Знамя на пустыре

В этот миг в кабинет мужа лёгкой молодой поступью, покачивая бёдрами, вошла особа весьма выдающейся внешности. Её возраст, зашкаливающий бальзаковский, не бросался в глаза и казалось, что Беттине Летиции Консетте было не больше тридцати пяти. Более того, взгляды молодых людей всё ещё приковывала её стать, великолепие её плоти, как на улицах, так и в ходе нередких сборищ ванкуверского высшего света из буржуазной неоаристократии. Беттина понимала, что постылому, стареющему мужу давно известно о её связи, поскольку у него всюду свои люди. Но оба они до сих пор не подавали вида, что обоим известно более, или менее всё о связях партнёра. Беттина Летиция заговорила с мужем о некоторых семейных проблемах, о сыне, о том, что всё ещё связывало её с этим занудой, но неизбежно, подсознательно сравнивала мужа с молодым любовником. «Бездушный денежный мешок и больше ничто, - прозвучал в её мозгу неумолимый приговор этому высокому седовласому джентльмену почтенного и благородного вида. – Ты пытаешься перекрыть мои счета, контролировать меня, но тебе это не удастся – закон на моей стороне. Надо было думать раньше. Тебе претит, что я поддерживаю начинающего художника? Тебе чуждо меценатство, сухарь и прагматик! А может быть в тебе живы отголоски антисемитизма? Ты прознал, что мой избранник - еврей? С тебя станет, отсталый самодовольный мракобес». Впрочем, мысль о том, что молодой художник, скорее всего – еврей, не слишком тешила спесивую итальянку и она старалась избегать мыслей об этом. Для неё важнее всего была несколько кощунственная мысль о том, что этот молодой человек во многом напоминает её сына: и летами, и могучей комплекцией, и жизнерадостностью, и, наверное, пылкостью в любви. Этот художник вполне мог сойти за итальянца, не то, что нордически-холодный муженёк. Своё атлетическое сложение сын унаследовал от крупных здоровых родителей, а её любовник создал себя сам упорными занятиями тяжёлой атлетикой и здоровым питанием. «Он даст фору моему чаду, увы, как в спорте, так и в таланте, - с грустью думала иной раз Беттина. - Он стремиться к славе, а мой – лишь к удовольствиям. Синдром сыночка слишком богатеньких родителей».

- Лишить бы его полностью материальной поддержки, как ты думаешь? – спросил неожиданно Сирил, словно читая её мысли. – Может это его образумит?

- Но… это было бы уж слишком, - как всегда не выдержало сердце итальянской мамаши, нервно хрустнувшей длинными тонкими пальцами.

- Ты его и портишь всю жизнь, - проворчал муж.

- Другого от тебя не ожидала услышать, - не сразу откликнулась она, поведя томными ореховыми очами.

Неожиданно в кабинет отца ворвался рослый, пышущий энергией, сыночек.

- Десмонд, отец говорит, что ты опять чудишь, - мать окинула огромного отпрыска с ног до головы леденящим взором.

- Мне стало известно, что ты начал, плюс ко всему, юродствовать. Ты нарядился опустившимся наркоманом и просил милостыню у плаката «Помогите нам порвать с зависимостью!» И не пытайся утверждать, что ты этого не делал! – холодные синие глаза отца сверкнули.

- А я и не собираюсь отрицать что-либо, пап. Во все времена люди шутили, скоморошествовали.

- Ничего в этом смешного не вижу. Наркоманы – несчастные люди. А ряженные под них – просто идиоты.

- Наверное, ты прав, пап. Но уверен, что в мои годы ты присоединился бы к нашей компании, чтобы немного развеяться. Студент по сути своей – сибарит и берёт от жизни лучшее.

- Развеяться от чего? Ты почти не работаешь и не учишься. Не могу назвать тебя студентом даже. Разве что – вечным студентом.

- Разве ты никогда не сибаритствовал, не куражился, будучи молодым?

- Прежде всего я учился, а после достиг многого в своей работе.

- Будет вам. Надоело! – вставила мать.

- Согласись, пап, что и арборетум твой, хвалённый, есть лишь удовлетворение твоих амбиций и прихотей, а вовсе не попытка разведения уникальных видов для сохранения генофонда. Будем говорить откровенно и судить трезво, хорошо?

- При чём тут мой арборетум, чёрт возьми? Если ты хочешь к чему-либо придраться, то тут равных тебе нет. Научился бы сначала делу.

«Дендрарий его вонючий, в самом деле, лишь прихоть и показуха» - подумала жена.

- Ладно тебе, пап. Всё будет хорошо и скоро возьмусь за ум. Уже всё к тому идёт, - обескураживающая улыбка обнажила ослепительной белизны зубы сыночка. – Но надо же и самообразованием успевать заниматься. Немало времени занимает изучение истории искусств, например. Тебе это может и ни к чему, а для меня – необходимая сторона общего развития. В наше время гуманитарным наукам уделяется недостаточное внимание.

Отец промолчал, вздохнув про себя: «Корчит из себя эстета, цитирующего Рильке, млеющего от ноктюрнов Шопена, а между тем – полностью сосредотачивается на промежности своей собеседницы-студентки. Бездельник! Но, ладно бы только это, без мужеложства…»

- Ступай, сын, чтобы не раздражать твою бедную маму пуще прежнего, - добавила Беттина.

Но отец с сыном продолжили милую беседу и Консетта Хатчинсон, не выдержав, удалилась к себе. По пути она столкнулась с мистером Уайтлоу Слоумом, который бесшумно двигался по направлению к кабинету босса. Этот человек был подобием тени своего хозяина: невзрачный и неприметный, он, тем не менее, вёл все дела компании и в его руках был финансовый и налоговый механизм, работавший доселе безупречно. Слоум был ровесником босса, но производил впечатление мальчика на побегушках. Между тем, Беттина была уверена, что, в зависимости от своего желания, этот человек мог бы воровать и немало, поскольку сочетал функции бухгалтера с управляющим. Она сознавала, что для Сирила очень важно сохранять с Уайтлоу хорошие отношения, ублажать своего могущественного подчинённого. Похоже, что босса это мало волновало и он не ценит своего первоклассного, преданного делу, сотрудника. Два человека были незаменимыми в компании: сам глава её и Слоум. Встретившись глазами с, промелькнувшим мимо, Уайтлоу, Беттина, как всегда, ощутила его необычно учтивое кивание с неким особым выражением малоприятного бледного, прыщавого лица, которым этот странный тип одаривал лишь её. «Уж не похоть ли затаилась в этом крысином взоре? – подумала Летиция Консетта. – На меня подобным образом смотрят всю жизнь тысячи самцов, но этот слизняк – особый случай и его взгляд не столь очевиден. Он – не бесцветная личность, каковой лишь кажется. Потухшие глаза чинуши-буквоеда обманчивы. Очевидно, что его, глубоко скрытый, нрав скверный, поскольку он – личность выдержанная. Доверять таким полностью никогда нельзя. От них, людей лишённых привязанностей, можно ожидать всего. Понимает ли это Сирил? Если такой тип возненавидит своё начальство, плохо тому начальнику придётся. Но не стану предупреждать мужа. Буду умнее: если в глубине душонки Слоума зародилась похоть в мой адрес, это – мой шанс урвать больше денег от любимого муженька, чем он мне даёт...» Приветствуя супругу хозяина, Уайтлоу издал некий посасывающий звук, словно в попытке прогнать слюну между зубами. Всё это невольно вызывало отвращение Беттины. Тощая фигура, едва кивнув и пряча загадочную улыбку, бесшумно проскользнула за плечо Консетты.

- Вы что-то хотели мне сказать, мистер Слоум? – спросила неожиданно Беттина.

- О, нет, нет… простите, я очень спешу…

«Он очень смутился, что свидетельствует о неравнодушии ко мне. Надо будет иметь этот в виду» - решила миссис Хатчинсон.

9. Амстердамский нужник

Совесть у него чистая. Не бывшая в употреблении.

Е. Лец

Родители свободного художника Айзека Айка Эрона отнюдь не бедствовали и хотели дать любимому сыночку непременно юридическое образование. Но он уверовал в свой гений художника и отказался, ибо в учёбе был ленив с детства. Тогда отец разъярился и отказался содержать «этого шмегеги и шнука33». Он был родом из Польши и потому - ярым идишистом, состоял в американской организации «Арбайтер-ринг», упорно отстаивающей культуру идиша. Видный молодой человек имел богемные связи в городе и занимался живописью, причём не желая заканчивать ничего более одного краткого курса рисовальщиков, а на досуге коллекционировал любовные связи. Во время очередной богемной вечеринки он познакомился с женой Хатчинсона и решил пополнить ею свой список, несмотря на то что годился ей в сыновья. Подобные мелочи не смущали молодого человека. Но женщина эта, в самом деле, умудрилась сохранить былую выдающуюся красоту. К тому же, итальянки в его длинном списке ещё не было. Поскольку Айзек всё ещё не стал признанным гением и за его шедевры платили считанные гроши, он решил использовать заодно и средства богатой любовницы. Он не прервал отношения с ней после первой же ночи, что стало его обыкновением с простыми бесперспективными девицами. Айзек отнюдь не порывал с родителями окончательно и услышал от матери, что отец собирается приобрести участок под застройку в Амстердаме, но денег у отца не хватает – самый центр и цены на землю там жуткие. Снести дом в историческом центре можно лишь в исключительном случае. Мать говорила об этом с намёком, что они всё ещё берегут средства на случай, если их чадо одумается и вознамерится поступить в университет, чтобы стать юристом. Потому, мол, и не хватает. Не вдаваясь в подробности, к чему отцу понадобился дом именно там, сын заверил родителей, что он теперь немало зарабатывает на продаже своих гениальных картин и скоро сможет помочь им с покупкой участка. Папаша был очень недоволен, но не был в силах возразить. Он лишь налился кровью, как перезрелый помидор и вышел в другую комнату, оставив на столе, так и не развёрнутый потёртый старый номер «Дер Канадер адлер»34. Любовный пыл столь юного создания льстил самолюбию Беттины Летиции Консетты и она всё больше входила в роль «ненаглядной возлюбленной». Постепенно и понемногу Айзек начал клянчить у неё деньги якобы на особо дорогие краски, предстоящую выставку с арендой помещения и прочие мелочи. Пылкая итальянка не скупилась и каждый раз давала ему на сотню-другую долларов больше. Но Эрон младший понимал, что такие вливания не соответствуют масштабному плану отца. Когда Айзек в очередной раз навещал родителей, он занёс им одну тысячу, вручив купюры небрежным жестом, и добавил, что прямой контакт с клиентом позволяет зарабатывать без уплаты налогов. «Это ещё не аргумент для нестановления солидным адвокатом, – возразил на это отец и, расправляя морщины рептилии вокруг глаз, самодовольно добавил. – Твои деньги, хавер35, мне не понадобятся». После этого убийственного замечания, отец развернулся спиной к сыну и принялся чистить ногти. Эти слова неприятно укололи самолюбие сыночка. Оказалось, что ушлый папаша побывал в Амстердаме и вышел на богатого еврея из семьи миллионеров, сделавших деньги на обработке алмазов ещё в прошлом веке, если не раньше. Этот амбициозный старик заявил отцу, что не потерпит, чтобы сыны избранного народа переплачивали в этом городе за жильё, как всякие там прочие гои. «Даже мэр нидерландской столицы по традиции – сын народа избранного! Рахэм олейну, мелех маймид36. Мокум37 - наш город – и точка!» Владелец алмазных мастерских обещал решить проблему весьма своеобразным путём, от которого сыночек пришёл в полный восторг.

В тот склизко-дождливый вечер Антон случайно оказался на богемной вечеринке, поскольку был недолго увлечён одной девицей с его курса биологического факультета, неожиданно ставшей кинорежиссёром. Зарекался не смотреть больше ни на кого, кроме православных, но тут же вляпался: она его пригласила, спустя два года после знакомства, и он не удержался… Зал был набит деятелями искусства, бойко обменивающимися сплетнями, среди которых Охотин ощущал себя белой вороной. Не слишком деликатная Мелинда Нэнси Рэмболд не замечала этого и немного посмеивалась над смущающимся Антоном. Неожиданно подруга встретила статного красавчика-художника, который тут же пригласил их обоих выпить коктейль за его счёт. Подвыпивший Айзек, оказавшийся, как выяснилось, давним знакомым Мелинды, поведал о своём папаше и его делах в Амстердаме ей и, заодно, рядом сидящему, безмолвному Охотину. Было прохладно, но Эрон был одет в рубашку с коротким рукавом, выгодно подчёркивающую выразительный рельеф его бицепсов. Особенно умилялся Айзек методам богатого гранильщика алмазов из далёкой Голландии. Охотина он как будто не замечал:

- Представь себе, Мелинда, что в Нидерландах, в силу особенностей тамошнего, очень влажного климата, как бывает и в случае исключительно засушливого климата, где-нибудь у арабов, при раскопках, или строительстве находят отхожие места, которые использовались, может быть, последний раз в Золотой век – лет триста-четыреста назад, а они смердят, словно туда испражнялись только вчера! Но главное, что археологи и, так называемые археоботаники, находят там много интересного, изучая диету людей прошлого.

- Приятного аппетита… гм… хорошо, что я не продолжила начатую карьеру и не стала археоботаником, - очаровательно рассмеялась Мелинда Нэнси, щуря свои неотразимые карие очи, скользнув взглядом по лицу Антона, но тут же развернувшись в сторону интригующего рассказчика, который имел куда более представительную наружность эдакого супермена с мощной челюстью и развитыми бицепсами. – Не слишком горю желанием копаться в таком объекте исследований.

- А зря. Но как режиссёр ты могла бы сделать на этом отменный документальный фильм, - возразил Айзек и его подвижное лицо оживилось пуще прежнего.

- Это ещё можно. Для «Реалити ти-ви» и, желательно, в противогазе.

- Так вот, они анализируют фекалии на содержание семян, узнавая растения, бывшие тогда в употреблении, ибо пищевые привязанности заметно изменились в семнадцатом веке после того, как из колоний стали привозить много новых растений, а из Америки, например, завезли индеек. До позднего Ренессанса жрали много корнеплодов, ягод, яблок, был ещё некий варёный хлеб, тыквенный хлеб. Словом, хавали голландцы всякое дрянцо, хлестали недоваренное лёгкое пивцо вместо воды, ставшей грязной к тому времени, страдали поносами. Пили ещё и хипокрас – вино со специями, но иными, нежели поздний глинтвейн – с пряностями исключительно уже тропическими. Дезинфицировали кишки немного. Артишоки начали выращивать на севере Европы, виноград и прочее. Но, говорят, виноград там со времён римлян возделывали. Не знаю – что услышал о том тебе и повествую, девочка. Оказывается, в начале семнадцатого века, в Голландии появилась поваренная книга полная итальянских рецептов, чего раньше вовсе там не было. Но то было не для средней руки обывателя. Едоки картофеля появились много позже.

- Всё это очень занятно, но никак не возьму в толк: в чём же задумка нового знакомого твоего почтенного родителя? – спросила Мелинда с нетерпением.

- Слушай дальше, девочка. Имей терпение. Так вот, тот самый старик-еврей решил доказать, что гальюном тем пользовалась последние годы ервейское семейство, а вовсе не коренные жители, ибо диета богопослушной иудейской семьи в те времена заметно отличалась от голландской. Кашрут38 накладывает свой отпечаток на диету. Документов на те застройки, пришедшие в негодность, не сохранились и не было сведений кто именно и когда владел домом в те времена. Этот старик мог бы и так запросто купить тот самый участок под застройку, но он лишь хорошо заплатил тем, кто делал микробиологический анализ. Он набросал кучу кунжутных семечек в тот самый нужник и тем решил проблему – просто и гениально!

Фамильярное обращение «девочка» резануло ухо Охотина уже второй раз.

- Он бы ещё мацы свежей подбросил, - усмехнулась Мелинда Рэмболд.

- Смейся сколько угодно, но вопрос уже решается в пользу ушлого старика. Думаю, что он не ограничился одним кунжутом и перемешал всё подобающим образом.

«Кунжут, откройся! Не «сезам», а «кунжут» - мелькнуло в голове Антона.

- А может сам погадил туда?

- Может и так. Не исключаю, что он просто вручил подобающие семена лаборанту. Главное, что вопрос будет решён.

- Просто еврейское лобби оно во всём мире срабатывает, не только в Канаде.

- Вот именно! Не ценишь ты старых друзей. Совсем исчезла.

- Полноте, Айзек, Мелинда ради Вас и пришла сюда. Не забывала она Вас, - неожиданно для себя самого вставил Охотин, сжимаясь в комок.

- О да, Мелинда? Не ожидал! - отозвался Эрон с оживлённым злорадством во взоре, впервые оглядывая с головы до ног Антона, словно только что приметил его.

С той минуты, Антон постоянно ловил на себе боковым зрением глумливые взгляды Эрона. Айзек с детских лет был созерцателем. Он никогда не мучил животных, но, если птица залетала случайно в комнату и начинала биться о стёкла, маленький Айзек непременно закрывал форточку и, с наслаждением, наблюдал за тупым созданием, не понимающим, что существуют прозрачные, но достаточно твёрдые субстанции. Ему не было жалко глупую птицу, поскольку та не понимала, что такое стекло. Сознавать факт, что он умнее окружающих с тех пор доставляет ему особое удовольствие.

Антон, будучи в душе большим правдолюбцем, хорошо помнил семейные предания о том, что сделали большевики с его исторической Родиной в 1920 -е годы. Кроме того, он много прочитал на своём веку об этом болезненном периоде истории России и отдавал себе отчёт в том, что руководство кремлёвских узурпаторов было на семьдесят процентов еврейское. Слушая циничное бахвальство Айзека, Охотин пришёл к мысли, что неплохо было бы разоблачить подобную махинацию методом, хорошо знакомым ему со времён защиты диплома мастера. Ведь удалось же им одолеть лесоповалочную мафию и доказать, что гвозди в стволы никто из них не вбивал. К чувствам Антона добавилась и слабо вызревающая ревность к подруге, которая всё своё внимание переключила на нового собеседника и вела себя так, словно Охотин вовсе не присутствовал за столом. Свою дипломную работу Антон делал основательно и с большим чувством. Темой было «Прорастание семян растений после длительного хранения». Охотин анализировал известные данные об удачном проращивании пшеницы, найденной в древнеегипетских захоронениях, а также делал собственные опыты с воскрешением семян, случайно завалявшихся в зернохранилищах в течении многих десятилетий. Одним из разделов его немалой работы был анализ возможностей развития семян злаковых и фруктовых растений, оказавшихся во влажных условиях, или воде. Антон прекрасно представлял себе, что семена с очень твёрдыми покровами могут медленно впитывать жидкость – воду ли, отходы ли человеческой жизнедеятельности. Если бы он посидел с микроскопом над срезами семян, недавно брошенными в упомянутый сортир, то он бы сумел легко доказать, что это подлог, а вовсе не семена, пролежавшие там столетия. Заполнение подпокровного пространства здорового семени процесс долгий и непростой. «Подлость просто восхитительная! Развенчать бы их следовало, Исаака с папашей и старика в Амстердаме. Того требует справедливость, - не слишком уверенно подумал Охотин. – Нажилась их семейка, скорее всего, и на «большевиках», как прозвали менялы и огранщики Амстердама бриллианты, узнаваемые по характеру огранки, привозимые русскими эмигрантами с 1918 года, отдающими драгоценности за бесценок».

- Одним словом, ты меня потерял и сожалеешь об этом? – спросила Мелинда своего давнего приятеля Айзека.

- Вот именно, девочка. Предлагаю пойти ко мне сегодня же вечером.

- Вспомнить былое? Уместны ли повторения? К добру ли?

- Вне сомнений уместны, когда они желанны, майн зисе нешамеле39. Ладно. Вы пока посидите тут, а мне надо переговорить кое с кем. Профессиональные делишки. Скоро вернусь. Только не уходи без меня!

«Последнюю его фразу не совсем понял. Смахивало на идиш… Это уже слишком: она всем своим поведением игнорирует присутствие человека, которого она сюда пригласила, с которым она начала беседу, переключившись на этого самодовольного нахала! Похоже, что он заманивает её в свою постель» - размышлял Антон. По ответной реакции до затормозившегося, от шокирующей ситуации, сознания Антона постепенно дошла простая мысль: «Она уже спала с этим наглым типом. Это вовсе не очаровательная девочка, а типичная современная особа без комплексов. Такая же, как и все прочие в этом заведении». Охотин совершенно растерялся и не знал, как поступить: уйти ли с оскорблённой миной прочь, или, как ни в чём не бывало поддержать беседу, вставить своё слово, напомнить о своём присутствии за одним столом? А уж микроскопический анализ семян — это следующий вопрос». Но тут Антона посетила простая и ясная, как Божий день, мысль: «Недостойно потомка офицера Русской Императорской армии, фактически подслушав, втихомолку мстить, к тому же отчасти из побуждений ревности к недостойной женщине, самке. Нет, если уж я намерен это сделать, то я должен прямо сейчас заявить ему об этом! Да я и не найду возможности ехать в Амстердам, платить там за гостиницу и что-то доказывать. Станут ли меня слушать?» Сомнения одолели Охотина. «Может быть мне заранее замочить семена пшена, ядрицы, а то и просто солёных огурцов со щами в то самое отхожее место подбросить?» - с горечью усмехнулся он.

- Что ты надулся, Энтони? И не вздумай обижаться. Айзек – очаровательный собеседник для меня и не более… теперь…

- Ты хочешь сказать, что у вас была связь в прошлом? – неуверенным тоном, напрягаясь, проронил Охотин.

- А что же ты думал? С моей-то внешностью и в девках сидеть?

- Н-да-а…

- Кстати, он – талантливый художник и полон остроумных задумок в разных областях изобразительного искусства. Например, как-то он предложил мультипликаторам сделать изящный полупорнографический вариант сказки про Белоснежку. Можешь себе представить – как забавно с гномиками! Назвали они этот фильм «Сказка для взрослых и эмоционально развитых детей». Увы, в Европе кто-то опередил нашего Грегори, сделав менее утончённую, грубую версию с тем же сюжетом.

- Нисколько не смешно. Пошло и глумливо в отношении старинной доброй сказки. Классики сказок. А подчёркивание названием, что это и для детей - и вовсе кощунственно. Какое уж там изящество? За такое подобало бы заключить под стражу весь коллектив создателей фильма.

- Какой ты скучный, Охотин. Все русские такие?

- К моему сожалению, далеко не все. А твоему дружку рад был бы лично морду набить. Он вёл себя бестактно по отношению ко мне. Похоже, что он – коллекционер «фемино-фауны».

- Здоровья не хватит, мой милый. Айзек очень сильный. Следит за собой и регулярно занимается спортом, в отличие от тебя. Ты знаешь, думаю, что у нас с тобой ничего не выйдет. Тоску ты навеваешь. Я привыкла окружать себя людьми творческими, к примеру, иметь дело с физиомузыкантом Джейсоном Мэтлоком. Не слышал о таком?

- Нет, не слышал.

- Он воспроизводит бурчание нутра партнёров во время коитуса, чередуя его с инструментальными, а порой и вокальными вставками. Кстати, «Джейсон» означает «целитель». Не находишь ли ты это прорывом в музыке?

- Нет, не нахожу. Меня бы он не исцелил, а напротив.

- Дай вам, русским, волю – пересажали бы давно друг друга в гьюлэгс.

- Ты имеешь в виду ГУЛАГ? Вынужден тебя разочаровать: идея концентрационных лагерей принадлежит англосаксам. Почитай историю Англо-Бурской войны.

- В таком случае, русские и немцы превзошли своих учителей, будучи неспособными изобрести даже такое.

- Ты хочешь меня поддеть, унизить этими словами? Чего ты добиваешься?

- Ты просто скучен мне.

- Я тебе, кажется, не навязывался. Ты пригласила меня сюда. Не удерживаю тебя – якшайся со своим давним приятелем Айзеком.

- В таком случае, прощай, мой милый.

Образ подруги померк окончательно. Рассыпался, как карточный домик. До последних слов Охотин старался оправдать её в своих глазах, внушить себе, что она вовсе не собирается вновь, при нём воскрешать свои былые отношения с этим типом. Даже как-то простить и этого напористого дона Жуана, не устоявшего пред особыми чарами Мелинды. Но больше всего убивали её взгляды на мораль в отношении воспитания детей. «Вызвать бы наглеца на поединок? Звучит нелепо в наши паскудные дни. Но что остаётся? Как быть?! Нет во мне ни самоуверенного спокойствия храбреца, ни отчаяния труса, готового на всё для своего спасения. Ведь он норовил меня унизить. Пусть даже косвенно. Мои предки бы не простили такое сопернику-мужчине… Но, с другой стороны, полагалось, чтобы противник в дуэли был дворянином, или, в более поздние времена – просто офицером. Я не военный, а он и вовсе не вписывается в противника у барьера, в силу его корней. В наше время уместна лишь драка. Британцы стали первым самым демократичным в этом плане народом и, с развитием бокса, постепенно сделали кулачный бой приемлемым для выяснения отношений среди членов высшего общества. Похоже, что времена изменились окончательно и заводят всех в тупик. Так что же делать? Оскорбить его в ответ, довести дело до кулаков? Противно. Пожалуй, умнее всего уйти, оставив её одну». Последней каплей стала реплика мисс Рэмболд о Толстом:

- Ты, конечно же, читал его знаменитую «Войну и мир» о Первой Мировой войне? Я начала недавно читать – сильно пишет!