Знамя на пустыре

- Хотелось бы спросить Вашего совета, полковник, для снаряжения военных отрядов, отправляемых в глушь Парагвая, - сказал я.

- Во-первых, моё главное правило – брать с собой минимум. Но в Парагвае больше открытых, безлесных мест, поэтому вы сможете там использовать лошадей, чего лишены мы в сельве. В наши пешие экспедиции мы берём рюкзаки по фунтов шестьдесят с лишним на человека, которые, через пару дней пути заметно легчают – мы начинаем съедать запасы провизии. В первые недели наш завтрак обычно состоит из овсянки, сгущённого молока и большого количества сахара. Имеются и порошковые супы, изюм, галеты, вяленое мясо. В ходе продвижения я позволял своим людям делать лишь короткий перерыв на обед, а остальное время они должны были постоянно идти вперёд - до двенадцати часов в день. Перед самым заходом солнца я давал сигнал разбить лагерь. От голода мы употребляли в пищу любое мясо, добытое в пути. Вполне съедобны броненосцы, пресноводные скаты, черепахи, обезьяны, анаконды и даже крысы. Но я убеждён, что вегетарианская диета повышает выносливость путешественника, а попутчики не склонны мне верить. В лесистой местности смерть от голода кажется почти невероятной, между тем, на Амазонке это реальность. В реках часто не удаётся выловить ни единой рыбки. Доходило до того, что мы поедали дохлых животных. Но и их не просто найти: каждый труп мгновенно пожирается падальщиками и муравьями. Поскольку затяжной голод делает человека непредсказуемым, я забрал у всех оружие. Страх - движущая сила всякого зла, некогда изгнавшая человека из Эдемского сада. Поэтому важнее всего умело подобрать состав экспедиции, что и сложнее всего. Имею весьма печальный опыт в этом деле…

- Хотелось бы узнать поподробнее.

- На свою голову я пригласил в путешествие видного учёного-зоолога и полярного исследователя мистера Мюррея. Этот человек могучего сложения заметно скис в джунглях всего за несколько дней похода. Он нёс такой же груз, как и все, но отставал всё больше, высказывал раздражение. Я сделал ему выговор за то, что он замедлил продвижение группы, но это не помогало. Напряжение между нами нарастало. Когда почти закончились припасы и начался голод, он заявил, что не привык, когда тебя постоянно, жестоко грызёт изнутри, пожирая душу. Непрестанное нытье Мюррея снижало боевой дух отряда. Однажды Мюррей толкал через реку плот, нагружённый снаряжением, и поскользнулся из-за сильного течения. Несмотря на мои предписания, он ухватился за край плота, рискуя перевернуть все наши вещи. Я крикнул, что он должен отпустить плот и выплывать самостоятельно, но он не отцепился от плота. Вскоре все стали подозревать учёного в более страшных прегрешениях, чем трусость - в воровстве. Кто-то, всё чаще, поедал последние припасы, предназначенные для всего отряда. Но, «в подобных условиях, кража еды равносильна убийству и должна караться точно так же» - уверял Теодор Рузвельт в записках о своём путешествии по Амазонке в 1914 году. Когда я открыто обвинил Мюррея в этих кражах, он рассвирепел. «Очевидно, достойным выходом для меня считалась бы голодная смерть» - кричал он. Позже Коустин поймал Мюррея с кукурузой, которая была взята из неприкосновенного запаса, предназначавшегося для последнего этапа похода. Мюррей заявил, что это излишки из его личных припасов. Я распорядился, чтобы ему не позволяли есть хлеб, который из кукурузы приготовят. «Это дело принципа» - подчеркнул я. «Тогда - это принципы глупца» - парировал Мюррей. Но первым свалился не Мюррей, а Мэнли. У него была малярия. Затем крепыш Коустин подхватил эспундию, которая неумолимо разрушает плоть человека. Кожа гниёт, как при проказе. Между тем, Мюррей тоже разваливался от воспалений кожи, изнурительного поноса. На его руке и колене появились какие-то личинки. Он попытался вытравить их никотином, сулемой, марганцовкой, извлечь их иглой. Некоторые личинки погибли и начали гнить внутри его тела. От ран шло зловоние. Ступни его распухли. Однажды Мюррей и Мэнли сцепились в яростной драке, выясняя, кто с какой стороны от костра будет спать. Теперь уже не стоял вопрос о том, может ли медлительность Мюррея стать причиной неудачи экспедиции. Возникал вопрос не помешает ли Мюррей отряду вернуться назад живым? Мюррей считал, что я лишён милосердия к слабым. Тело Мюррея распухло от гноя, червей и гангрены, над ним кружились мухи, точно он уже стал трупом. А мы не прошли ещё и половины маршрута… Я предупреждал всех участников экспедиции: если кто-нибудь чересчур ослабеет, чтобы идти дальше, такого ждёт одно - его бросят. Но я попытаться спасти Мюррея. Это стоило нам значительного отклонения от маршрута. Наконец, мы встретили колониста с фронтеры, у которого был при себе мул. Он обещал попытаться доставить Мюррея в цивилизованный мир. Я предложил Мюррею денег, чтобы тот купил себе еды, хотя вражда между нами была в разгаре. Мы - трое оставшихся, продолжили маршрут. Все долго думали, что Мюррей пропал, но его отходили добрые люди в деревне и провели в Ла-Пас. Мюррей обвинил меня во всех грехах, кроме разве что покушения на убийство. Я возражал, что его болезнь была вызвана его же антисанитарными привычками, ненасытным поглощением пищи и чрезмерным пристрастием к крепким спиртным напиткам. Коустин, как и Мэнли, свидетельствовали в мою пользу. Королевское Географическое общество, рассмотрев дело, сочло, что «для спасения Мюррея сделали многое, однако не всё, что было возможно при данных обстоятельствах302». Коустин и Мэнли, несмотря на свою недавнюю схватку со смертью, готовы были вновь пойти со мной. А Мюррей не желал больше тропиков и в 1913 году он присоединился к канадской научной экспедиции в Арктику. Судно их затерло во льдах. На сей раз Мюррей возглавил бунт против капитана и, с отколовшейся группой сбежал на санях. Капитан сумел спасти оставшихся с ним. Мюррей и его отряд сгинули. Человека по-настоящему узнаешь, только очутившись с ним в диком, полном опасностей, месте. Поэтому, советую Вам, полковник, прежде всего подбирать годных людей, а потом уж – оружие, карты подступов к terra incognita, секстант и хронометр для определения широты и долготы, барометр-анероид для измерения атмосферного давления и глицериновый компас, помещающийся в кармане. Не менее важна ваша обувь, а лишь потом следует провизия. Как-то сам Лоуренс Аравийский выразил желание отправиться вместе с нами на поиски города-Z, однако я не решился взять с собой компаньона, непривычного к условиям влажных тропиков, тем более с высоким самомнением. Впрочем, найти средства на экспедицию303 не проще, чем подобрать участников.

- А в ходе поисков потерянной цивилизации, Вам не попадались необычные животные, или хотя бы указания местных на их неоспоримое существование? Меня всегда впечатляли слухи о минхоке – гигантском черве Амазонских дебрей, - спросил я на другой день, когда мы укрылись от ливня под крышей веранды.

- В Бразилии его зовут по-португальски – миньокао. Великий червь миньокао. Но иные упоминают только о змее, не употребляя слово «червь», об анаконда-миньокао, или - сукуриу. Длина её якобы превышает восемьдесят футов. Отношусь к таким рассказам скептически, но только уж слишком много в тех краях свидетелей, уверяющих, что они встречали таких существ. Что-то должно быть за всем этим. Не станут же самые разные люди, на огромных расстояниях друг от друга, никогда не встречавшиеся, выдумывать столь схожие небылицы? Именно здесь неподалёку, в верховьях реки Парагвай, встречаются якобы змеи до ста пятидесяти футов длиной и десяти-пятнадцати толщиной. К тому же - с панцирем… По-индейски эти существа среди разных племён называются также битата, мбои-ассу, мбои-тата, что на языке тупи, например - огненный змей.

- Я читал, полковник, что возможно минхока это не червь, а гигантский крот, или подземный броненосец, выживший здесь, в сравнительно мягких условиях, без оледенения304.

- На границе Бразилии с Боливией народ буквально запуган минхокой-миньокао! Люди бросают свои асьенды и перебираются подальше от лесов и болот. В 1907 году я в первый раз услышал о гигантских змеях, обитающих в окрестностях крохотного поселения серингейрос, затерявшейся в лесах Иоронги недалеко от истоков Акри. Дальше плотной стеной следовали неизведанные области. Чиновник из Иоронги рассказал мне, что ему пришлось однажды убить анаконду длиной шестьдесят футов. Тогда я счёл это преувеличением, но скоро мне пришлось повстречаться с ещё более длинной змеей. Да, я видел своими глазами анаконду по меньшей мере в шестьдесят пять футов305, - несколько взволнованно произнёс Фосетт. - В своих докладах Королевскому географическому обществу я долго пытался доказать достоверность своих наблюдений, но учёные отказывались это признать, заявляя, что официально измеренные анаконды известны до двадцати семи футов и девяти дюймов… Но, Бразильская комиссия по границам зарегистрировала змею, убитую на реке Парагвай, длина которой составляла около восьмидесяти футов! Таких змей на Амазонке зовут «сукуриу гиганте», то есть – «гигантский боа, водяной удав». Если прислушаться к отчётам знаменитого путешественника Гарднера, боа-констрикторы нередко бывают почти сорок футов.

- Позволю себе оставаться скептиком в отношении этого червя, как и змее толщиной в пятнадцать футов, но анаконду в шестьдесят футов длиной вполне могу себе представить, - проговорил я.

- Но и маркиз де Эврин, один из лучших знатоков бассейна Амазонки и её притоков, и Лоренц Гагенбек собрали многочисленные свидетельства бразильских миссионеров Хайнца и Фрикеля о гигантских змеях. Эти показания у меня не вызывают ни малейшего сомнения! «В 1922 году, во время половодья, - пишет Виктор Хайнц, - меня везли в лодке по Амазонке из Обидоса домой. Вдруг я заметил посреди реки нечто необычное. На расстоянии девяноста футов от лодки плыла гигантская водяная змея. Чудовище тихо скользило по течению. Экипаж застыл в панике и перестал грести. Поражённые, мы не отрывали глаз от монстра. Толщиной он был с небольшой бочонок, а длиной футов восемьдесят».

- И мне бы хотелось верить этому и самому всё увидеть, - мечтательно произнёс я.

- А слышали ли Вы о белом останце на севере – Божьем Персте Альвареса Тореса? Впервые эту скалу зарисовали ещё конкистадоры Орельяны. Недавно Перст искала американская экспедиция, которая бесследно исчезла. Сельва не даёт вернуться тем, кто проник в её тайны слишком глубоко. Это касается и особых лесных полулюдей, которых боятся даже индейцы. Они называют их называют ширу, или диди. Источники сообщений, поступающих о них, разбросаны на восточных склонах Анд от Колумбии, Эквадора, Перу – до Боливии и юга Чили, но немало их и в Мату-Гросу. С появлением здесь, на фронтере, португальцев сообщения об опасных первобытных существах поступают с пугающей регулярностью. Часто слышно, что, заросшие шерстью, пигмеи убивают домашних животных и вырывают их языки.

- Но Вы сами не находили следов их присутствия?

- Мы даже видели их совсем рядом с Коустиным и Мэнли. Мы пересекли участок скучного мелколесья и наткнулись на пристанище первобытных людей с крайне убогими хижинами из листьев. Должен сказать, существ столь ужасающего вида я не видел никогда. Одни занимались изготовлением стрел, другие бесцельно бродили взад и вперед - огромные обезьяноподобные твари, ещё не перешагнувшие стадию животных. Я свистнул, и из ближайшей норы вылезло громадное, волосатое, как собака, существо, встало на ноги, в мгновение ока вставило в свой простейший лук стрелу и, переминаясь с ноги на ногу, двинулось в нашем направлении. Примерно в четырех ярдах от нас существо остановилось, издавая крики, что-то вроде «Юх! Юх! Юх!» Оно пританцовывало перед нами, и вдруг со всех сторон на нас полезли огромные, ухающие обезьянолюди. Я попытался обратиться с дружеской речью на языке максуби, но они не обратили на это ни малейшего внимания. Существо напротив нас прекратило свою пляску, несколько мгновений стояло совершенно неподвижно, а затем принялось натягивать тетиву, пока она не оказалась на уровне его уха, а наконечник его шестифутовой стрелы не был направлен мне в грудь. Его свинячьи глазки, полуприкрытые чудовищными надбровными дугами смотрели на меня как-то странно, и я понял, что какое-то время он стрелять не будет. Так же медленно он опустил свой лук, исполнил ещё один, не столь живой танец, издал ещё одно «Юх!». Он приблизился ко мне в очередной пляске и, на сей раз, я понял, что он пустит стрелу в цель, рванул с бедра маузер. Я не стал наводить пистолет в него, и пуля ударилась в землю у его ног. На лице обезьяночеловека появилось выражение полнейшего недоумения. Он бросил лук и спрятался за дерево. В нас полетели стрелы его соплеменников. Мы пальнули по кустам, и, не желая никому причинять вреда, ретировались, пока деревня не скрылась из вида. Никто нас не преследовал. Максуби называли этих существ «марикокси» и уверяли, что восточнее живут очень низкорослые, покрытые шерстью темнокожие полулюди, которые охотятся на индейцев, используя их в качестве пищи. Максуби считали их совершенно презренными существами. Ещё рассказывали мне о шерстистом племени морсего - люди-летучие мыши, ведущих ночной образ жизни. Испаноязычное население называет их «кабельюдо», или «волосатые люди», а несколько общин американцев – «татус, или броненосцы», поскольку они обитают в норах306. Не они ли - то самое недостающее звено?

Наш разговор прервал шум с дороги. Двое местных, в одном из которых я сразу узнал старика Доминго, подошли к веранде, громко переговариваясь.

- Клянусь всеми святыми, я видел вчера вечером, как из-под земли возникшего, индейца гуарайю в полной боевой окраске! – уверял, почтенных лет, измождённый худобой, приятель Доминго, пощёлкивая по утрамбованной глине бичом из толстенной кожи тапира.

. – Это означает, что они готовят нападение на Корумбу!

- Меньше кашасы307 пить надо, старик, - усмехнулся Фосетт.

- Вот и говорю ему то же самое, сеньор, - поддакнул дон Доминго, отрыгивая мутно-бурую табачную жвачку.

В это время на веранду вышел Рэли с дымящимся кофейником и предложил нам наполнить чашки. Доминго почуял кофе и сделал шаг вперёд выше на ступеньку, чтобы протянуть нам свою миску с поджаренными крылатыми муравьями танажуру, в надежде обменять их на глоток кофе. Рэли щедро наполнил ему чашечку, а также пригласил и его товарища отведать настоящий кофе, а не местную бурду.

- У Вас нет уха, сеньор. Простите, но Вы, очевидно побывали в плену у гуарайю? – вдруг спросил меня, без церемоний, напарник Доминго, поскольку я откинул, липкие от влаги, волосы в сторону. Фосетт помог мне с переводом на португальский:

- Когда маньчжурские разбойники берут Вас в плен они не задаются вопросом насколько Вы дорожите своими ушами, - последовал мой ответ.

- Накурились маконьи – туземного дурмана и несут всякую чушь, - брезгливо бросил Рэли.

- Вы не видели Хоакина, молодой дон? – спросил Доминго Рэли очевидно лишь для того, чтобы поддержать беседу.

- Какого Хоакина?

- Моего поросёнка по имени Хоакин, - невозмутимо отвечал старый кабокло.

В ответ Рэли, весьма беспардонно, зашёлся долгим смехом.

- Недавно наш капитан «Игуатеми» вёз одного человека из Европы, который, по пути из Кьябы, умудрился повеситься прямо на палубе, - охладил юношу Доминго.

- Повесился? Но почему? – Рэли исказился в лице.

- Кто знает? В наших краях одолеть могут и солнце, и ливень, и муравьи. Наконец, как и везде – и жена, и нищета…

- Оbrigado, - несовсем уместно ляпнул растерянный Рэли.

- Faz favor, – учтиво ответил старик, несколько недоумённым тоном.

Эти едиственные португальские слова - faz favor – пожалуйста, да obrigado – спасибо, из всего разговора я понял отчётливо, а в прочем мне любезно помог разобраться Фосетт старший.

Через день, 23 февраля, Перси Фосетт объявил, что погода установилась и велел сыну и Рэли начать грузить их снаряжение на «Игуатеми» - грязный пароходишко, направлявшийся в Кьябу. Рэли насмешливо назвал старое судно «ванночкой». Оно было рассчитано всего на двадцать пассажиров, но их набилось, по меньшей мере, в два раза больше. Труба изрыгала массу дыма не от угля, а от древесины. Отдельных кают здесь не предусматривалось и каждый спешил подвесить свой гамак, пока это ещё было возможно. Отправляющиеся в неизведанное помахали мне на прощание, как только застолбили себе место для гамака. «Игуатеми» пополз по реке так медленно, что его обогнало лёгкое каноэ. Я отбыл из Корумбы через день. До Асунсьона наш пароход спустился за шесть дней. Ксаверий Павлович встретил меня у входа в ближайшую гостиницу, как мы и договорились.

- А Георгий Александрович уже где-то далеко, в рядах беляевского отряда, - были первые его слова.

- Что же, прекрасно, коль мы здесь оказались востребованными».

На полях Антон Охотин заметил более позднюю приписку, сделанную рукой прадеда: «29 мая 1925 г. Фосетт телеграфировал своей жене, что они стоят на границе неисследованных джунглей готовы углубиться в них втроём. Они уже пересекли реку Шингу и дальше не будет возможности отправлять письма, поскольку их останется трое и направить кого-либо назад до асьенды будет нереально. Больше о путешественниках никто не слышал. Наиболее расхожее мнение, что исследователи были убиты воинственным племенем калапало. Но мне представляется и другой ход событий. Оба молодых человека были больны и хромали, в отличие от неуязвимого Персивала. Больной человек может погибнуть в джунглях от вполне естественных причин и без всякого насилия. Самое настораживающее во всём первом переходе по затронутым лесам, до последней асьенды – это письма Рэли, из которых ясно, что он потерял всякий энтузиазм и держится только на нежелании проявить слабость в глазах друга и его отца. Рэли распустил нюни, уже пройдя по холмистым Сьерра Ронтадор, вдоль верхнего Рио Мортес, ещё не будучи отрезанным от обитаемых мест полностью. Сколько могло такое положение вещей продолжаться после утраты всякого контакта с цивилизацией и неизбежных голодных дней? Очевидно, что такой юноша, как Рэли не способен к стоицизму Фосетта старшего. Кроме того, Фосетту было уже пятьдесят восемь лет, и он успел износить свой могучий организм в первых семи экспедициях и в ходе участия в битве на Сомме. Некий Билл Брайсон писал в 1927 г., что отряд Перси Фоссета подвергся нападению озлобленных туземцев в связи с деятельностью американской исследовательской группы под руководством Александра Гамильтона Райса – внука американского конгрессмена, богатого конкурента Фосетта, которая использовала экспедиционный аэроплан для бомбардировок местных племён! Не знаю, насколько это так, ибо встречал и утверждения, что Райс вынужден был стрелять в индейцев яноами только в ходе экспедиции по верховьям Ориноко в 1919 г., но аэроплан для экспедиций у Райса имелся».

10. Русский очаг (1925- 1926)

В России горько стало жить,

А без России мы... в пустыне.

М. Колосова

«Мы с сыном доигрывали партию в шахматы, когда в дверь кто-то постучал. Я откликнулся по-испански, что дверь не заперта и можно войти. В дверном проёме появилась тощая, сутулая фигура соседа, проживающего на границе столичных трущоб. Хитроватые глаза беглого пеона308 всё чаще останавливались на бутылке с буроватой жидкостью. Наконец, взгляд его полностью зафиксировался на ней. Потом он медленно перевёл глаза на меня: в них застыл немой вопрос: для кого всё это богатство? Безмолвное меланхолическое томление спившегося индейца начинало не на шутку досаждать. Наконец, я вынужден был плеснуть ему бражного пойла на дно жестяной кружки. Я понимал, что сие суть потакание спаиванию, но ведь этот человек не первый год, как пьянчуга. Исправляться он и не подумывает. Генерал Беляев приглашал в свои ряды самых разных туземцев, в надежде выявить среди них достойных проводников в глуши на севере страны, но было это непросто. К нему обращались преимущественно разные проходимцы, от которых было потом нелегко отвязаться. Но, по традиции, для собеседования, мы предлагали местным стопку туземной бражки. За неделю моего общения с генералом ясным стало главное: я нужен Беляеву и здесь я скорее могу представить своё будущее вместе с семьёй, чем в организации Кутепова. Террор не для меня. В Парагвае я мог бы помогать русскому отряду по демаркации границ – правительственному заданию, которое могло продолжаться ещё не один год. Беляев одобрил моё желание вызвать семью в Парагвай, а Кутепов не мог возражать. Александр Павлович понимал, что душа моя не лежит к подобной службе, требующей выбирать диверсантов для заброски в Россию. Я сумел убедить Кутепова одобрить тот факт, что я остаюсь здесь и, при случае, смогу приглашать к Беляеву людей, которые не находят себя в терроре. Потом я попросил жену продать всё, что только можно и найти денег для покупки билетов моим коллегам по РОВС, которые оказались не у дел там, но могли бы стать незаменимыми здесь. Это были Ведищев, с его опытом четырёх войн, и Семилетов - с опытом трёх войн, а также особой сноровкой закоренелого туркестанца выживания в пустыне. Капитан Ведищев давно признался мне, что он принципиально не желает быть заброшенным в Россию, поскольку опасается, что встретив свою семью, погубит её, привлекая хвост чекистов, или пытаясь перебежать границу с семьёй. Капитан Семилетов, убеждённый холостяк, сказал, что никогда больше не пойдёт на авантюру с заброской в СССР. Оба они не имели постоянного заработка в Париже и перебивались от случая к случаю. Но поскольку, оба они вели холостяцкий образ жизни, то справлялись кое-как с нахождением куска хлеба. Одно время экзотичный одноглазый Ведищев даже прирабатывал «казаком» у входа в ресторан. Жена обещала мне всё уладить. Наконец, Феврония с Андрюшей прибыли без осложнений, поскольку их доставили сюда в полной сохранности капитаны Ведищев и Семилетов. Жена привезла мне дневники Блудова, найденные инспектором Брентли. Они были на русском и потому инспектор прислал их на наш парижский адрес, не желая утомлять себя. Почитать их было весьма занятно. Становилось ясным, что человек этот, в самом деле, давно заслуживал военного трибунала. Целью своей жизни он выбрал получение британского рыцарства, свою близость к английскому трону, а далее – карьеру, сопоставимую с такими инородцами, как Дизраэли, деньги. Более того, всё чаще сталкиваясь с разочарованием от отказов английских чиновников, он начинал постепенно ненавидеть британцев, которым продался. В конце жизни было похоже на то, что он возненавидел весь свет, не имея ни собственного угла, ни семьи.

На веранду вошёл Беляев. Он строго посмотрел на пьянчужку-пеона и тот поспешил убраться прочь. В облике генерала было мало от военного, кроме хорошей выправки. Его лицо в круглых очках напоминало скорее типичного городского интеллигента. Тем не менее, этот человек - сын потомственного военного, воспитанник Михайловского артиллерийского училища, автор Устава горных батарей и ветеран Германской и Гражданской войн! В первой своей войне он был тяжело ранен и лежал в Лазарете Её Величества в Царском. Георгиевский кавалер. Последние годы он работал в очень тяжёлых климатических условиях южноамериканских дебрей. При этом он был всего на два года младше меня, а в наши годы подобные лишения переносятся всё тяжелее. Девичья фамилия его матери – Эллиот. Она – выходец из шотландской семьи. Беляев владеет английским в совершенстве, получив его с детских лет из уст матери.

- Всё идёт своим чередом, Глеб Гордеевич, - улыбнулся он мне. – Мы получили предписание для очередной экспедиции на север. Остаётся не совсем ясным финансовая сторона. Манны небесной от парагвайского правительства ждать, конечно, не приходится. Но и с голода не помрём. Так что пусть Ваши родные свыкаются с мыслью о скорой разлуке.

- Им не привыкать, Иван Тимофеевич, - отозвался я не слишком весёлым тоном.

- Я Вам уже рассказывал, что в пятнадцатом году я разрабатывал мысль создания в глубоком тылу особых запасных батальонов, в которых кадровые офицеры и солдаты могли бы прививать и поддерживать дух старой армии. По понятным причинам задумка лопнула, но я не оставляю надежды претворить это в жизнь здесь, на лоне суровой природы. Увы, только русских здесь маловато. Как бы полезно было привлечь к нам русскую молодёжь из Европы, которая там нищенствует, или прожигает последние деньги, но опускается неизбежно.

- Полностью разделяю Вашу мечту, Иван Тимофеевич. Ни в Болгарии, ни даже в Сербии нам этого не удалось продолжить в силу самых разных обстоятельств. Послевоенная обстановка в Европе тяжёлая и все подобные начинания лопаются. Жаль, что мы с Вами не столкнулись в Галлиполи по странной случайности.

- В самом деле! Не исключаю, что вместе мы могли бы предпринять что-то более конструктивное. Но и здесь всё непросто. Прибыв в Парагвай в марте 1924 года, я смог устроиться в Военную школу Асунсьона лишь на должность преподавателя фортификации и французского языка. Казалось, что ничего более живого и насущного не светит. Но осенью, по заданию Министерства обороны, меня направили в район Чако-Бореаль - междуречье Парагвая и Пилеканойо. Последняя является границей с Аргентиной, а вот граница с Боливией очень неопределённая. «Чако» с языка гуарани можно перевести, как «охотное поле», ну а «бореаль» Вам должно быть понятно из испанского – «северное». Властям представлялось необходимым основательно исследовать эту мало изученную местность и нанести её на карты, чтобы закрепить границу между Парагваем и Боливией309, пусть пока лишь на бумаге. В область Гран Чако входят и провинции Аргентины с Боливией. Территория с четверть Франции, населённая почти одними индейцами. Климат на равнинах и плоскогорьях там не слишком балует. Сейчас, в августе, то бишь - зимой, на возвышенностях бывает чуть выше нуля, а летом – до сорока пяти по Цельсию. Если задует южный сурусу, народ укрывается в, продуваемых сквозняками хижинах, залезает под все одеяла, пережидая холода. Но лишь немногим приходит в голову конопатить щели жилища пальмовым волокном с помощью рукояток мачете.