеримо более значимы, чем многое другое, для нас с тобой, брат. Музыка, слуховое восприятие мира, для нас, пожалуй, на втором месте. Как мы ценили каждую книгу на русском в доме! Раздобыть их в наших краях непросто. Но и в музыке мы всегда имели потребность, хотя она порой и пугает, как та же «Крейцерова соната».

- Не перегибай палку, брат. Разве может быть опасной, к примеру, «пятая симфония» Чайковского, которая вдохновляет каждого русского на старорежимный истинный патриотизм? Или меланхоличная нежность Шопена, возвышенность Верди? – сказал Антон. – Но следует отдать должное и таланту советского композитора Свиридова. Господи, до чего же трогает его, бьющая через край, русскость!

- Эти вещи, конечно, возвышены и не будят опасные дебри подсознания. Я не говорю о прямом, намеренном воздействии на нервы, как у Шнитке и ряда других в двадцатом веке. Но возьми даже такое прекрасное произведение, как «Времена года» Вивальди, особенно его осенний надрыв души. Это уже чревато риском воздействия на психику неуравновешенного человека, как и реквием Моцарта и некоторые вещи Баха.

- Мне кажется, что ты утрируешь. Возьми «Концерт для гобоя с оркестром», который используется в заставке с Брейгелем в прекрасном советском фильме по де Костеру... Но, в плане психоделического рока не могу не согласиться. Но и современная нездоровая живопись будоражит подсознание, либидо. Поэтому, мне ближе всего старая добрая пейзажная живопись, - вставил Антон. - Видимо всё воспринимаю через призму созерцания природы. Саврасов, вне сомнений, Поленов, Шишкин, Левитан, Айвазовский, как и Якоб Рейсдаль со своими толстыми, кряжистыми деревьями. Северная природа особо близка, потому и Рокуэлл Кент. Но, конечно и Питер Брейгель. Но Нестеров душу особенно греет. Впрочем, как и Степан Колесников.

- Полностью разделяю твоё отношение к этим живописцам, но не могу не заметить, что для меня, может быть, даже и не всё проходит через призму природы. Образа дониконовской Руси и фламандская живопись Возрождения, может быть, на первом месте. Что касается Саврасова, то из мемуаров прадеда следует, что многие из предков были к нему неравнодушны. Могу добавить и Нестерова. Он тогда ещё только становился известным, и предки наши толком не успели проникнуться Нестеровым, как началось безумие в стране. Поколение, родившееся в семидесятых-восьмидесятых годах девятнадцатого века, именно дети нашего прапрадеда генерала, не только не успели узнать Нестерова, но и вырастить своих детей в стабильных условиях. Но уж самим ровесникам века пришлось итого хуже – молодость их была отравлена теми кровавыми событиями.

- Глеб, вполне согласен. Зато Саврасов ими всеми любим – бросается в глаза в мемуарах. Но твой водопад Хокусая запал мне в душу. Я провёл год с лишним под великолепным водопадом и как-то невольно вспомнил и те два у Хокусая, а с шаром, наверное, не видел никогда. Память на такие вещи у меня неплохая.

- Но, повторяю, я вовсе не уверен, что это связано с Дао.

- А с чего ты взял, что я – ярый адепт даосизма? – рассмеялся Антон.

- Дао мне стало небезразлично, поскольку всё чаще посещают мысли о робинзонаде, а нравственный идеал даосизма - отшельник, погрузившийся в созерцание. Ведь даосизм, с его концепцией недеяния, находится в вековой оппозиции к конфуцианству. С одной стороны, Дао как-то милее сухого конфуцианства, романтичнее, с другой и опустошающие страну крестьянские бунты со свержением династий зарождались в недрах даосизма. Понятие у-вэй, то есть - недеяние, отрицание целенаправленной деятельности, но это не есть бездействие, а деятельность человека, гармонирующая с естественным ходом миропорядка. Невольно напрашивается православное понятие умного делания - аскетического делания, заключающегося в непрестанной Иисусовой молитве43.

- Читал об этом, а как же! – оживлённо воскликнул Антон. - Если Господу подчиняется вся наша душа, сердце, то даже тело превращается в обитель Святого Духа. Подчинение Богу ума, а через него и сердца – залог единения с Всевышним.

- Но думая о робинзонаде до конца дней своих, я не верю более в рай на тропических островах подобно Стивенсону, или Гогену. И Самоа, и Таити, да и все прочие тёплые райки перенаселены и не сохранили природы своей, - задумчиво сказал Глеб.

Отцовская ферма и смерть деда

Я в лес бежал из городов,

В пустыню от людей бежал...

Теперь молиться я готов,

Рыдать, как прежде не рыдал...

Н. Гумилёв

Город! Что может быть ужаснее этого создания человеческих рук! Город в современном его виде – это зачастую уродливость, ужас, нелепость… Город на небе дымно начертал свои заклинания

Вс. Иванов

Рано утром Глебу позвонил отец и сказал, что их дед при смерти. Оба брата прервали своё участие в конференции и устремились в автомобиле Глеба, на котором тот прибыл из Торонто, в верховья реки Фрезер44. Они выехали рано, и лишь к вечеру добрались до знакомого поворота. Свернув с шоссе, после посёлка Блю Ривер, они оказались на грунтовке, ведущей к родной ферме. Со времён последней Мировой войны грунтовая дорога изменилась незначительно. У поворота стояло несколько скромных ферм. К ним вела накатанная дорога. Дальше, колея вилась среди скучного вторичного леса и вела к единственному пункту – ферме Охотиных, поэтому никого не интересовало состояние дороги, кроме владельцев фермы, достаточно ограниченных в средствах. Через добрый десяток миль тряски по буеракам, уже в сумерках, появился покосившийся столбик с надписью «Частные владения» и послышался лай собак. До восточной границы провинциального парка Уэллс Грей оставалось несколько миль. Туда, в глухую тайгу верховий Мёртл Ривер, шла старая охотинская тропа, по которой предки ходили в гости к соседям-фермерам годами, когда ещё не было ни грунтовки, ни шоссе. Та же тропа вела дальше к реке Клируотер, где, во времена основания фермы, начиналась связь с миром обетованным. Из щемяще знакомого и милого сердцу деревянного дома с просторным чердаком вышел высокий человек в летах, слегка прихрамывающий на правую ногу. Старый пёс, верный Аргус, тоже грузно прихрамывая, выбежал встречать людей, которых он сразу почуял и узнал. Братья потрепали пса, пригладив его уши, обнялись с родителями.

- А диогенова бочка ваша так и висит на том же дереве, на том же самом суку. Да только вы уже в неё вряд ли поместитесь, как тогда. Поначалу, как отец бочку вам подвесил, вы оба могли в неё влезать, а то и с сестрой вместе. Да и трухлявая теперь, поди, бочка стала, - как обычно, всё также ласково, улыбнулась мать.

Как и в последний раз, отец тут же спросил:

- Ну как, привыкли к городской вони окончательно? Не пьянит ли здешний свежий воздух?

- Ты знаешь, пап, по нынешним временам, канализация надёжно изолирована и вони от неё там нет, - невозмутимо заметил Глеб младший.

- Но сама мысль о том, что я живу в какой-то сажени от труб с нечистотами подо мной, и не только моими, а со всего миллионного муравейника, свели бы меня там с ума. Как можно существовать в тесной квартирке многоэтажного дома и не тронуться умом? - покачал головой Глеб Андреевич.

- И я вполне понимаю папу, - с ехидцей заметила сестра Капитолина, получившая это имя в честь прапрабабушки.