Знамя на пустыре

- Ты сам, отец, мечтал, чтобы мы получили образование, - холодным тоном отозвался старший сын. – А ты бы могла, после долгой разлуки, не вредничать, сестрёнка.

- Образованным самое место поднять своё фермерское хозяйство на небывалую высоту, - не унимался отец.

- Если Антон и смог бы приложить здесь свои знания, то мне бы пришлось перенести нашу ферму на ближайший ледник, где, возможно, я бы научился выращивать огурцы, - улыбнулся Глеб.

Братья умылись и напились воды, а мама примиряюще рассмеялась и посадила голодных сыновей за стол, полный домашних сыров и кислого молока с чёрным хлебом. На вопрос Антона о его любимом козьем сыре, мама ответила, что завтра он должен поспеть. Охотин-младший мог лишь мечтать о таком сыре в городе.

Потом все поспешили в комнату деда, где у одра сидела, склонившаяся к умирающему, Капитолина. Увидев внуков, дед Андрей просиял, ибо ум его оставался незамутнённым, хотя жизненные силы покидали бренное тело. Перед самой смертью, восьмидесятипятилетний старик не желал быть никому в тягость. Он собрался силами и повёл свой очередной рассказ об отдалённом прошлом, подобный всем тем, что он некогда рассказывал внукам, когда те жили вместе на ферме, основанной прадедом Глебом. Братья заметили сколь заметно исхудал дед, как глубоко запали его глаза, вытянулось и без того продолговатое, грубоватое лицо, унаследованное от прабабушки Февронии. Но и сейчас в серых охотинских глазах деда слегка блеснул задорный огонёк молодости.

- Однажды, когда семья обитала в Парагвае, мы с отцом стали подумывать о переезде в Канаду – подальше от войн, в таёжную глушь. Прадед ваш и прабабка начали стареть и климат Парагвая, становились им в тягость, - начал дед Андрей. – Отправился прадед на разведку в Канаду. Случайно встретил в канадском лесу путника, оказавшегося приятным человеком и занятным собеседником. Звали его Джеймс Оливер Кервуд. Признаться, и отец не подумал тогда, что наткнулся, по воле Провидения, на американскую знаменитость тогда уже, заработавшую на своих романах на личный замок в Мичигане. Позже мы узнали о нём, купив его роман на русском, у одного спившегося эмигранта. Оказалось, что Кервуд умер через год после встречи с отцом. Певец канадской тайги, каким-то образом, подействовал на моё воображение и, после чтения его романов, мне постоянно хотелось отправиться на просторы вольного севера.

- Люблю, иной раз, почитывать Кервуда, - улыбнулся Антон, но тут же поймал себя на мысли: «Жаль, что дед не оказался на четверть века раньше на Клондайке и не познакомился с Джеком Лондоном. Что за чушь лезет мне в голову? Чем это добрый защитник природы Кервуд хуже того мачо, который, к тому же, временно был коммунистом? Да и дед тогда ещё не родился».

- Судьба занесла семью нашу сперва в Соединённые Штаты. В конце тридцатых годов мой отец, ваш прадед Глеб, наконец, вознамерился перебраться из постылых Штатов в Канаду и выбрал верхнее течение реки Фрезер, чтобы начать там крестьянствовать, купив дешёвый участок, - продолжил дед Андрей. - Отец ваш был тогда лишь в отдалённых планах и родился только в 1941-м. В молодости ваш дед тоже не горел желанием трудиться только на этой ферме и мечтал о другом, более романтичном месте неподалёку – домике возле крупнейшего в Скалистых горах Канады ледника - Ледовое Поле Колумбии, который порождает три крупные реки, текущие к трём разным океанам: к Тихому – река Фрезер, к Ледовитому - Атабаска и к Атлантике – Саскачеван. Впрочем, полагаю, что вам всё это известно, ведь Глеб – гляциолог. Хотел я тогда созерцать из своего окна ледяные вершины с заманчивыми названиями Снежный купол и Лорд Китченер. Позже отец мой, по моему настоянию, отправился в те края вместе со мной, но оба мы были разочарованы: близ ледника уже проложили большую дорогу с целью развивать туризм. Мы опоздали, а может оно и к лучшему, ведь наша ферма до сих пор стоит в медвежьем углу. Мой сын, отец ваш, куда разумнее меня. Он – домосед, привязан к земле, любит её и не одержим первопроходством, тем паче, не склонен к праздному туризму.

- И это благодаря ничем непримечательному расположению фермы без мест, притягательных для туристов, - вставил их отец мрачновато. – Без паньских вытрэбэнек место.

- Сын мой здесь с одними украинскими эмигрантами и общается. Вот и понабрался словечек, - улыбнулся дед. – Когда мы сюда добрались впервые и, среди глухой тайги, соорудили свой первый сруб, не имея ещё навыков к тому, дом не очень удался и через несколько лет пришлось его перестраивать. К тому времени, мы с отцом подружились с соседями, до которых было, впрочем, полдня пути на лошадях, и многому научились у этих, более умелых, людей. Отец умел храбро воевать, но не строить, я же – молодой бездельник, умел лишь ловко лазить по горам, охотиться, держаться в седле. Первое время и жили охотой, да рыбалкой. Соседи же, имели крестьянские корни и смогли обустроить свой быт в глуши гораздо лучше нас. Были среди них и потомки тех, кто прибыл в эти края из Онтарио в числе ста семидесяти пяти переселенцев 1862 года. Они прошли тысячи миль без дорог, в надежде разжиться на золотоносных землях гор Карибу. Многие из них не выдержали тягот последнего, горного участка и спустились форт Кэмлупс, повернули назад, или удалились на тихоокеанское побережье. Но те, кто выдержал и стал старателем гор Карибу, осели здесь, а их потомки стали крепкими таёжными орешками. Оказавшись на верхнем Фрезере, наша семья прознала о том, что в Британской Колумбии в 1929 году был создан общеказачий хутор силами пяти человек. Отец мой отправился туда, чтобы повидаться с казаками. Меня с собой не взял, считал, что нельзя бросать ферму на женщин. Вернулся ваш прадед несколько разочарованный: далеко от нас оказалось, слишком населённая там местность и народ вокруг не слишком к казакам доброжелательный. Хуторской атаман – кубанский казак и агроном Кривцов встретил Глеба Гордеевича приветливо, но и не зазывал примкнуть к ним. На том дело и закончилось. Насколько мне известно, развитие того хутора постепенно, увы, заглохло. Маловато казаков на западе Канады45. Ближайшим же нашим соседом и, наиболее приятным, стал Майк Мэйрус родом из герцогства Люксембург. Он был лет на десять моложе вашего прадеда Глеба – эдакий весельчак и прекрасный рассказчик, послушать которого мне было всегда занятно. В 1910-е он перебрался в Штаты, где подрабатывал чем придётся, а после, с двумя дружками, пришёл в посёлок, что в устье прозрачного до синевы Клируотера. Через год оба друга куда-то уехали, а Майк остался здесь, перебравшись в глушь, выше по течению. Он поставил избу на нижней Мёртл Ривер на века – знатным плотником был, не то, что мы - Охотины. Помните, как в детстве мы с отцом возили вас туда, где стоят до сих пор руины его избы, как и семейства Рэй, неподалёку от Мёртл. Теперь те жалкие остатки строений – достопримечательность национального парка.

- Конечно, дедушка, мы помним, - мечтательно улыбнулся Антон. – Люблю дикие пороги Даусон, что на Мёртл, хотя и далековаты они от нас. И это, не говоря о великолепии ста сорокаметрового водопада Хелмкин, что близко виден, с милой сердцу тропинке к нему, среди старых красных кедров и дугласий.

- Да и все малые водопады парка Уэллс Грей прекрасны. И Спахатс, с его щелью в вулканической полукальдере и базальтовыми структурами, и Маул, и мощь стремнин Маркус, - добавил Глеб.

- Огородничал Майк тоже отменно, - продолжил дед. - Какими только овощами меня, юнца, не угощал! В конце тридцатых, помню, огород его занимал добрый гектар, а луга для сенокоса и того больше. И всё – для единственного любимого коня. Умер Майк в семьдесят два года, эдак году в пятьдесят пятом, как я припоминаю. Лет тридцать он провёл в глуши на Мёртл. Старика того никакой комар не брал. Как и мороз. А зима тридцать шестого года лютой была в Канаде. Соседи Майка – скваттеры Рэй, суровые, но достаточно добродушные люди, жили возле горячих минеральных источников, что у озера Элис, которые вы тоже видели, ребята.

- А как же, дедушка, помним мы всё, - оживился Глеб. – Источники те уникальны. В них нашли кальций, кремний, магний, железо, алюминий, соду!

- Джон Баньон Рэй был на пять лет младше моего отца, а жена его, Элис, так и вовсе молодуха. Она была на год старше меня. Очень суровая пуританская семья, но иначе там, в те времена, и не выживешь. Около сорока лет прожили они там. А мы-то уже подольше, на нашей ферме!

- Ферма стоит здесь уж дольше полувека, - заметил отец.

- Многие в посёлке на Клируотере очень косо на нас смотрели, мол, русские – потенциальные враги, но Рэи были объективнее. Как-то запомнилась мне, брошенная кем-то из поселян фраза: «да какие уж они там христиане. Но крепко верят и ладно». И семью нашу стали уважать за трудолюбие, выбранное место в самой глуши и крепость в вере отцов. Приверженность вере до войны было качеством, наиболее достойным уважения. Но, увы, времена меняются. Вы, внуки мои, Церкви святой ревнуйте, о корнях своих не забывайте. Ходите ли ещё вы на службы в храм Божий? В городах-то у вас, поди, есть храмы?

- Дед, в Ванкувере это не просто. Главное, в душе-то я православный, - поспешил успокоить его Антон.

- Да, дед. В Торонто русская церковь вполне доступна, - задумчиво проговорил Глеб.

- Сами-то Вы, Андрей Глебович, когда последний раз на службе были? – спросила мама.

- Всё так, невестушка… Нам здесь всем, с Капитолинушкой, оно и простительно, - заметил Андрей Глебович. – Маловерными не стали. Но им там, в городах, недолго и … Ну, да ладно. Расскажу лучше-ка я вам о занятной семейке, которая занималась не фермерством, а пушным промыслом и охотой в бассейне Фрезера. Семья Эрика Кольера – переселенца, прибывшего семнадцатилетним, кажется, в 1920 году в Канаду из Англии, долго мытарствовала в тайге прежде, чем добилась налаженной жизни.

- А как вы встретились, дед? – спросил Глеб, подумав, что упомянутый дедом человек был на десять с лишним лет старше его деда.

- Случайно, путешествуя однажды далеко по нашим краям. Кольеры – не соседи наши. Их жилище далеко было по Фрезеру. А может и поныне цело – кто знает? Эрик признался мне, что он большой неудачник. Сын коммерческого директора небольшой фирмы, он не пожелал стать адвокатом, вопреки настоянию отца и был послан к кузену в Британскую Колумбию разводить скот. Видимо они с кузеном не поладили и Эрик пробовал служить клерком в доме для приезжих на плато Чилкотин, прирабатывал на почтамте, принимал пушнину у индейцев из соседней резервации. Всё это приносило мало денег и не вызывало ни малейшего желания продолжать в том же духе. Вроде вашего деда, который в период метаний молодости, успел поработать и на Сахаро-очистительной фабрике Британской Колумбии, что в Ванкувере.

- И там до сих пор стоит её старый корпус, - вставил Антон.

- В Риск-Крик Эрик встретил свою будущую жену Лилиан, которая на четверть индианка. До сих пор помню её рассказы, бережно сохранённые ею, со слов её бабушки-индианки. Сокровенно повествовала Лилиан о том, сколь богаты были их леса оленями, лосями, бобрами, ондатрами, птицей и рыбой до нашествия белых переселенцев, которые разорили весь край уже в начале столетия. После истребления бобров, малые реки сильно изменили свой режим даже без вырубки леса. Стало меньше заводей, озёр и тайга становилась суше. Чаще случались лесные пожары. Правительство запретило охоту на бобров с двадцатого года, но было уже поздно: во всей Британской Колумбии бобров не осталось. Бобровые плотины идеально регулировали весь бассейн Фрезера. Впрочем, речной сток был нарушен там впервые ещё до истребления бобров старателями-китайцами в середине прошлого века. Трудолюбивые китайцы отводили воду из притоков Фрезера в сторону для промывки золота. Потом на заброшенных золотых копях стали разводить скот. Летом 1931 года Эрик с женой и двухлетним сыном Визи поселились в палатке на ручье Мелдран-Крик. Департамент дичи Британской Колумбии выделил им охотничий участок в триста квадратных миль с ничтожной арендной платой. Правда, они должны были некоторую часть пушнины сдавать государству. Правда, вскоре выяснилось, что пушных зверей в округе почти не осталось. Постепенно они построили небольшую избушку, превратившуюся позже в солидный дом. Место у них было тогда ещё более уединённое, чем у нас здесь. До ближайшего населённого пункта было тридцать миль. Но переселенцы тех краёв разводили лошадей, строили мосты, а вскоре проложили дороги46. Куда раньше, чем у нас здесь – ещё до Войны, у них появилось радио. Тогда, в самом конце тридцатых, повстречал я этих людей. Их сын был уже крепким мальчуганом. Кольеры начали сами строить плотины вместо бобров, а потом выпустили две пары бобров в ручей. Через четыре года они имели уже порядка сорока бобров, а вскоре начали промышлять их, но ограничивая себя охотничьими квотами47. Бобровое население было ими восстановлено – честь и хвала Кольерам. Весной сорок восьмого был необычный паводок и Фрезер вышел из берегов, разрушив много сёл, смывая посевы, – память деда продолжала работать с былой энергией. - Но на ручьях, защищённых бобровыми плотинами, наводнений не случалось! Об этом даже по радио вещали. Я вдохновился примером Кольеров, изложил их опыт отцу, который вовсе не пришёл в восторг от перспектив смены деятельности и настоял на продолжении нашего огородничества и скотоводства, вопреки разведению бобров и промыслу их. Одним из его аргументов против стал тот факт, что он, ветеран двух войн, не хотел проливать никакой крови больше, пусть даже звериной. Самое кровожадное занятие, которое позволял себе ваш прадед была рыбная ловля. Впрочем, к концу сороковых, у него уже не было здоровья на что-то иное. Мои мечты стать траппером Соколиным глазом и владельцем бобровой фермы не сбылись. К пятидесятым годам по всей Британской Колумбии ходили слухи о мормонской общине Бонтифул, что на границе с США. Как известно, у мормонов процветает полигамия и встречалась она куда чаще, чем среди мусульман, хотя официально в Канаде многожёнство запретили с 1890 года. Мормоны, как правило, люди с деньгами. Так вот, шесть отцов-основателей общины избрали двух лидеров, имевших двадцать пять жён и сто одного ребёнка на двоих. Девочки нелегально отдавались замуж с пятнадцати лет. Полиция заинтересовалась общиной, времена менялись. Скорее всего, их разогнали, мне точно неизвестно, но всё это я к тому, что будьте осторожнее с нашими новыми соседями-сектантами, квакеры живут теперь на ферме ближе к шоссе. Уж лучше с духоборами на повороте к Клируотеру якшаться.

- И не думаем, дедушка, под влияние квакеров попадать. Да и духоборов тоже, - мило улыбнулась Капитолина.

- Дед, а почему Глеб Гордеевич всё же решился покинуть тёплое побережье Атлантики и удалиться далеко на север? – спросил Антон.

- Жили родители на границе Джорджии с Южной Каролиной и, в самом деле, климатически местах благодатных. Но всё было непросто. Большой участок земли стоил там слишком много и то, что они могли себе позволить, переставало кормить семью. Экономический расцвет Запада называли как «золотыми двадцатыми», так и «ревущими, сумасшедшими». Уже в 1922-м там появился первый цветной кинофильм и возможности техники вдохновляли массы. Во всяком случае, Викторианская эпоха канула в Лету. Воцарились идеалы быстрого обогащения и лёгкости нравов. Причём, как в Европе, так и здесь. С тех пор, они развиваются параллельно. Вызывающая мода с короткими флэпперскими юбками и стрижками, странное для нас звучание джаза, как уверял ваш прадед, до добра американцев не доведут. В большие города прадед и заезжать избегал. Общество потребления его раздражало. Благодаря Германской войне, Соединённые Штаты стали самой богатой державой. Автомобили, кинематограф, грампластинки и радио становились достоянием масс и народ неуклонно богател. Примечательно, что закон Федеральной радио комиссии тогда запретил передавать богохульства и порнографические тексты по радио. Это свидетельствует о падении нравов, ибо до того эти аспекты были и вовсе невостребованными в крупном масштабе, а в двадцатые всё резко изменилось.

- Выходит, что двадцатые годы стали своего рода скачком в направлении либеральных реформ шестидесятых, - вставил Глеб.

- Когда мы все окончательно переехали в Штаты в середине тридцатых, там ещё продолжалась глубочайшая Великая депрессия, всё и вся под себя подминающая. Отец ваш тогда ещё и не родился, а только потом, на канадской земле. Купить участок в Канаде можно было намного дешевле, если знать где и как, да и сквоттерство на севере ещё процветало: приходи в глушь, да живи как хочешь. Поэтому, когда ваш прадед расстался окончательно со своей службой в Парагвае, он тут же решил перебираться в Канаду. После 1936-го мы все уже оказались в Британской Колумбии.

Братья Охотины заметили, что не только их сестра, но и родители слушают рассказ деда с большим вниманием. «Кроме Канады родители не видели ничего в этом мире, как и Антоша с Капой» - подумал Глеб.

- А каково жилось вам на востоке Штатов? – спросил Антон.

- Можно сказать бедно, - ответил Андрей Глебович. – Да и жизнь там стала совсем иной именно в плане падения нравов, духовности. Электричество, развитие канализации и прочих удобств нашей глубинки коснулось тогда ещё мало. Небоскрёбов Нью-Йорка мы и не видели, но дух общества резко менялся и не в лучшую сторону. Даже в нашей сельской местности отплясывали фокстрот и чарльстон. Особенно для моих родителей, мыслящих категориями добрых православных верующих былой России, всё это стало шокирующим. Обилие косметики на девицах, к примеру, в их глазах было атрибутом женщин лёгкого поведения. В двадцатые оно стало нормой. В те годы женщины начали носить брюки, мужчины - завивать волосы. Родители ещё не знали, что заниматься развратом в автомобилях становилось делом массовым, а среди студентов в больших городах широко распространился петтинг – половые связи без полной близости. Пресса уже открыто писала о том, что женщины, по Фрейду, нуждаются в половой жизни не меньше мужчин, что подавление либидо вредит их психике. В глубинке пока ещё преобладали традиционные семейные ценности, но иные кинозвёзды в городах почти открыто предавались однополой любви. Издавали книги о ней, пользующиеся огромным успехом. Зарождалось движение за права меньшинств такого рода. Помню, как узнавая о таком, я старался беречь нервы моих родителей и умалчивал. Мы жили тогда в убогой лачуге, пропахшей коровами, но под старым тюльпанным деревом на берегу Алпанахи – притока Саваны в Джорджии. Отец к нам приезжал из Парагвая очень часто и, до Чакской войны, жил большую часть времени вместе с нами. Порой мы жили чуть ли не впроголодь, особенно, если отец уезжал и денежные переводы от него, по каким-либо причинам, задерживались. Молодость моя протекала в болотистых кипарисовых лесах с пойменными зарослями сассапарели, ежевики, бузины, жасмина, ядовитого сумаха и скунсовой капустки. Нет, не берёзы, увы, помню я от, впервые устоявшегося, отчего дома. Не землянику с княженикой, маслятами и боровиками собирал я в юности, а орехи пекан. До того жили мы и вовсе в тропиках, а дом в Москве, в котором я родился, помнить не могу – младенцем был. Дом отчий напоминает мне не трель жаворонка, а не слишком приятный жалобный писк козодоя, хриплые крики квакши. И не на медведя с рогатиной я ходил, чтобы себя утвердить, а на аллигатора. Камедное дерево, как и тюльпанное, были хорошо знакомы, как и магнолия, под которой у нас возле дома жила мокасиновая змея. Но и буки росли там, и сосна на холмах, как в Европе, которую помню лучше, чем Россию. Ведь мне было всего семь в двадцатом, когда мы бежали из Крыма. Нашими трудами с отцом, но и стараниями матери, первая ферма стала неплохо нас кормить: климат и почвы там благодатные. Правда, что теперь там от тех лесов осталось – не знаю. В доме уже не переводились свиная грудинка, бекон, кукурузный хлеб со шкварками – жить стали сытнее. В Сербии когда-то играл с соседскими мальчишками неплохо, а в Париже было тоскливо. Потом и с индейскими мальчиками играли весело в Парагвае. В Штатах мне уже было около двадцати, но иной раз хотелось погонять мяч с негритянскими соседями. Русским расизм не свойствен, а потому у меня никогда подобных комплексов не было. Кстати, и родители дружили, с полунищими тогда, неграми больше, чем с чванливыми белыми соседями. Негритята, что моложе меня были, верили в существование некоего обруч-змея, который хватает зубами собственный хвост и катится по дорогам. Увидеть его можно лишь с появлением молодого месяца. Много таких легенд среди них бытовало в духе сказок дядюшки Римуса. «Если не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное48». Жили негритянские семьи тогда на кукурузе, сое, калёных земляных орехах, заливая их сорговым сиропом. Торговали они ячменными леденцами в кульках, духовитыми варёными крабами, свиными ножками и ушами. Фермерство в их семьях не ладилось, зато духовные гимны они петь умели лучше белых. От лени ли, от недостатка ли стартового капитала не ладилось их земледелие и скотоводство – не знаю. Белые соседи были глубоко уверены в первом. Они брезговали заходить в гости к неграм, уверяя, что в их домах непременно варится мясо опоссума, после которого дом прованивает на десятилетия. Но ведь опоссумами, или енотами станет давится, разве что, опустившийся бездомный белый. Сплетничали и, что негры смачивают тюфяки своих кроватей керосином от клопов и вшей. Таково было сложившееся общественное мнение. Сами белые частенько гнали на дому паршивое пойло и стойкий дух сусла никого не смущал. «Чем меньше перегонный куб, тем слаще бренди выходит», - смаковал гордый собой сосед. Негры предпочитали наниматься на сезон на сбор хлопка, а когда долгоносик попортил его урожай, да потом ещё случилась лютая зима тридцать шестого, бедняки мёрли, или бежали куда-то в города. В те годы осели поблизости от нас соседи-амиши – всего одна семья старого Джеремая Эбрама Колдуэлла и его сына Джошуа, почему-то уехавшая из Пенсильвании. Поначалу мы ожидали от них замкнутости и сектантского чувства превосходства, но они оказались добродушными людьми лучше среднего жлоба-местного обывателя. Как-то я подружился с детьми амишей, уже в качестве дяденьки, и развлекал их игрой в Шалтай-Болтая из яичной скорлупы. Отец, иной раз, беседовал с их родителями. А вот других белых соседей мы избегали. Ближайший, из живущих соседей, старик, заявлял с гордостью, мол, он - южанин, а не какой-нибудь саквояжник49. Мы соглашались с ним, что лицемеры-янки сумели преподнести себя в выгодном свете всему миру: идеал демократии и прогресса, с честнейшими законами, к тому же якобы - пацифисты. Нападение на Канаду и Мексику в первой половине девятнадцатого века напрочь забыты всеми, зато выпячивают отмену рабства. Кстати, и рабство, уж забытое в старом мире, кроме как среди арабов, процветало в Америке до 1860 -х. Наивно полагать и, что Север начал воевать с Югом с целью защитить негров. Северяне не хотели иметь рабов вовсе не из гуманности своей, а потому, что рабство совершенно не эффективно для обработки пшеницы, по сравнению с хлопком южан. Может быть Линкольн и был человеком гуманным, но это ни о чём не говорит. В этом сосед был прав, но в остальном – мракобес и злобный расист. А жена его из Лиги женщин-евангеличек была сущей стервой.

- Кстати, Россия поддерживала морально своего будущего геополитического врага – жадный промышленный Север, лицемерных янки, а не простодушных южан. Александр Второй послал корабли для демонстрации своей потенциальной силы вдоль Восточного побережья Америки. В этом была скрытая угроза южанам. Вся Европа играла в демократию, - вставил Антон.

- Не хватало Александру Второму мудрости Третьего. Вот был Государь! – добавил Глеб, улыбнувшись своим мыслям.

- А вы знаете, внуки и внучка, что в годы войны сорок первого-сорок пятого, дед ваш рвался на советский фронт, чтобы быть немцев вместе с русскими, а не отсиживаться в западном полушарии, подобно престарелым, потрёпанным жизнью, родителям. И только слёзные мольбы матери, и суровые доводы отца о том, что у меня будет гораздо больше шансов угодить в сталинские лагеря, чем на фронт, остановили меня. Успокоился я лишь, когда собрался, году в сорок третьем, на север – в загадочную долину реки Наханни, где регулярно гибли люди. Отец был уже староват для таких скитаний, но отпускать меня одного уж очень не хотел. Как и мама, впрочем. Еле вырвался. Впервые посвоевольничал. Далеко по течению Наханни, впрочем, забраться не удалось мне – уж слишком труднопроходимо и дико там, а я один был. Да и лето там короткое… Уже в пятидесятые ездили мы с приятелем в Венесуэлу, ибо прознали, что там некие робинзоны под водопадами Канаймы живут50. Встречались там с русским человеком, что жил уже годами в полном одиночестве. Раз в году добирался он до посёлка, где выменивал предметы первой необходимости. Были у меня в то время мысли: не уединиться ли вовсе в такой нейтральной стране…

Неожиданно лицо дедушки посерело, и он сильно закашлялся.

- Прочитай отходную, Глеб, будь так добр, - вдруг, еле слышно, обратился Андрей Глебович к сыну. – Стар стал. К одру пора. Покидаю я вас. Мир вам, внуки мои - Капитолинушка, Антон и Глеб. Прощайте, сын мой и верная милая невестка моя.