Знамя на пустыре

- В прошлом месяце приходилось по вечерам надевать вторую рубашку, вторые брюки и вторые носки, - улыбнулся я. – Чуть ли не Россия!

Постепенно мы разговорились о том и о сём. Иван Тимофеевич поведал мне, как он впервые очутился в Южной Америке. При первой возможности он разыскал Парагвайское посольство в Буэнос-Айресе. За одиннадцать месяцев в Буэнос-Айресе он освоил испанский вполне прилично, но в парагвайском посольстве его приняли сухо. Сказали, что в их стране революция и, что надо ждать приезда военного агента. Попытки Беляева устроиться на службу в других странах не удавались также. Но в газетах появилось сообщение об окончании смуты в Парагвае. Бывший президент Гондра и военный агент Санчес приняли русского генерала с распростёртыми объятиями. Гондра горячо приветствовал желание Беляева дать возможность русским устроиться в его стране. Однако оба они прибавили, что страна обнищала и на крупное вознаграждение рассчитывать не приходится. Русские в Аргентине на Парагвай смотрели пессимистически.

- «Куда вы? В Парагвай? Охотиться на обезьянок? - спрашивал меня священник Изразцов. - Посмотрите, что мне пишет оттуда бывший артиллерист, полковник Щекин: «Сейчас русских здесь никого нет. Были один или два инженера проездом, ничего не нашли и уехали. А те молодые, которые гостили у вас, тотчас же после революции откочевали в Бразилию... Я перебиваюсь как corredor (посредник по мелкой торговле)». «Но здесь, в Аргентине, мне нечего делать, - отвечал я ему, - продолжил Иван Тимофеевич310. - В этой стране я не вижу никаких перспектив для обездоленных русских, а в Парагвае нам будут рады». Едва ли не с первого дня моего прибытия в Буэнос-Айрес, в начале прошлого года, на меня обрушилась целая буря самых яростных нападений со всех сторон. Не щадили меня ни левые, ни правые из «Вера и верность». Обвинения сыпались даже от бывших моих соратников - белых, в том, что я совращаю верных им чинов, и со стороны врагов русской национальности, проклинавших Парагвай. Ожесточеннее всех набрасывались, устроенные мною здесь, наполнявшие газеты и воздух воплями, и распространявшие по моему адресу самые противоречивые нелепости. А причиной тому стало моё искреннее обращение ко всем русским за границей, в котором, предвидя ожидающие их в Европе передряги, я указывал путь к спасению в Новом Свете, единственной стране, которая желала русской эмиграции и выразила это в конкретной форме, разрешив мне выписать на казённые места русских в Парагвай. С первых же дней я послал, в издававшееся в Белграде «Новое время», горячий призыв ко всем, кто исстрадался душой за себя и своих на чужбине и мечтает вновь начать жить в стране, где он может оставаться русским, где он может найти себе существование, создать прочный очаг, сохранить детей от гибели и растления. Идеи бросить толпу русских беженцев на Советы в целях интервенции с помощью германцев я считаю пирамидальной глупостью, а с помощью американцев - грубым невежеством и незнанием истории. Всю бурю клеветы в свой адрес я выносил со стоицизмом русского солдата, с самообладанием краснокожего у столба пыток и продолжал кормить, поить и устраивать тех самых людей, которые, едва став на ноги, спешили расплатиться со мною потоками грязи и струями самой ядовитой клеветы. Где бы я ни устроил своего, там уже мне не было доступа. Но так я поступал всегда, начиная с Болгарии, так поступаю и по сей день. Были причины, побуждавшие меня к молчанию. Я не мог разоблачать тех, кого только что сам вывел в люди, ручаясь за их высокие качества, а ручался я за всякого, кто приходил ко мне с именем России на устах. Патриотизм означает для меня, что я люблю своё Отечество, что я не должен мириться ни с чем, пока не увижу его возрождения. На мой зов отозвались тысячи... Слёзы сыпались градом, когда читал их письма... Но смогут ли эти люди найти средства, чтобы сюда перебраться? Эта страна, только что вышедшая из двухлетней распри, обессилена. Общий уклад жизни здесь несколько напоминает Россию до 1900 года. Те же патриархальность, радушие к иностранцам, жизнь без претензий на европейские достижения, но полная своеобразных прелестей. Асунсьон походит на небольшой губернский городок, вроде Владикавказа, Эмкарнасьон и Консепсьон напоминают захудалые уездные городишки вроде Луги и Гдова. В столице имеется всего пять автомобилей: личные президента и военного министра, а также три торговых. Жизнь здесь оказалась удивительно дешёвой и спокойной. Словно и не было только что никакой смуты.

- В этом своё очарование. Смрад от автомобилей Лондона в наше время таков, что порою дышать невозможно, - вставил я. – Порою чувствую себя нео-луддитом311.

- Чтение фортификации в Военной школе и французские уроки в коллегии давали мне около тысячи песо в месяц. После ста аргентинских в Буэнос-Айресе это было недурно. Через три месяца, в полночь, меня вызвали к военному министру, который сообщил мне: «По Вашему желанию Правительство предлагает Вам выписать сюда специалистов согласно приложенным спискам на жалованье от содержания депутата до сенатора – то есть от двух с половиной до пяти тысяч песо в месяц. Вы должны гарантировать диплом и неучастие каждого в Красной Армии. Вы не консул и не посланник, мы не можем заключать с Вами контракты, но Правительство гарантирует своим словом, что все Ваши кандидаты будут пользоваться полными правами парагвайских подданных в смысле обеспечения. По Вашей задумке эти люди могут служить Вам базой для массовой эмиграции колонистов». Вслед за этим, я получил ряд поручений по исследованию Чако, где должен был подготовить всё в предвидении столкновения с Боливией. Что же, некогда юношеские мечты влекли меня в Южную Америку, к тем самым индейцам, которых я уже знал с детства, а потом немало читал о них в библиотеках Императорского Географического общества и Академии наук. Индейцев я сумел в юности воплотить в своей душе именно такими, какими я их и нашёл, оказавшись здесь. Но, помимо помощи индейцам, как народу угнетаемому, вижу для себя другую великую задачу: найти уголок на Земле, где бы всё святое, что создавала вечная Святая Русь, могло сохраняться, как в Ковчеге во время потопа до лучших времен. Вы одобряете такой подход, Глеб Гордеевич?

- Безусловно! – искренне воскликнул я.

- Наше будущее поселение здесь мы назовём РУССКИЙ ОЧАГ. Этим мы ставим перед собой возвышенную цель - сохранение всех светлых основ, которыми жила Россия до Великой смуты, разврата и растления. Уже не сохранить прежнюю Россию, но можно попробовать спасти её честь, поддерживая закваску русского офицерского духа для оздоровления будущей России. К такому Очагу стягиваются немногочисленные, но достойные люди, разочаровавшиеся в западно-европейском радушии. Но, увы, пока что ни одна рука не поднялась мне в помощь, ни один голос не отозвался на мой зов. Никто из русских… Но отозвались, по-своему, краснокожие дети пустыни. Я знал о существовании Парагвая с семи лет, а в шестнадцать мечтал о возрождении этой героической страны, задушенной завистниками, что вполне сопоставимо с чёрной завистью к нам англичан, немцев французов…

Тогда мне настолько захотелось поверить в идею Беляева, что на глазах моих выступили слёзы и я буквально загорелся этим каким-то давно забытым, юношеским огнём».

На полях рукописи было позже приписано: «Беляев был официально назначен руководить переселением русских, но в деликатных условиях местной политической игры ему потребовалась большая дипломатичность, чтобы не погубить дело в зародыше. Вызванный им к жизни в Париже Комитет под председательством Донского атамана Богаевского, при участии брата Беляева и Парагвайского консула Ла Пьера, уступил место коммерческим организациям. Консулу был дан такой приказ, вследствие переноса центра переселения в Варшаву. Оттуда эмигранты посылались польской организацией на спекулятивных условиях, закрепощённые контрактом. Такое положение сильно вредило нашему делу. Но кто только в Европе не пакостил русским, как всегда, веками. Что говорить о поляках».

- Темно, как в «Аиде», в последнем действии, - заметил Беляев, глядя в непроглядный мрак спустившейся тропической ночи. Где-то неподалёку ухали туземные подобия сов, на наших сов мало похожие. – Надо будет завтра явиться к самому президенту с просьбой выделить достаточно средств на экспедицию. По-моему, кто-то на пути из казны часть денег прикарманивает...

- С Вашим испанским это будет не так сложно утрясти, - сказал я.

- Полноте. Мой испанский весьма убог. Ему едва как год исполнился. Вот английский мой, в самом деле глубок. Читал в детстве Вальтера Скотта в оригинале. Так сложилось в силу кровей моей матери, считавшей себя почти что шотландкой, не выносящей политику Лондона. Тем не менее, говорю я по-английски с большим напряжением – нет практики, да и произношение негодное.

- У меня недавно было суровое практическое испытание моего английского, что повысило его беглость. Но ему как-раз и не хватает глубины – словарного запаса, - рассмеялся я.

- Но в Вас не течет британская кровь – Вам простительно. Во мне есть и капля гурийской крови. Мать отца была родом с Кавказа. Но язык сей я никогда и не слышал. Шучу, шучу… При чём тут кровь, - с доброй иронией сказал Иван Тимофеевич.

Через день мы уже собирались в путь. Наш скарб мы катили в грубо сколоченной тачке по ухабистым улицам столицы. После вчерашнего ливня колёса часто вязли в лужах, но ближайшая к пристани улица оказалась сносно вымощенной. Но и в самом центре города, у огромного базара, заваленного бататом, маниоком и фруктами, мы с трудом обогнули глубокую лужу. Мимо нас, то и дело, сновали солдаты и полицейские с ботинками в руках, что было здесь нормой – кому приятно весь день ходить в мокрой обуви, облепленной высыхающей жижей? Проще было вымыть босые ноги, а то и незаметно одеть носки поверх грязных ступней. Молодые барышни надевали за углом чулки и ботинки, чтобы появиться на центральной мостовой улицы Пальмас обутыми. В городе уже было электричество и даже существовали трамваи, которые попадались на глаза, впрочем, не часто. Наконец, мы начали грузить вещи на небольшой баркас, поджидающий нас вместе с, вечно улыбающимся, молодым индейцем гуарани, который был избран генералом в проводники вместо спившегося пеона. Индеец, крещённый как Диего, оказался расторопным малым и умудрился подыскать нам надёжное судёнышко с умелым речным моряком – его владельцем. От него с утра несло крепкой брагой, но его физические качества были неважны, поскольку он должен был лишь забросить нас подальше на север по реке. Важнейшие детали двигателя дряхлого суденышка соединялись проволокой, или верёвками, а стенки котла его местами были толщиной с бумагу. Даже при самом низком давлении котёл мог легко взорваться и представлял немалую угрозу... Груза же, для столь утлой посудины, было более, чем достаточно: кукурузная и маниоковая мука, чёрная фасоль, рис, свиное сало, соль, сахар, кофе, живые куры, хина и прочие лекарства, запас верёвки, палатки, москитьеры, лопаты, сети и удилища, дробовики, винтовки, ножи, матече, топоры, посуда, спички, компасы, а также рыболовные крючки и ткани для подарков туземцам. С нами было ещё двое молодых русских – коренастый, могучего сложения унтер-офицер Ермолай Гурьевич Ерохин и мелкий, но жилистый прапорщик Тарас Терентьевич Финифантьев. Ермолай уже побывал в экспедиции с генералом, а Тарас был новичком. Даже двадцатипятилетние крепкие ребята поёживались от утренней прохлады, пришедшей с антарктическим циклоном – ветром сурусу, случающимся здесь до сентября.

- А что вы думаете? – рассмеялся Беляев, глядя на нахохлившихся ребят. – Поутру на моём термометре было пять по Цельсию! Вот вам и Россия почти что. А в Гран Чако сейчас куда-а посвежее! Там ведь на полверсты выше уровня моря.

- Где наша не пропадала! – Ведищев по-отечески похлопал по спине, близ стоящего Тараса.

- Климат во многом схож с летом в Нагорном Туркестане, - заметил Семилетов, со свойственной ему, невозмутимостью.

Семью я оставил в надёжном просторном доме, где поселился и Ксаверий Павлович, которому Беляев дал временное жалование за разбор всей почты для русской колонии. Конечно, проку от учёного в летах, будь он и моложе меня на целых семь лет, в плане защиты моих родных мало, но люди из муниципалитета убедительно попросили соседей «присмотреть за безопасностью друзей генерала Беляева», который жил совсем рядом. Соседи его уже знали и, похоже, уважали. Февронии я дал, на всякий случай, свой памятный браунинг, выданный некогда мне Московским сыском. Старогородский давал моему мальчику уроки по биологическим наукам и химии, а мать продолжала преподавать языки, историю и немного математику с физикой, по имеющимся старым учебникам на русском. Мы же проплыли пару дней по реке Парагвай до Консепсьона, за которым повернули по западному притоку-Верде в сторону боливийской границы. К крепости Фортин Фалкон мы подплывали уже, местами, касаясь днищем илистого грунта. Дальше становилось слишком мелко даже для такой незначительной посудины, как наша. Возле убогой крошечной крепости мы прождали долгий день, покуда Диего и генерал, с его испанским, искали мулов для поклажи и лошадей для нас самих. Затем началась перегрузка скарба на вьючных животных. Самыми тяжёлыми были тюки с провизией и геодезическими приборами. Запас патронов тоже был нелёгок. Столичные власти милостиво одарили нас столь роскошными, по местным меркам, вещами, как сардины в томатном соусе, лимонадный порошок. Беляев раздобыл и местное блюдо - печенье с орехами колы, которое, по словам бывалых охотников и гаучо, поддерживает силы при длительном напряжении в ситуации близкой у голоду. «Полуголодные рудокопы в Андах Перу и Боливии выживают исключительно на жевании листьев коки. В том числе и несовершеннолетние – совсем ещё мальчики. Тогда им хватает одной якубы – болтушки из муки маниока вроде тибетской дзамбы» – уверял генерал. Мачете, гамаки, москитные сетки, рыболовные лески и сетки, стереоскопический фотоаппарат, подарки для туземцев весили немного. В общей аптечке, по настоянию супруги генерала, имелись марлевые бинты, йод, перманганат калия для промывки овощей или ран, миниатюрный складной нож для вырезания участков, пораженных укусами ядовитых змей или гангреной, а также опиум для болящих. Погонщиком мулов – собственности его хозяина, стал сухопарый метис средних лет - Родриго с недобрым взглядом прищуренных чёрных глаз. Когда мы, русские, оказались на миг одни, Беляев сказал:

- Нельзя напоминать метису о его краснокожих предках, которых тот, непременно, стыдится, в силу уродливой действительности. Метис никогда такого не простит и будет вам, при случае, пакостить, мстить. Это из моего недавнего опыта. Этот тип, Родриго, родом с севера. Он был раньше льянеро в Венесуэле. Тамошние саванны называются льянос – оттуда и слово такое. Всё равно, что гаучо здесь то бишь – ковбой, коровий пастух. Скорее всего, Родриго преследовала за какие-то грехи полиция, вот и занесло его так далеко на юг. Будьте с ним поосторожнее. Ожидать можно всякого, но выбора у нас нет.

В припойменных равнинах я подхватил, с непривычки, какую-то хворь. Меня бросало временами в жар и основательно «чистило» кишечник, без своей на то воли. Симптомы были непонятными ни для начитанного о местных особенностях начальника экспедиции, ни даже для коренного жителя Диего. В те дни я завидовал несгибаемому здоровью Фосетта, которого не брали тропические недуги. Меня успокоили, что это не малярия. Иван Тимофеевич любезно лечил меня исключительно коньяком из личного запаса.

- Этот напиток прекрасно помогает в тропиках, когда надобно всяку гадость глушить - прочищать кишки от тропической пагубы... Сам я не пил в России почти никогда, но здесь, иной раз, приходится, - приговаривал он.

- В былые времена я пил лишь раз в месяц примерно, да и то – зимой. Не крепкие вещи, а только красное вино. Сухое, либо монастырское, - говорил я, «принимая на грудь».

Когда выяснилось, что коньяк нисколько не помогает, Беляев принёс мне на привале тыквочку-калебас, наполненную духовитым бурым напитком.

- Здесь - матэ312, Глеб Гордеевич - парагвайский чай - сильно тонизирующий сок листьев падуба парагвайского. Горчит, но не так уж плох на вкус, если привыкнуть. В Парагвае предпочитают холодный матэ, называя его – терере. Но я Вам подолью ещё кипятка, как только Вы допьёте первую порцию. Хорошо бы пропотеть так, чтоб вся хворь вышла. Чай этот и дубит немного. Иезуиты, присвоившие в семнадцатом столетии эти земли, начали впервые возделывать плантации падуба парагвайского. Отсюда и его второе название - иезуитский чай, - рассказал мне Иван Тимофеевич. – После ухода иезуитов, плантации забросили, но, к началу нашего века, производство матэ вновь возросло во всех соседних странах. Это привлекло в Аргентину волну переселенцев из южных районов Бразилии. Большинство их них - поляки и немцы. Не слишком легко германцу живётся у себя после войны…

Я стал тянуть терпкий напиток через трубочку-бомбилью и уверил себя, что именно это средство непременно поставит меня на ноги. Утром я уже с лёгкостью сидел в седле. Через несколько дней, когда позади остались более влажные и нездоровые низменности, с их заболоченными высокотравными саваннами, и мы оказались на уступе западного плато, всем русским полегчало от сухости прохладного «весеннего» Чако конца сентября. В ходе передвижения по довольно однообразным саваннам и редколесьям, прерываемым пойменными галерейными лесами и болотами, мы встречали совсем немного животных. «Сыну было бы здесь совсем не так увлекательно, как он думал, напрашиваясь со мной в путешествие. Я убедил его с трудом, что двенадцатилетнего никогда в экспедицию не возьмут и ему придётся подождать немного, хотя бы до шестнадцати. За все эти дни мы видели раз, мельком, анаконду с баркаса. Да и та была маловата… Болотные олени мелькали на берегу… Вчера из кустов метнулся гривистый волк, которого и разглядеть не успели. Обезьян только слышали… Болотной птицы и колибри, в самом деле, много…» - размышлял я. Ближе к границе мы начали работу. Геодезические измерения в деле я освоил довольно быстро, поскольку полистал учебную литературу ещё в Асунсьоне. Тарас знал это дело прекрасно, а генералу от артиллерии тоже подобало разбираться в схожих задачах. Семилетову оставалось вспомнить былые навыки: много лет назад он тоже занимался топографической съёмкой в Туркестане. Ведищев и Смураго учились вместе со мной. Ермолай был только на побегушках, таскал снаряжение. Он и грамотой владел с трудом. Диего с Родриго оставались на биваке за поваров. Им было поручено добывать свежую дичь и рыбу. Места здесь были весьма глухие, не принадлежавшие какому-либо племени. Сюда, в кампосы – пальмовые саванны, забредали лишь случайные бродяги-охотники. Словом, двуногие попадались редко и каждый из нас был рад этому, ибо бродяги бывали зачастую опасны. Племена же индейцев Чако-бореаль - тумраг, санапан и мачикуи были, не без оснований, озлоблены на белых и от таких племён можно было ожидать всякого.

После двух недель усердной работы, мы продвинулись вдоль границы на север и оказались возле весьма удалённой калеры – каменоломни для добычи известняка. Управляющим этого карьера оказался толстый итальянец с семьёй, а наёмными работниками у него были как полунищие итальянцы, так и парагвайцы. Поскольку в эти края редко кто наведывался, нам оказались даже рады. Связь с внешним миром осуществлялась по мелким истокам рек плоскодонками и плотами. Судя по убранству чакры - фермы, или асиенды дона Аугустино, как звали хозяина местные, итальянское семейство не слишком преуспевало.

- Угощайтесь, сеньоры, - с заметным итальянским акцентом пригласила нас к столу миловидная хозяйка, бывшая намного моложе толстяка-мужа.

Она водрузила на стол чёрный от копоти котелок, наполненный ромом, выгнанным из сахарного тростника, и чиркнула над котелком серной спичкой. По поверхности жидкости забегало синеватое пламя.

- Только добрый ром и спасает в этих краях от лихорадки белого человека, - проговорил владелец карьера зычным басом. – Прошу вас, сеньоры! А уж если угораздило заболеть, следует пить смесь табака, соли, жгучего перца, уксуса, водки, пороха и медного купороса – как рукой снимет.

- Благодарим Бога за ваше гостеприимство, сеньора и сеньор, - улыбнулся Беляев.

- Нам везёт с гостями в нашей дыре в последние дни. Познакомьтесь с доном Гуилермо, - произнёс Аугустино, указывая на, входящего на веранду к трапезе, незнакомца, добавив. – Он остановился у нас по пути с восточной границы с Бразилией. Прозвали его в наших краях Эль Десперадо и, полагаю, не напрасно.

Беляев уточнил для прочих русских, что Эль Десперадо означает Сорви-голова. Рослый сухопарый человек с дон-кихотовской бородкой и печальным взором запавших глаз почтительно кивнул всем присутствующим. По местным нормам за столом могли находится только носители чисто европейской крови, пусть и родившиеся в этих краях – креолы313, в крайнем случае – метисы. Наши Диего и Родриго ужинали отдельно – с рабочими-метисами.

- Сеньоры, я рад видеть вас, представителей далёкой державы, на парагвайской службе! – со сдержанным пафосом произнёс Гуилермо, поигрывая своим Смит-и-Вессоном внушительных размеров, с, украшенной жемчужными пластинами рукояткой, и длинным никелированным стволом. Все выпили по чарке обжигающего напитка и потянулась беседа.

- А Вы чем заняты в этих краях, дон, позвольте спросить? – поинтересовался Беляев.

- Не по доброй воле я оказался здесь, дон, - ответил Гуилермо. – Всё началось с того, что моего отца, инженера, в 1872 году боливийские и бразильские власти пригласили предпринять попытку провести железную дорогу через джунгли южных истоков Амазонки. Начинался каучуковый бум и у них появились лишние деньги: от чего бы и не построить дорогу для удобства доставок гуттаперчи из дебрей? Казалось бы, всё так и должно получиться, но от болезней и нападений индейцев полегло столько рабочих, что проект прозвали Дорогой мертвецов. Поговаривали, что за каждую шпалу положил жизнь один человек. Постепенно дело стало стопориться, так как никто не отваживался устраиваться туда работать даже за приличную оплату. Позже строительство продолжили, но отца уволили в тяжёлый год, он разругался с местными властями. По сей день там проложено лишь пять миль пути, идущего из ниоткуда в никуда… Цены на каучук с 1910 года по двадцатый упали на два порядка. Шампанское уже не имело спроса в Манаусе и европейские примадонны больше не приезжали в сердце сельвы – в Манаусский оперный театр. Он стал прибежищем летучих мышей и собак… Мой отец был в Испании человеком из давно обедневшей семьи, но в жилах его текла кровь идальго, если не испанского гранда со значительным титулом. Имеются семейные предания, что пращур наш некогда получил титул рыцаря Золотого Руна с правом не снимать шляпы в присутствии самого короля.

_Поразительно! – вставил Беляев.

«Какой испанец не мыслит себя грандом?» - мелькнуло в моей голове.

- Отец потерял в Испании работу и потому оказался в Америке. После кризиса со строительством на боливийско-бразильской фронтере, наша семья оказалась в полной нищете, и никто из нас уже не смог выбраться из этой глуши. Там я и родился, и вырос. Выживать приходилось охотой и рыбалкой. Став охотником с именем, я столкнулся с новыми трудностями. После появления искусственной резины, брандейрос – наёмники каучуковых баронов, остались не у дел. Название это происходит от «bandeirante» - «солдат удачи». Не стало удачи и они озверели от нищеты, злобы. После 1912 года большинство из них занялись откровенным разбоем. Это не люди! К ним стали примыкать многие, оставшиеся без работы, каучеро, они же - серингейрос – сборщики латекса314. Не гоже винить во всём каучеро-сборщиков. Нищета и безвыходность сделала их бесчеловечными. Они оставались должниками скупщиков каучука, а сами скупщики – должниками компании. Круговая порука, основанная на долговой кабале и, при этом, сколько ни трудись каучеро – расплатиться он бы не смог. Ведь годовой процент на долг составлял более ста! А если и появлялись в лесах независимые серингейрос, то представители компаний старались с ними расправиться. Нередко фазендейро – боливийские латифундисты ловят индейцев, превращая их в рабов. Им нужны для этих целей такие живодёры, как брандейрос. За черепа и скальпы индейцев, оказывающих сопротивление, современный фазаендейро готов платить награду. Эти подонки прослышали обо мне, как о лучшем стрелке в округе, явились к нам в дом и заставили меня записаться в наёмники под угрозой расправы над моей, еле живой от старости, матерью и женой с младенцем. С тех пор я не видел свою семью…

- Надо бы оповестить власти о подобном произволе, – вставил Беляев.

- Полноте, это совершенно бесполезно в тех краях. Власти? Что это такое? Мы там знать не знаем никакого правительства, - покачал головой Гуилермо. – Чего только не пришлось повидать в компании с брандейрос. Как-то, вырезая индейскую деревню, они устроили своего рода тотализатор: на полном скаку разрывают тело, привязанное к двум коням за ноги, ударяя человека о дерево. Брандейрос делают ставки: какая нога отделится от тела, а какая останется с ним соединённой… Наконец, я бежал, когда мы были очень далеко от моего дома. Бежал, в надежде, что им будет не до мести моей семье. Скитался в одиночку по дебрям и пришёл, в обход, к родному дому. На его месте было пепелище… Расспросив соседей, я узнал, что жену мою забрал себе в наложницы бывший каучуковый барон, а сыночка продали кому-то. Мать моя сгорела вместе с домом. Оказалось, что жена за это время утопилась в реке, не сумев удрать от насильника. Я расстрелял из укрытия всё семейство каучукового барона, обедавшее на лужайке пред фазендой, с большого расстояния и скрылся. Никакие напасти с тех пор не берут меня. Недаром имя моё происходит от слова «шлем». Пожил довольно долго в колонии меннонитов, обосновавшейся в боливийской пустыне, а потом оказался здесь.