Знамя на пустыре

В их общине так и не возникло полной ясности о том, что же произошло в России с начала ХХ века? Все они слышали о революции и о том, что Царя не стало, относясь к этому с настороженностью и теряясь в догадках, что же будет дальше. Слышали и о том, что православие там стали преследовать. Когда стало ясным, что нового Царя уже не будет, в общине пошли разговоры о том, что ЖДАТЬ суда к ним из России больше не следует, мол, нет Царя, так некому обещание выполнять. Община раскололась на желающих уехать на Родину и опасавшихся, что там теперь худо стало. Авторитет старейшин удерживал людей от опрометчивого шага – отъезда в Россию. Да и средств на то ни у кого не было. Только рассуждали, сотрясали воздух целых полвека.

Утром Охотин заметил, что Николай по простоте своей, скоблит свои жидковатые усики бритвой хозяина квартиры, но промолчал, тут же простив всё этому удивительному человеку. Антон повёл гостей в парк Стенли, в котором уцелело немало могучих красных кедров. Когда Сидор оказался рядом с таким великаном и своим тёзкой, он изменился в лице, подошел к могучему стволу и простёр руки к небу. Индеец начал разговаривать с деревом на своём языке, и беседа оказалась весьма продолжительной. Присутствующим рядом казалось, что дерево непременно отвечает Сидору в моменты пауз, индеец понимает его слова, но другим услышать его не дано.

Трапперы в чуждой среде

Города разрастаются по телу Земли, подобно язвам.

Б. Гржимек

Потомка Уральских казаков с поморской и индейской кровью, по линии казаков – павловского единоверца, а поморов – последователя древлеправославного федосееского согласия, не нравилось в городах. Чурался их и Сидор. Оказавшись впервые в Анкоридже, Николай и Сидор поразились, что прохожие на улицах не здороваются друг с другом! Люди в городе не знают никого из соседей! Они совершенно чужие друг другу и их ничто не объединяет. Было похоже, что всякий постоянно подозревает окружающих в недобрых намерениях. Но по сравнению с небольшим Анкориджем – крупнейшим населённом пунктом, который им довелось посетить до Ванкувера, столица Британской Колумбии показалась им сущим адом. От смрада было нечем дышать, автомобили непременно норовили сбить их с ног, но более того не нравились им люди этого человеческого муравейника. Не заглядывался Николай в жаркий день и на полуголых девиц, а лишь давался диву и плевался: «Бестудие одно: наполовину ягодицы высовывают, бессрамницы! Бесодерзостен народ тут у вас, а город - бесодохновенный24…» Когда же они пересекли квартал Чайна-тауна, и аляскинские парни увидели там непомерное количество наркоманов и спившихся, угнездившихся на каждом газоне этого района, им стало и вовсе не по себе. А тут ещё и сектантский проповедник-истерик ошарашил своим хлещущим через край потоком эмоций. Неподалёку от него им попалась странный храм, по виду – Божий. У входа в бывшую пресвитерианскую церковь висело объявление о гала-рок-концерте, который в ней состоится на днях. Поверх двери реял радужный25 гейский флаг. Оба траппера слышали о каких-то голубых, розовых и трансвеститах, но весьма смутно представляли себе, что это такое. Когда Антон объяснил им значение подобной символики, называемой «флагом свободы ЛГБТ», бывшей тогда ещё всем в диковинку в Канаде, как русский, так и индеец из аляскинской глуши изменились в лице.

- Как так? Здесь же подобает быть храму Божьему… Дышать не могу спокойно – смрад одолевает, - посетовал Николай, постаравшийся поскорее удалиться от этого места, осеняя себя крестным знаменем. - Как говаривал наш старейшина: «В тайге жизнь дивная, в городах – смрадная». И он прав. Тяжело в тайге выжить, но красота и чистота в лесу, а здесь – срам один и условия нежитные26. Бабоватые бесоугодники какие-то вокруг ходят. Бесобояние27 индейцев наших – детский лепет рядом с греховностью горожан.

- Главное, что вместо того, чтобы успокоиться на том, когда им дали свободу, активисты ЛГБТ продолжают усиливать свою пропаганду, завоёвывая ниши в органах печати, телевидении, стремясь, если это возможно, глумливо проявить свою безнаказанность, как здесь – водрузив свои греховные атрибуты на, ставшую безмолвной, слабой, церковь, - добавил Охотин.

Когда они вернулись в квартиру Антона, Николай размашисто перекрестился на икону, которая напоминала ему старообрядческую, и долго молился. Антон по-доброму завидовал сколь глубока и органична вера нового друга. Несмотря на то, что вера предков была привита Антону в семье с пелёнок, он, как биолог и эволюционист, подвергал всё сомнению невольно. Но этот поразительный человек из тайги нисколько не задумывался над достоверностью библейских истин даже и читая немало научно-популярной литературы. О науках и охране природы оба молодых человека находили общий язык. Антон поведал новому другу о том, что его раздражают новые голоса работников лесного хозяйства уверяющие, что лесные гари и даже вырубки не страшны и после частичного выгорания, лес быстро восстанавливается, а биологическое разнообразие якобы возрастает. «Как можно сравнивать ущербные вторичные лесочки с величием девственного леса!» - негодовал Охотин. Шеломенцов не понимал многих специфических терминов и, в особенности – по-русски, поскольку его познания в науках были почерпаны в английских книгах. Тем не менее, он быстро схватывал новую информацию и молниеносно и твёрдо запоминал новые слова из обоих языков. Потом Антон подкинул ему несколько своих любимых книг из русской классики, а также историю российской смуты начала ХХ века, написанную эмигрантами первой волны. Оказалось, что в доме Николая имеется немного книг из старых аляскинских библиотек Баранова-Лисянского28, но много меньше, чем в доме Охотиных. Вечером Николая нельзя было оторвать от «Вечеров на хуторе». Чтобы не вынуждать его не спать ночь, Антон обещал, что позволит ему их увезти с собой, с условием возврата при следующей встрече.

Билли и Клаубер в ту ночь опять перебрали и утром ноги понесли их в заведение, где можно было похмелиться пораньше. Оба молодчика могучего телосложения сидели с кислыми лицами за джином с тоником, вяло жуя окорочка «кентукки фрайд чикен», надеясь избавится от тяжести в голове. Помимо выпивки, вошедшей в ежевечернюю привычку, организм громилы Билла Мэлви требовал три раза в день мясного. Билл, по прозвищу Икзэмпл (то есть - Пример, поскольку он любил начинать фразу с «например, я…») работал на скотобойне уже много лет, душа его чернела от вида крови, но и требовала мяса, хотя у других сотрудников случалась и обратная реакция. Если кто-то из коллег говорил об этом Биллу, тот обзывал его фарисеем, мол, Бог создал скотину для насыщения чрева нашего. Билл ненавидел вегетарианцев. Прапрадед Мэлви некогда спаивал индейцев в болотах Миссисипи, имея там нелегальные винокурни, где он гнал дешёвое бренди. Прапрадед также воровал негров-рабов и перепродавал подешёвке, имея неплохой куш. Иной раз забирал себе смазливых негритянок, что помоложе. Дед же, был деятельным помощником ку-клукс-клановского лидера. Его цветной напарник и не подозревал такого о предках Билла. Клаубер Айронсайд по кличке Горилла, а также - Зимородок поглощал мясного не меньше, но больше рисовался перед окружающими, вычурно одевался и любил роскошные автомобили, пусть даже они и были куплены подержанными. Его новый излюбленный джип выражал всем своим видом агрессию, как и его хозяин. Гадкий оскал автомобиля напоминал ухмылку владельца. Клаубер – дитя улицы из полунищей чикагской семейки, уже давно стал профессиональным гангстером и доходы его были куда выше, чем у начинающего Билла. Правда, ему пришлось однажды, на пару лет, удрать из Штатов. Его белый приятель, как и сам Айронсайд, не ведали о том, что пращур Клаубера был одним из сотни отпрысков западно-африканского царька, имевшего три сотни очень упитанных жён. Этот правитель успешно сбывал белым работорговцам людей из соседних племён подешёвке. Позже в его владенья вторгся более сильный царёк и разбил воинов-соратников пращура Клаубера. Захваченные в плен дети поверженного царька были тут же проданы тем же работорговцам. Так, прямой предок Айронсайда оказался в Луизиане. «Я пью только один сорт пива - «Кингфишер29», - гордо заявлял в пивнушках Клаубер во всеуслышание. – Индия производит – даже йоги пьют - понял, да? Все прочие сорта – тухлая моча и я не потерплю, чтобы в моём присутствии кто-то посмел открыть другое пиво!» Неподчинение соседа по пивной его самодурству грозило избиение. Клаубера не раз сажали ненадолго за драки. Выходя из острога, он ловил на улице бармена, который, по его предположению, доносил, и избивал его. При этом Железнобокий (возможный перевод фамилии Айронсайд) одевал маску и перчатки, чтобы тот не разглядел его цвет кожи: негров в Британской Колумбии мало и полиции было бы просто на него выйти. В то утро Клауберу отнюдь не хотелось затевать никакие свары. Его занимала лишь одна мысль: скорее бы избавиться от головной боли, не давшей выспаться после бражной ночи. В это время, в то же заведение, вошли Охотин с двумя своими новыми друзьями. Выяснилось, что в холодильнике Антона не осталось ни крошки для завтрака. Их глаза ещё не привыкли к полумраку, и они не разглядели лица единственных двух посетителей кафе.

- Клаубер, это те самые, - мрачно произнёс Билл. – То был именно этот коротышка-индеец. Он посмел ударить меня! Лично я люблю чёрных ребят, но краснокожих уважать не могу.

- Который из двух краснорожих? – спросил чёрный парень, вскинув бровь.

- Тот из них, что в плечах пошире.

- И такой сопляк завалил тебя, Билли, лишив пары резцов? – осклабился Клаубер. – Он должен вернуть тебе деньги, потраченные на дантиста, не так ли?

- Ему придётся заплатить за свои зубы гораздо больше. Например, я лично, если уж бью, то со всей скрупулёзностью. Да он не к стоматологу пойдёт - к хирургу и будет полгода сосать бульон через трубку, красуясь с загипсованной челюстью.

- А студента долговязого я узнаю. Мало ему тогда показалось? Мы можем добавить и без награды от посредника из «Блудел». Но мне надо выпить, или дождаться, когда они меня разозлят. Иначе как драться с утра раннего? – развёл руками негр. – Скажу тебе, как на духу, Билл: не расположен я нынче к мордобою. Душа не лежит.

- В самый раз подраться. Башка-то и пройдёт от встряски, - буркнул Билл.

- У вас, белых, всегда гнильца какая-то найдётся. Абы докопаться до человека. Сам и маши кулаками. Не уж-то сам с ними не справишься? А тот длинный так и вовсе ни на что не способен.

- Чёрт с тобой, Зимородок недоделанный, - Билл резко шагнул к Николаю, сидевшему к нему спиной, и занёс руку, чтобы свалить его со стула боковым ударом в висок.

Но проворный Сидор опередил Билли, пустив ему в физиономию свой омлет вместе с тарелкой. В тот же миг Николай стремительно развернулся, успев скользнуть рукой по своему высокому ботинку. Когда он встретился глазами, с поднявшимся с табурета у стойки бара негром, тот заметил блеск стали в руке парня с Аляски. Рука Николая сжимала короткий, но крепкий и широкий охотничий нож с односторонней заточкой и прямым обухом:

- Мы в лес без оружия не ходим - привычка. А город ваш опаснее любого леса.

- И на крупного зверя управа найдётся, - добавил Сидор, вставая навстречу громилам.

Встал и Антон, хотя он отнюдь не уверен, что сможет оказать достойное сопротивление. Несколько томительных минут противники мерили друг друга взглядами. Билл протирал глаза, плохо видящие от, попавшего в них, маргарина.

- Не честно получается, - философски заметил Клаубер, ухмыльнувшись, - их больше и у них есть оружие. Встретимся в другой раз. Продолжим наш завтрак, Билли.

- Разумное решение, ребята, - коротко бросил им Николай и демонстративно уселся вновь спиной к ним.

Когда Антон со своими гостями покидал кафе, со стороны стойки донёсся хриплый голос Билла:

- Не жить вам в этом городе больше!

Никто не удостоил его ответом. Когда трое посетителей кафе оказались за дверью, Билли и Клаубер начали требовать от бармена звонить в полицию и жаловаться на то, что всякая шваль с раннего утра угрожает мирным жителем холодным оружием. Бармен всё видел своими глазами и не соглашался со своими клиентами, усматривая в их действиях первопричину агрессии. Неожиданно он вспомнил физиономию Клаубера и спросил, а не налить ли тому «Кингфишер»? Негр пристально посмотрел в глаза бармена с безмолвной угрозой и вышел вон, не обращая внимания на Билла. Выяснять отношения с полицией, а тем более наткнуться на хорошо знакомого полисмена ему не хотелось.

- А бриластый30 малый тот, что чёрный, кого угодно в рукопашной одолеет, - заметил Николай Антону по-русски по пути домой.

Через день оба парня с Аляски должны были поспеть на самолёт: встреча с кедром в парке произошла успешно – пора и к делам вернуться, мол, «ноябрий-месяц придёт – пушной промысел начнётся и до апрелия-месяца». Сюда оба прибыли на рыболовецком траулере. Через посредничество знакомых рыбаков-алеутов им позволили добраться на юг бесплатно. За это они драили каждый день палубы и трюмы судна. В свободные минуты они наслаждались видами, низвергающихся в океан, ледников неописуемой красоты. Сэкономили немало и теперь могли себе позволить билет на самолёт. Оба они ещё ни разу в жизни не летали и ощущали лёгкое волнение. Душевно прощаясь в аэропорту, друзья договорились писать друг другу по электронной почте. Интернет-кафе развелись по всем крупным посёлкам Аляски, Николай об этом слышал и, поскольку ему приходилось раз в месяц покидать общину и ездить на коне в ближайшее поселение, где была библиотека, по разным делам, он обещал писать Антону каждый месяц. Даже Сидор расстался с Охотиным очень тепло, позабыв о «зелёных грехах» нового друга. В последний момент Антон вспомнил о ноже в сапоге Николая и посоветовал ему сдать оружие в багаж, если он не хочет лишиться ножа. Охотин возвращался домой, невольно оглядываясь, памятуя угрозы гангстеров. Он решил избегать хождения по улицам без тёмных очков и кепки. Оказаться вновь в больнице очень не хотелось, а изучить какое-либо боевое искусство стоило времени и денег, которых не было.

Расставшись с новыми друзьями, Антон подумал, что если с Николаем у него и завязалось подобие дружбы, то его отношения с индейцем никак нельзя было назвать истинно дружескими: в них чувствовалась неистребимая отчуждённость. «А насколько глубоки дружеские чувства между Ником и Сидором? Не уверен, что и между ними - полное взаимопонимание. Ведь мы – носители земледельческой культуры и нам непросто понять мировоззренческие особенности кочевников-охотников». Под влиянием рассказов Николая, Антон решил твёрдо, со всем максимализмом свойственным его возрасту и характеру, что он никогда не возьмёт себе в жёны белую канадку, или американку, но лишь русскую, или индианку. В этом решении сыграл немалую роль и его личный печальный опыт. Пару лет назад Антон увлёкся скромной девушкой из их университетской группы из пуританской семьи, которая имела очень малопривлекательную внешность, одевалась скромно и несовременно, и над ней иной раз зло шутили сокурсники и сокурсницы. Именно её особенность, непохожесть на раскованных прочих девиц, привлекли Охотина и постепенно он, по-настоящему, влюбился. Однажды он ударил глумливого парня за гнусную реплику в её адрес и, с тех пор, у него начался роман. Строгость воспитания подразумевала, что она не ляжет с ним в постель до заключения брака и Антон полностью одобрял это. Во всей этой ситуации было нечто от прапрадеда Глеба Гордеевича, жена которого была тоже очень непривлекательной, по сравнению с видным Охотиным, но она-то была очень умна, в отличие от подруги Антона. Любовь его внезапно начиталась экстремистко-феминисткой литературы, включая талмуды мадам Зонтаг, и совершенно чокнулась на этом. Всё началось с того, как она с раздражением заявила Антону, что не нуждается в помощи одеть плащ, что способна сама себе помочь. Это стало началом разрушения отношений, которые, буквально за месяц, сошли на нет. Она потеряла возлюбленного, но гордость феминистического чувства оказалась для неё важнее. Антон так и не узнал, сожалела ли она когда-нибудь об их ссоре, поскольку с тех пор не желал её видеть. Оглядевшись повнимательнее вокруг, Антон стал замечать вокруг лишь оголтелых феминисток и никого более. Так, постепенно, созрело решение Антона найти себе русскую невесту, отправившись в Россию, или на худой конец – на восток страны. В Британской Колумбии было намного меньше славянских переселенцев и почти было не сыскать православный храм. Антон знал один храм в Ванкувере, но он был далек от его квартиры и обычно закрыт. Наконец, и священник в нём Охотину не нравился. Ехать же на восток страны было далеко, дорого и не особенно хотелось. Охотин подумал, что с такой целью лучше всего отправиться на время, а то и навсегда, в Россию. Но пока он был слишком молод для серьёзных матримониальных планов. Кроме того, Антон решил поскорее устроиться на ускоренный курс кикбоксинга, чтобы никогда больше не быть униженным подобными подонками, что непозволительно и недостойно для потомка офицера Русской Императорской армии. Впрочем, он прекрасно отдавал себе отчёт, что для офицера тех времён всякое мордобитие было неприемлемо, но лишь выяснение отношений посредством оружия. Что поделать – времена меняются.

8. Хатчинсоны и Эроны

О тихий Амстердам,

С певучим перезвоном

Старинных колоколен!

К. Бальмонт

В Бедламе нелюдей

Отказываюсь – жить…

Неподражаемо лжёт жизнь.

М. Цветаева

По прошествии девяностых годов, лесоповальщики острова Ванкувер признали себя безнадёжно проигравшими защитникам леса. «Блудел» частично перепрофилировался, а отчасти перебросил свои разработки далеко на северо-восток. «Недавно мой непутёвый сыночек опомнился и понял, что пора бы ему подыскать солидное место работы. Дошло, что доходы отца поумерились. Но и здесь он пошёл своеобразным путём и увлёкся, входящим в моду, восхождением на знамениты вершины, - размышлял постаревший, но всё ещё видный и стройный мистер Хатчинсон. – Ладно бы, в самом деле восходил, обладал бы физической формой должной. Нет! Он идёт до одного из лагерей под самым трудным участком, где уже нужна немалая тренировка, а потом вызывает за счёт папаши вертолёт, чтобы его эвакуировали из-за недомогания. Ему даже лень возвращаться тем же путём! После этого он заказывает себе визитную карточку с силуэтом ледового пика, что немного помогает при поиске работы в принципе. Вбил себе в голову, что восьмитысячник в портфолио – гарантия для удачи в собеседовании. Но миссис Хоули его разоблачила и включила наглеца в свой чёрный список31. Достойную работу паршивец так и не нашёл. Бездельник! Он позорит наш трудолюбивый истинно протестантский род! Добрая англиканская семья, выбившаяся в люди ещё в девятнадцатом столетии, когда это было куда сложнее, чем нынешнему расслабленному поколению! Стали мои достойные предки всеми соседями уважаемыми, прихожанами нашей церкви, а потом и дворянские отпрыски позарились на растущий капитал нашего семейства. Произошло вливание голубой крови в купеческий род. Мы заложили основы процветания нашей страны! - Сирил вспомнил о коллегах по ротари-клубу в Виктории. – Респектабельные отцы города… Правда, некоторые из их родственников недавно участвовали в строительстве моста в Бангладеш и опозорились, будучи уличёнными во взяточничестве. Во всяком случае, мы, Хатчинсоны, ничем не хуже. Разве что все леса посводили… Да и услугами рэкетиров иной раз пользуемся… Мой дальний предок – помощник капитана Ванкувера, увидев, вместе с капитаном, немыслимое богатство прибрежных лесов, сразу смекнул, что «здесь можно создать второй Великий королевский флот и получше старого. Да что там британский флот. Хватит на флот всей Европы!». Его слова сохранены в родовой памяти! Он первым оценил запасы древесины этих краёв, не подозревая, что его потомки развернутся здесь со всей энергией трудолюбивых протестантов. Да, наш начальный капитал стоил почти всех лесов сосны каури Новой Зеландии… Право, к сожалению об истреблении столь великолепного дерева. «Каури Тимбер Компани» остановила вырубку только с того момента, когда это перестало себя оправдывать… Случилось это в 1925 году. А ведь уже не бедствовали в те годы... Но мы… А что янки, уже в наше время, с лесом на месте месторождений золота на Новой Гвинее сотворили? Или в копях Западной Африки с их алмазами? Чем это лучше? Наши предки опустошили север Новой Зеландии ещё в середине девятнадцатого века. И тогда всё это воспринималось совсем иначе. Мы хотя бы используем лес, а не просто его крушим подобно бразильцам и перуанцам, высвобождая угодья для пастбищ и соевых плантаций. Там давно усердствуют американские, а не канадские хладобойные компании «Армор», «Кинг ранч», голландская «Брунзеел». Первичный лес рубится ради выращивания на его месте кормовой травы для быстрого производства говядины, сжигается как топливо на электростанциях… Мы не уподобляемся неоколоизаторам вроде янки Ладвига, Селвига, Макглона, которые эксплуатирует дешёвый труд амазонских индейцев, сводя их леса. Дэниел Кейт Ладвиг отличился больше всех в своей империи на реке Жари с четырьмя тысячами полунищих батраков-бразильцев, куда океанские суда доставляют всё, что его душе угодно. Ведь Ладвиг подвластен лишь юрисдикции США. Вместо вырубленной, на добром миллионе гектаров, сельвы, Ладвиг сажает африканскую гмелину, дающую очень быстрый прирост древесины. Прямо из Японии к нему доставлена плавучая бумажная фабрика. Говорят, он добывает там бокситы, каолин и титан. Собирался строить алюминиевый завод небывалой мощности, для чего требовалась целая новая гидроэлектростанция. Рабочий день там по четырнадцать часов… Мы же, уменьшаем и рабочий день, и травматизм работников до предела. И средств на то не жалеем. Зарплата у наших работников такая, что и наняться-то к нам непросто. А канадцы Фергюссоны, создавшие некогда свои капиталы на уничтожении китов, не ведающие ещё, что скоро их опередят нефтяные короли чем лучше? Более грешные, чем мы!

Когда, в восьмидесятые, меня, полного энергии, близкий приятель пригласил заняться наркобизнесом и связаться с ещё процветающим Золотым Треугольником, я, дурак амбициозный и законопослушный, отказался. А ведь мог бы нажить состояние иного уровня! И сейчас бы никакие студентики и прочие поборники охраны природы нас не оплёвывали и не разоряли! Потрудившись в азиатской глубинке, мой приятель купается в роскоши до сих пор, словно его дело в полной гармонии с законом, а меня вытеснили из провинции с огромными деревьями на север, где они мелкие и приносят меньший доход. И такое мы получили в отместку за следование законам, а тот, кто обходил закон, заработал на наркоторговле, процветает и поныне. С современной армейской техникой они бы могли давно накрыть все сокрытые в джунглях плантации кокаина с героином, но этого почему-то не происходит. Ладно в Колумбии, куда переметнулся мой приятель – оно понятно: все чиновники куплены. Но американцы могли бы и из космоса всех там засечь. Нет, последнее время стали доставлять порошок из Колумбии подводными лодками. Каков размах! Наша врождённая порядочность не совместима с успешным предпринимательством. Такое было возможно лишь до двадцатого века.

Мой отпрыск позорит род во всех отношениях. Да, ныне заводить себе любовника-мужчину не считается зазорным, но это против моих понятий. Бабы ему приелись и этот, одержимый похотью юнец, путается в постели с мужиками! Лишь бы не стал вдруг педофилом – тогда конец нашему имени… А эта дура, его мамаша, потакает любой прихоти сопляка и мерзавца с детских лет! Оттого он и скурвился до такой степени, опозорил нашу протестантскую честь. Она одержима своими евгеническими изысканиями и выводит свой род макаронников от римских патрициев. Брешет, конечно. Ну да Бог с ней. Кто может вести родословную от эллинов или римлян? Не слышал о таких. Мечты идиотки. Ещё бы в Египте или Шумере нашла корни! От того, что предки её с римскими императорами роднились сквозь пальцы и на мужеложство смотрит, дрянь. Ей бы сменить имя Беттина на Патриция. Испорченная капризная дрянь. Не зря я прозвал её Кэприсией. А некогда, когда был влюблён, звал на свой лад – Бетси. Много воды утекло… Ну, а благословенная к ней вовсе не подходит. Корыстна и при этом похотлива донельзя. Только мною насытилась и тут же на других заглядываться стала и пошла по рукам, сучка. Впитала чуждую, её южной крови, феминистскую идеологию и вовсе рехнулась. Всё бы ничего, но этот жалкий художник! Сопляк-любовник, тешащий даму бальзаковского возраста. Еврейчик, к тому же. И эта возня с застройкой в Амстердаме. Не следовало мне делать ей столько денежных подарков – не смогла бы меценатствовать для поддержки нищих мазил… Но красива и всё за то прощаю ей. Итальянка… А ведь следовало бы запереть её на бергамский лад. Как глубоко прав был Франческо Второй32!»

Мистер Сирил Джереми Хатчинсон не знал небольшой секрет, который жена его не афишировала, но в тайне даже гордилась этим. Её пращуром был, возможно, некий нубийский гладиатор по кличке Непобедимый, который был якобы столь силён, что поражал своим трезубцем рыбака любого, не подпуская на расстояние короткого меча. Нечеловеческая сила позволяла ему наносить удары увесистым оружием с необычной скоростью. Таким образом, род оказывался не чисто патрицианским, но от бастарда, к тому же - чёрного… Если всё это о древних предках было и вымыслом более поздних поколений, то кровь нубийца прослеживалась в предках мадам Хатчинсон вполне определённо и, скорее всего, со времен куда более близких: рост её был необычно велик для южных европейцев, под стать долговязым северянам Хатчинсонам, а цвет её иссиня-чёрных волос и очей, смуглость как у южных итальянцев, тогда как род их был из Умбрии, говорил о какой-то неевропейской примеси где-нибудь в начале девятнадцатого века. Сирил сожалел, что с такой женой ему не удалось создать для коллег впечатление идеальной крепкой пуританской семьи, но после появления рогов, тут же бросился сам во все тяжкие и, на зло жене, привёз из Италии же себе златовласую любовницу, словно сошедшую с досок и полотен Кватроченто. Он купил ей квартиру в престижном районе Ванкувера и появлялся с ней под руку на улицах города. О том, что подруга была взята из публичного дома, он сумел утаить от всех. Сын же знал о любовных похождениях родителей смолоду и это его нисколько не смущало. Кровь гигантов-нубийцев, особенно ценившимися некогда на рынке рабов за силу, возможно сказывалась и в Хатчинсоне младшем: это был выдающейся внешности рослый могучего сложения молодой человек с необычными чертами лица, сводящими с ума юных дев и не только.