Знамя на пустыре

Отец принёс икону, водрузил её на грудь деда и дал ему поцеловать старый фамильный крест. Затем отец тихо, но не монотонно, а с выражением, начал читать «Отче наш» и «Помилуй нас, Господи». Мать присоединилась к размеренному чтению отца, сбиваясь порой от волнения. Андрей Глебович отошёл тихо и достойно. Глеб Андреевич уронил скупую слезу, а жена его, как и Капитолина, расплакались, не стесняясь подлинного потока слёз. Глеб Глебович сумел удержать слёзы, но Антон не пожелал следовать его примеру. Деда Андрея похоронили на родной ферме, соорудив основательный крест, чтобы не меньше был, чем на соседней могиле прадеда Глеба и прабабушки Февронии, лежащих в земле своего детища – «Фермы Оукоутин», как прозвали их соседние фермеры.

- Не будь семнадцатого года, жили бы себе в родном Отечестве и похоронили бы всех своих по-человечески – на кладбище, с отпеванием в церкви, - ворчал отец.

- Это ещё вопрос, папа, - возразил Глеб Глебович. – Если присмотреться к жизненному циклу нынешних людей Запада, то мало кто всё ещё хоронит своих по христианскому обычаю. Не уверен, что те же изменения сознания не затронули бы и Россию, если бы она мирно развивалась и богатела, подобно Западу.

- Может быть ты и прав, сын. В таком случае, я был бы меньшинством, придерживающимся традиций, - сказал Глеб Андреевич. – Ваш дед был всегда добрым человеком. Помню, как он переживал не только о кровавых событиях в России в течение всей его жизни, но и, например, о судьбе эскимосов, зависящих от миграций карибу. Когда оленям преградили пути трубопроводом, они изменили свои миграции настолько, что целому народу – оленьим эскимосам (в отличие от тех из них, кто питается дарами моря), угрожал голод. Правительство немного помогало им и сбрасывало мешки с галетами с самолётов. Но на зерновых, без животного жира, эскимосы продолжали умирать в условиях лютых зим середины сороковых годов. А когда соседи наши во всю удобряли свои поля грошовой рыбой-скво, которую ловили в немыслимых количествах: разбрасывали по полю едва заснувшую рыбу, а то и живую, и тут же запахивали, Андрей Глебович, как и его отец, возроптали, выразили недовольство. В результате у соседей случился хороший урожай, а мы сосали лапу. Я тогда младенцем был и позже от бабушки всё это слышал. Помню, как в году, эдак, шестидесятом, я услышал, что в реке Фрезер пойман двух с половиной пудовый осётр, сажень с лишним длины (старшие Охотины до сих пор переводили все местные цифры в привычные в семье дореволюционные меры)! Захотелось самому порыбачить на Фрезере. Отец мой отговорил меня тогда, убедив в том, что осетры во всём мире исчезают, и был прав. Через семь лет на Фрезере построили плотину, нанёсшую удар по осетровым. Правда, потом, в восьмидесятые, писали, что пойман один пятидесятилетний осётр в пять с половиной пудов51! Но дед ваш был прав: ловить осетров в наше время – грех.

- Лет пять назад, пап, случилась массовая гибель осетров в Фрезере, - добавил Антон. – Скорее всего – от загрязнения. Ясности нет.

- Только раздражают подобные заметки, - решительно добавил его брат, - заголовок, набранный жирным крупным шрифтом, сулящий всенепременную сенсационность, но не более. Информативность близка к нулю. Перечень фактов со сдержанным возмущением автора, призыв к скорейшему принятию мер. Но, в дальнейшем, тема часто закрывается, словно никого она больше не интересует.

Долгие месяцы, проведённые в одиночестве в лесу, подвинули Антона к частым воспоминаниям юных лет на родной ферме. И теперь, после похорон дедушки, вставали картины рыбалки с семьёй, когда он, маленький прыткий мальчишка, исчезал в пойменных дебрях чины, кипрея, чина и вика, возвращаясь с, сорванными для мамы и сестры, болотными лилиями. По-своему, Антон очень любил родную ферму, как и своих родителей. Но сейчас, чувство вины перед ними, как и пред самой фермой – чем-то очень родным, отравляло все мысли о прошлом. Продолжить дело отца, да и самого прадеда Глеба, он не хотел, ставя на первое место службу охране природы, а не отнимание земель у дикой природы, что неизбежно делают все фермеры. «Если во времена прадеда и молодости деда это и было естественным, то как можно позволить себе такое в наши дни? Распахивая ли землю, или отгоняя скот на выпас, мы неизбежно ущемляем природу… – задавался вопросами Антон Глебович, не находя ответа. – Но чего я добился на поприще охраны природы? Очень немногого. Силы её разрушающие, несоизмеримо сильнее моих возможностей. Не смириться ли, не начать ли жить и работать здесь, помогать стареющим родителям? Ведь скоро им станет не под силу тянуть немалое хозяйство! А как я любил наш коровник в детстве! Как играл с каждым телёнком и узнавал его в лицо! Честную работу на свежем воздухе я бы совмещал с чтением по вечерам серьёзных исторических трудов, начиная с мемуаров предков. Что же тут плохого?» Отец и дед показывали ему с братом толстые тетради, исписанные прадедом и самим дедом на старости лет, и оба брата были рады узнать, что путешествия деда, некогда рассказанные им, не забудутся. Кое-что о семье рассказывала ещё бабушка, но её Антон призабыл изрядно. Помнил лишь, что очень красива она была. Лидия Николаевна Столетова, супруга деда Андрея погибла под, упавшей с высоты от ветра, ветви уже давно. Антон твёрдо решил найти время и перепечатать в компьютер записки предков, а также, первым делом, изучить воспоминания прадеда, на которые он до сих пор не находил времени. Он лишь слышал некоторые отрывистые рассказы деда о начале их эмиграции.

Брату Глебу тоже не спалось в тот вечер в соседней комнате и ход мыслей его был близок к таковому Антона. Глеб подумал ещё и о матери своей, которая была сама скромность, хотя и происходила из семьи русских либералов Бахревских, настроенных в духе февралистов, одобряющих отречение Николая. Но отец заявил, мол, если любишь прими меня как есть - крайне правым монархистом и изменить меня ты не сможешь. Иначе мы должны расстаться: принципы верности семейному долгу и Престолу для меня на первом месте, как бы я не любил тебя. И Александра Васильевна Бахревская безропотно изменила свои взгляды, удалилась из светской городской среды в глухомань ради любимого человека, неодобряемая родителями, оставшимися в Квебеке. «Так и надо жить, - думая о матери, внушал себе Глеб, - отрекаться от чего-то важного для тебя ради чистоты помыслов. Пора бросать работу, уходить в себя прочь от склок между учёными в зависимости от политиков – тошно от них. Чего-то я уже внёс в развитие гляциологии и охрану природы, пора и честь знать. У родителей скоро сил не останется, вот и вернусь я на ферму, продолжу дело предков. Может сначала найду себе в Торонто спутницу жизни. А быть может и в России, куда скоро непременно выберемся мы с братом. Пора бы и остепениться. Правда, остаётся и ещё более привлекательный вариант – робинзонствовать где-либо в подлинной глуши – на краю Ойкумены. Да потянут ли родители с сестрой? Но надо будет съездить с братом, да иные места приглядеть…»

Незваные гости

Если на горизонте жизни нет верных спокойных линий гор и леса, то и внутренняя воля человека становится сама беспокойной, рассеянной и вожделеющей, как характер горожанина - в ней нет истинного счастья, и она не даёт счастья.

Ф. Ницше

Стыд – это страх честности перед позором.

Эразм Роттердамский

- Задул холодный чинук52, - проворчал отец как-то вечером, откладывая в сторону свою настольную книгу – «Лето Господне» Шмелёва. – Дует напористо и долго. Не к добру такое в марте, ой не к добру. На свежем снегу уже образовался наст, а кое-где и корка льда. Трудно будет кормиться диким животным.

- Да, в середине марта неожиданно вернулась зима… Давно такого не случалось. И не припомню, когда последний раз было, - мать тихо вздохнула.

Раздался лай собак и чьи-то голоса, усмиряющие фермерских псов.

- Кого ещё принесла нелёгкая? Нам к девяти дням готовиться надо, а тут… - ворчал Глеб Андреевич.

- Пойду посмотрю кто там, - спокойно сказал Глеб-младший и вышел налегке под, наводящую тоску, песнь ветра.

Вскоре Глеб вернулся с двумя путниками, которые проворно скинули лыжи и, привычно скалясь, шагнули за порог. Антон с первого взгляда узнал в раскрасневшемся молодом человеке того самого приятеля Мелинды с богемной вечеринки: «Его только тут не хватало. Что за ирония судьбы?» Молодые гости уже трясли руку всем хозяевам фермы, представляясь Айзеком Эроном и Десмондом Хатчинсоном.

- Хатчинсон? – задумчиво переспросил Антон.

- Да, да – сын того самого, что – глава лесозаготовительной компании. Но я не одобряю то, что мой папаша сотворил с нашими лесами, - бойко произнёс Десмонд. - Вы уж простите, что побеспокоили вас. Видим – жилище, лай собак, ну и подумали, грешным делом, не ставить же палатку в такую вьюгу, когда рядом живут люди добрые. Завтра уже такая возможность не представится – на северо-запад путь держим.

- Не уверен, что назавтра ветер уймётся. Да вы не стесняйтесь, конечно, о чём речь, - суетился отец, прибирая на столе кипу ещё невымытых, мисок.

- Раздевайтесь, раз уж надумали погостить, - предложил Глеб сдержанным тоном.

- Присаживайтесь за стол. Ужин наш ещё не остыл, - сказала хозяйка дома Александра Васильевна Охотина-Бахревская.

В комнате было натоплено и оба парня скинули с себя всё вплоть до маек с фотографиями тираннозавров и прочей архаичной гигантофауны. Айзек почему-то напялил на голову бейсболку и уселся за стол в ней. Оба они, нарочито поигрывая рельефными бицепсами, лихо умяли капустный салат и картошку с куриной подливой. Оба явно упивались сознанием своей мужской неотразимости.

- Всё со своей фермы, - с гордостью произнёс отец.

- Оно и чувствуется, что не какие-то там чахлые инкубаторские куры, - заметил Айзек.

- Да. Разве что настоящая лесная дичь ещё вкуснее, - небрежно бросил Десмонд и тут же стал развивать мысль о том, какой он умелый охотник, что он даст фору и самому, что ни на есть стопроцентному, таёжному индейцу. Звучало всё это совершенно неубедительно и казалось, что он с привычным автоматизмом старается произвести впечатление на всех, включая миловидную Капитолину, готовящую для гостей чай. Хатчинсон продолжал выразительно вещать о своих скитаниях и подвигах на природе, а Эрон уже поглядывал на него всё ироничнее, не веря ни единому слову. Бутафорные байки Десмонда начинали утомлять и Айзек, потягивая чай, приметив большую репродукцию японского водопада, повешенную Глебом-младшим на стену гостиной, заметил:

- Кажется это – Хокусай, не так ли?

- Похоже на Хокусая, - поспешил вставить Десмонд с ударением на «похоже», хотя всем показалось, что он бы сам никогда не вспомнил автора.

- Вы правы, - ровным тоном откликнулся Глеб. – Из его трёх, известных мне, водопадов, этот - наиболее необычный, хотя хороши все три.

- В самом деле: чего только стоят три бонзы, расположившиеся на циновке на нависающей скале, - добавил Эрон. – Трансцендентальность японской живописи во всей красе.

- Похоже, что они кипятят что-то в котелке. Поди готовятся к чайной церемонии, - усмехнулся Десмонд.

- Пожалуй, что так, - откликнулся Глеб, чувствуя, что атмосфера за столом не становится легче и после замены темы.

- Помните известную беседу последователя Дао, Лао-Цзы с Конфуцием? – спросил вдруг Айзек. – «Хочу услышать самое важное» - сказал Лаоцзы. «Самое важное - это милосердие и справедливость» - ответил Конфуций. «Разрешите узнать, каков характер милосердного и справедливого?» - спросил тогда Лао-Цзы. «Без милосердия нельзя стать благородным мужем; без справедливости нельзя даже родиться благородным мужем» - ответил Конфуций. «Что Вы называете милосердием и справедливостью?» - задал очередной вопрос Лао-Цзы. «От души радоваться, любить всех без пристрастия» - ответил Конфуций. «Любовь ко всем разве не нелепость? Беспристрастие - разве это не пристрастие? К чему же столь рьяно вещать о милосердии и справедливости? Ах, учитель, Вы вносите смуту в характер человека!» - заключил Лао-Цзы.

- У тебя завидная память, Айзек, - заметил Десмонд с ноткой зависти.

- Хорошо, что Вам нравится Хокусай и Вы ведаете о восточной философии. Но почему вы заговорили о даосизме? Ведь это не связано с деятельностью Хокусая? – спросил Глеб младший.

- Даже не знаю… Как-то подумалось о Лао-Цзы, при взгляде на этот водопад, - рассеянно промолвил Эрон. – Впрочем, не исключаю, что думать о Лао-Цзы здесь неуместно. Мы, как бы это сказать… живопись прошлого плохо воспринимаем. Скучновата она современному человеку, разве не так я говорю, Десмонд?

- Совершенно верно, приятель. Сальвадор мне милее, чем Леонардо, - бойко ответил Хатчинсон.

- Н-да… современный человек с трудом может себе представить Изысканного жирафа Гумилёва в виде обычного животного, но непременно, как Горящую жирафу Дали – с ящичками в теле, - заметил Антон, но не был понят незваными гостями.

- Хокусай хорош, но, например, Модильяни и Шагала я ставлю несравненно выше, - продолжил Айзек, и добавил, спрашивая Глеба. – А Вам кто ближе?

- Ближе всего ряд русских художников, о которых подлинным канадцам вряд ли известно… - протянул Глеб.

- О, так мы оказались в русской семье! Теперь я понимаю, - улыбнулся Десмонд, заставив всех гадать, что именно он понимает.

- На мой взгляд, - несколько вяло произнёс Глеб, не желавший метать бисер, - область эстетического интереса у людей прошлого, особенно - Средневековья была шире, нежели сейчас, а красоту мира они рассматривали, как метафизическую данность.

Считать Средневековье эпохой моралистического отрицания прекрасного и чувственно познаваемого может лишь человек, не понимающий особенностей средневекового менталитета. И, если схоласт рассуждает о красоте, под ней подразумевается некий божественный атрибут. Нынешний же ценитель явно переоценивает роль искусства, ибо он утратил чувство постижимой красоты, эстетика которой не имеет под собой идейного обоснования.

- Это Вы сильно сказали, поздравляю! – с оттенком истинного уважения заметил Айзек Эрон. – Но согласиться не смогу, как почитатель искусства, начиная Пикассо.

- Современная живопись для меня начинается, пожалуй, с Бёрдсли. Впрочем, это, конечно, очень индивидуально. Не могу смотреть на картины Бёрдсли - дрожь пробирает: как отвращения, так и страха. Они сильно воздействуют на подсознание и будоражат низменные чувства, как и ощущения таинственного, запретного. Что касается высокой европейской живописи, - продолжил Глеб, - то люблю особенно фламандский и немецкий ренессанс, а также голландцев Золотого века. Возрождение Италии хорошо, но взять ту же Джоконду… Она для меня – не мерило и мне куда милее Дама с горностаем того же Леонардо. Но, в общественном сознании, Мона Лиза остаётся превыше всего в живописи до появления Ван Гога. Почему так носятся с прерафаэлитами мне тоже не понять. Да, приятны они, но не более того. Если взять истоки названия их течения, то полностью согласен: и мне милее Ренессанс до Рафаэля, то есть чистое Кватроченто, не испорченное маньеризмом. Тот период куда чище, совершенней. Но Братство прерафаэлитов в Англии было началом борьбы с господством академизма в живописи. К необходимости такого противостояния каждый относится по-своему. Это другая тема. Приятнее уж тогда чистый романтизм вроде Каспара Фридриха или символизм Чюрлёниса. Исторически борьба, вне сомнений, оправдана, и декоративный стиль прерафаэлитов, основанный на неоготике, повлиял и на возникший позже Модерн – Ар-Нуво, по-своему приятный. Но и политика тут, как всегда, замешена: в недрах движения против академизма зарождается и противостояние всему укладу Викторианской Англии, её патриархальности. Впрочем, я скорее – пассеист. Когда ар-деко начал заменять повсюду ар-нуво, в эту переломную эпоху с переоценкой ценностей и начала глобальной демократизации после Первой Мировой, всё встало с ног на голову, начиная с перегибов эмансипации.

- Это Вы в самую точку! – рассмеялся Десмонд.

- Вы подлинный знаток живописи, Глеб. Но, касательно Бёрдсли, наши в Вами взгляды диаметрально расходятся. Парадигма последователей Бёрдсли нам ближе, ибо она жизнеспособна. Ведь Бёрдсли велик тем, что он предвосхитил написанное Фрейдом, не употребляя слов. Какая сила – выразить идеи Фрейда в графике!

- Величие Фрейда вашего признать не могу, поскольку его учение имеет право на существование, но не более. Ибо не всё определяют сексуальные позывы. Считаю это злонамеренным заблуждением, ввергнувшим мир в новый виток распущенности, превзошедшей имперский Рим, - вставил своё слово Антон.

- Кстати, и Ваш Хокусай грешил вполне порнографическими рисунками, - обратился Эрон к Глебу, проигнорировав слова Антона. - Тот ещё похабник! Мы с Десмондом не склонны к мёртвым догмам, но – к гедонизму, ибо для чего нужна жизнь, если лишать её удовольствий? И не важна тут никакая философия Фрейда с её туманностью. Проще надо смотреть на вещи. Архетип любого народа требует своего, что сводится к решению потребности половой, после насыщения пищей. Хотите Вы этого, или нет. Вы упомянули тёплые чувства к фламандскому примитивизму. Стало быть, Вам по душе Босх, Брейгель и им подобные? Но они же бичуют пороки людские, но и смакуют их почище Бёрдсли. Не говоря о смрадности, так и пышущей от всех этих испражняющихся уродцев.

- Не могу согласиться, ибо у старых фламандцев это, прежде всего, осуждение греха, а у Бёрдсли – его воспевание, романтизация. Что же касается, как Вы изволили выразиться, «смрадности», то это ведь сама жизнь. Человек прошлого, тем паче подлинный христианин, не мог себя столь тщательно мыть, как нынешний не только по причине технической отсталости, но и из соображений духовно-этических, суровости христианской морали: он не хотел усердствовать в этом. Наконец, испражнение чудовищ Босха – это часть осуждения греха, а опорожняющиеся, полные жизни крестьяне Брейгеля – это сама жизнь во всех её проявлениях. Художник и судил этих пьянствующих, веселящихся крестьян, но и любил их, призывая лишь сдерживать свои страсти. Мир, в котором скот и кони гадят повсюду рядом с человеком, не станет хуже от того, что бражный малый облегчился за ближайшим уголком. Мир тот был более непосредственный и искренний, нежели нынешний с его выхолощенностью и заменой естественных запахов на сомнительный аромат химикалий.

- Кстати, Глэб, Ваши познания в живописи профессиональны?

- Нет, но – моё давнее увлечение. А Хокусай, действительно многолик. Надо находить в нём лучшее, достойное. У него, упомянутое Вами, было второстепенным, а у Бёрдсли ничего другого и нет, как только эроса, да ещё и нездорового, в отличие от рубенсовского. Впрочем, и Бёрсли перед смертью раскаялся.

- А как вы относитесь к Ван Гогу? – поинтересовался Айзек, проигнорировав чисто русское копание в душе.

- Ван Гог был талантливее Гогена. Такие люди, как Винсент, всегда особняком и не воспринимаемы окружающими. Слишком уж не от мира сего, да и велик уж больно. Пониманию не доступен. От того и травить были его все горазды – от примитивных подростков, до такого завистливого коллеги, как Гоген. А был он далеко не бессребреником, но куда приземлённей Ван Гога.

- Пожалуй, Вы правы, - с умным видом вставил Десмонд, не могущий оставаться только слушателем.

- Но ведь судили Гогена его современники, а мы как можем? Нам мало чего известно. Люди их поколения были убеждены в своей правоте. Мы стали другими и находим множество вариантов ответов на вопрос о той же приземлённости, или возвышенности, - философствовал Эрон.

- Мне близка живопись не только с водопадами, но и с горными пейзажами, - сказал Глеб только для поддержания беседы из вежливости. – Те же немецкие и голландские романтики –Фридрих, Кох, семья Кукук и прочие. Это от моей любви к альпинизму, наверное.

- Что для Вас прекраснее тело горы, или тело женщины? – хитро спросил Айзек.

- По-моему, ответ напрашивается однозначный - горы, конечно. Бесконечное разнообразие и отточенность форм, в отличие от женского серого однообразия. Ответ однозначен - женщина проигрывает, - вставил Десмонд.

- Вопрос был задан не тебе, приятель, - подчеркнул Айзек.

- Что же… разнообразие граней скалы несоизмеримо выше и утончённее, - нехотя произнёс Глеб. - Но я не нахожу ясного ответа. Он зависит от Вашего душевного состояния на данный момент.

- Ещё в средневековье были определены канонические пропорции женских грудей, - начал вновь глубокомысленно Айзек. - Физический идеал, созданный каноническим описанием, был близок к средневековым миниатюрам, на которых груди маленькие и растут почти что из шеи. Главное, чтобы они распутно не болтались, а были слегка приподнятыми и немного сдавленными.

- А над чем Вы сейчас работаете, как художник, если не секрет? – спросил Антон.

- Завершаю полотно под названием «Соитие развратника и аскета». Сомневаюсь несколько в названии: не лучше ли – «Казановы и Савонаролы»? Одолевают сомнения…

Спускалась ночь и собаки заволновались – поблизости раздался пронзительный вой койота.

- Волки, - с пренебрежением бросил Десмонд.

- Вообще-то, это голос койота, - поправил его Антон.

- А… плоховато слышно, - смутился Хатчинсон, хотя вой доносился очень явственно.

- Койот это ещё не «Ха-Йот», то бишь - не Гитлерюгенд, - ухмыльнулся Айзек, который, если на него прямо не смотрел собеседник, с упоением ковырял в носу и размазывал добытую мутноватую слизистую субстанцию под сидением своего стула. Он пытался делать это незаметно, но поймал на себе удивлённый взгляд Капитолины. Эрон осклабился, словно ничего не произошло, а Охотина смутилась. Инцидент был исчерпан.

Было весьма поздно, родители оставили молодых людей одних. Отец бурчал себе под нос:

- Вот ведь, поди, каков фрукт! В кепчонке он трапезничает. Не иначе, как иудейского вероисповедания.

- Городские? Да, никакого они вероисповедания, пап, - заметила ему на это дочь, которая встала из-за стола вместе с родителями.

- Знаешь, доченька, ведь иудеи никогда ермолки не снимают. Лысину прячут.

- Может и так, папа, - кивнула Капитолина. – Пойду уберу со стола. Надо будет ещё постелить гостям.

Айзек вдруг сказал, что он смертельно устал и выходит из игры.

- Ты прав, старина. Мы весь день гнали на лыжах, притомились и, попав в тепло, сами понимаете, - подтвердил Хатчинсон.

- Да, вне сомнений. И нам пора спать, - оживилась Капитолина.

Гостям, с извинениями, предложили одну кровать. Кто-то из них должен был, по жребию, спать на полу.

- Места у нас не очень много сейчас, - смутилась Капитолина.

- Мы с братом разместимся в одной комнате, - уверил всех Глеб, отдавая свою комнатушку.

Перед сном сестра брезгливо заметила братьям о том, что не может уважать подобных напыщенных фанфаронов и бахвалов, которые, к тому же, слишком заботятся о своей внешности.

- На англосаксов они не похожи, - заметил Глеб.

- Эрона я немного знаю, - проронил Антон нехотя, - виделся случайно. Он – художник, из евреев. Исаак он. Надеюсь, что он меня под бородой не узнал. А может, сделал вид, что не узнал – тот ещё фрукт. Хатчинсона, отца этого типа, знаю заочно, поскольку он – враг леса и мой. Судите сами: могу ли я симпатизировать таким гостям?

Когда Капитолина проходила мимо дверей в комнаты, в которой расположились гости, до её слуха отчётливо донеслись слова одного из них. Поскольку оба они басили, установить голос точно не удалось, но очередная капля яда уколола её сердце: «Эмоциональная архаика. Глубинка – что с них здесь взять? Дети патриархальной эпохи, не смыслящие в идеях, породивших новое искусство».

Нерешительное мартовское солнце робко осветило окрестности.

- Распогодилось вроде, так что мы пойдём дальше, - заявил за завтраком Десмонд.

- А далеко ли путь держите? Погода очень ненадёжная. Ветер с резким заморозком образовали непробиваемую корку наста, - заметил Глеб Андреевич. - Всего ожидать можно. На вашем месте я бы повременил.

- Да мы тёртые. Не такое видали. Mens sana in corpe sana53. Хотим перевалить в Уэллс Грей и, по реке, спуститься к дороге, - усмехнулся Десмонд, поглощая холодный вчерашний рыбный пирог.

- Не стоит торопиться. Вьюга – дело нешуточное, - уверял хозяин.

- Не привыкли мы ждать чего бы то ни было, - хмыкнул Айзек.

- Знаю группу людей на Аляске, которые столетие уже с лишним ЖДУТ, - задумчиво вставил Антон.

- Сто лет в ожидании, но не Годо – ха-ха, - рассмеялся Десмонд.

- Дело ваше. Но лёг свежий снег и тропу вы не найдёте, - вдруг, не слишком любезным тоном, заявил Глеб младший. - А если опыта в тайге нет можете заблудится. Зима вернулась и это не шутка. Съестных припасов может не хватить. У вас, судя по объёму мешков, еды немного, да и тёплых вещей тоже. Проводим мы с братом вас, да Антон?

- Спасибо, конечно, вместе веселее будет, но мы бы и сами, - смутился немного Десмонд, вращая глазами.

Братья решили пойти с ними хотя бы до перевала, после которого найти путь проще, двигаясь всё время вдоль реки Мёртл. Раз погода гостей не пугает, то и им, Охотиным, было бы заподло опасаться. Родители, конечно же, заволновались и мать очень не хотела их отпускать, но отец понимал, что охотинские мужские и даже офицерские амбиции уже поставлены на карту и не мог противиться этому, хотя душа и болела за сыновей своих.