Знамя на пустыре

Из дымного, суетного Буэнос-Айреса мне захотелось убраться как можно скорее. Некоторые уверяли, что эта столица напоминает былую Золотоглавую больше городов Европы своими, бурно живущими энергией тысяч прихожан, католическими соборами и звоном колоколов, но у меня всё это вызывало противоречивые чувства. Ни наше временное пристанище – убогая гостиница на углу Митре и Сан-Лоренсо, ни местная архитектура даже с испанским барокко в сторону проспекта Лусеро, ни вид грязного залива не вызвали у меня приятных чувств. Смураго пребывал в этом городе в покаянном настроении и, в один из вечеров, обратился ко мне с неожиданно длинной речью:

– То убийство поляка, которое я совершил – не единственное, увы. Рядом с Вами, Глеб Гордеевич, дважды убийца, если не считать обыкновенные дуэли, военные действия и стычку с Сиямурой. Если поляка я вынудил к поединку, то с другим подлецом я расправился, как с бешенным псом. Я знал его по Германской. Это был ничем неприметный поручик. Потом я встретил его в Париже. Откуда он взялся – никто не знал. То было ещё осенью двадцать первого. Случайно мы поговорили по душам, и он предложил мне снимать комнату на двоих по сходной цене. Рассказывал, что сражался в армии Колчака… Но, в ходе резкого похолодания, он схватил воспаление лёгких, и, в бреду, выдал такие подробности подавления мятежа в Кронштадте, что стало ясным – он участвовал там в числе карателей и не самого последнего ранга. Когда ему полегчало, я строго спросил его об этом, и он признался, что есть такой грех, мол, но потом он бежал от красных. Я не мог его больше видеть и нашёл себе другую лачугу. Но потом я точно узнал, что этот тип сделал и деньги на Кронштадтском мятеже, на крови более честной части матросов, в пролитии которой он принимал деятельное участие, как комиссар. Не только карьеру большевистского комиссара, но и деньги! Дело в том, что в ходе Кронштадского восстания все биржи Западной Европы тут же подняли котировку русских ценных бумаг и николаевская ста-рублёвка, и колокольчики и думские вновь стали иметь цену.

- Это точно… Спекулянты подальновиднее скупали их у наших ещё в Галлиполи за гроши, - вставил я.

- Этот негодяй приобретал их у входа на завод «Рено», куда приходили сотни наших эмигрантов в надежде на хотя бы на подённую работёнку. Я подстерёг его в парке и бросил эти обвинения ему в лицо. Он попытался сделать тот же ход – слезливо покаяться в грехах, но я был непримирим и требовал, чтобы он пустил себе пулю в лоб, или сразился со мной. Я протянул ему револьвер, а он попытался тут же выстрелить в меня. Как же! Жалко расставаться с нажитыми тысячами франков! Но я предвидел неожиданности и выстрелил первым – на секунду раньше.

- С моей точки зрения, как бывшего блюстителя закона, Вы лишь свершили правосудие и напрасно укоряете этим себя. Я – не священник… Мне думается, что Ваши частые дуэли в молодости уносили жизни достойных людей не раз, и об этом следовало бы сожалеть. Во имя чего, кроме как гордыни, звучали эти выстрелы?

- Не могу с Вами не согласиться, - понурившись, отвечал Георгий.

До аргентинского речного порта Резистенсиа наш пароход шёл по реке Парана девять дней. Сначала ландшафты были весьма тоскливыми – плоскими и густонаселёнными с западного берега. Потом начались бесконечные разливы, болота и кампосы - степи. Тоску пассажиров скрашивала, а для кого и усиливала трескучая пианола с её, щемящими душу, звуками. Ходивший по рукам пассажиров, изрядно потрёпанный номер «Космополитена» рекламировал двенадцатицентовые банки «Томатного супа Кэмпбелла» и призывы американской телефонно-телеграфной компании: «Зачем говорить через стенку, когда можно говорить через весь континент!» Соседи по пароходу были не менее скучные сытые обыватели-аргентинцы, или же мрачноватые, молчаливые переселенцы, ищущие лучшую жизнь на диком севере. Многие из них буквально не вылезали из-под своих тольдет289 всю дорогу. Единственный католический миссионер на пароходе поведал мне однажды, что индейцы, как дети малые требуют зримой и ощутимой помощи от Бога, к тому же – немедленно! Это взаимонепонимание больше всего угнетало его, мешало работать. Однажды, в звёздную полночь, я стоял на палубе, задрав голову, наслаждаясь, как я полагал, Южным крестом. Он казался мне чуть ли не православным с еле заметной перекладиной ближе к основанию, навевающей мысли о повергнутом полумесяце. Какого же было моё разочарование, когда миссионер сказал мне, что я смотрю вовсе не на Южный крест, который на деле оказался гораздо более мелким созвездием, на мой взгляд крест вообще мало напоминающим… Перед самым отплытием капитан Смураго зашёл в дешёвую цирюльню и остригся накоротко, о чём вскоре пожалел, оказавшись среди комариных пойменных озёр. Я оказался благоразумнее и даже не укоротил бороду. Дальше следовало слияние с рекой Парагвай и граница с Парагваем-государством. Оттуда мы шли ещё три дня до Асуньсьона, где я распрощался с друзьями и пересел на небольшой пароходик до Корумбы. Георгий и Ксаверий, которым за эти дни пароход изрядно опротивел, с радостью остались в столице Парагвая, чтобы организовать встречу с Беляевым и дождаться меня. С продвижением на север становилось всё дождливее, одолевала духота, ибо наша зима здесь – лето, когда проливается больше осадков, чем более прохладной зимой. Если стихал ливень, палубу оглушал вечерний хор цикад, производящий впечатление своей мощностью на любого северянина. Наконец, я добрался до убогого городка Корумбы. Оказалось, что на плавание потребовалась целая неделя и стало ясным, что всё, вместе с возвращением, займет не меньше двух недель даже, если спуститься вниз по течению получится немного быстрее. С парохода на примитивный бревенчатый причал нас доставила куберта – нехитрая лодка бразильских метисов. Селение представляло собой море безликих клетушек, покрытых рифлёным железом, которое способно испортить вид любого места. Покрой таким железом все невысокие дома Москвы, крыши которых видны с улиц, и город потеряет половину своего обаяния. Но, увы, испанская черепица много дороже и требует больших усилий от кровельщиков. Как только я оказался на берегу крупного и на редкость грязного посёлка, ко мне подошёл пожёванного и сумрачного вида пожилой кабокло290 и спросил:

- Если Вы прибыли для участия в экспедиции, сеньор, я могу проводить Вас в ИХ кабаньо.

Дальше он добавил что-то витиеватое, чего я бы не разобрал и по-испански, но португальский мне был едва доступен лишь в наиболее простых выражениях. В этом пограничном местечке говорили на смеси португальского, испанского и гуарани, который преобладал в Парагвае. Спустя секунду меня осенило, что может быть он имеет в виду экспедицию Фосетта и я тут же дал согласие. По пути старик бормотал что-то вроде «десперадос» - сорви головы. За пару монет он провёл меня по чавкающей жиже центральной улицы к крайне убогой гостинице-кабаньо и сказал, что эти десперадос-англичане поселились здесь и, наверное, ждут меня. На радостях я добавил ему ещё одну монету.

- Пап, смотри! Здесь есть белые люди! – раздался басистый молодой голос с чисто британским выговором с веранды гостиницы, остававшейся в тени.

Навстречу мне вышел плечистый парень лет двадцати, как он потом мне с гордостью заметил - шести футов трех дюймов ростом, весь кости да мышцы. Он протянул мне руку и представился:

- Джек Фосетт – член экспедиции сэра Персивала Фосетта.

Я представился в ответ и он, естественно, переспросил моё трудно-произносимое имя. На грязноватую веранду с покосившимися опорами вышел не менее рослый человек с чёрной с проседью бородой, который был никак не моложе меня, если не старше. Позже выяснилось, что этот атлетически сложённый мужчина старше меня на шесть лет, но, возможно, превосходит меня по физической форме. Так мы познакомились с полковником Перси Фосеттом. Был с ними и друг сына Персивала – Рэли Раймел. Экспедиция ожидала пароходик в Кьябу, что затерялась в верховьях Парагвая на границе амазонских дебрей. Там им предстояло переждать несколько недель, чтобы сезон дождей закончился. Скорее всего от нечего делать, Перси Фосетт соблаговолил поговорить с неожиданным русским гостем. Всё началось с моего чувства благодарности старику-кабокло, которое я не преминул высказать, спросив, а не следует ли добавить ему ещё денег, ведь цен в Бразилии я не знал, а реакция старика на мои гроши была не слишком бурной.

- Этот убогий кабокло, которого все здесь величают не иначе, как дон Доминго, просто мелкий мошенник и одной монеты хватило бы ему по горло. Их никак не следует баловать – сразу садятся на шею. Надо сохранять дистанцию. Имейте в виду, полковник. У меня не малый опыт скитаний по Бразилии, - Персивал повёл кривым, точно у боксёра, носом.

- Вы думаете, что человек из России никогда не слышал о полковнике Фосетте - амазонском Дэвиде Ливингстоне? - улыбнулся я. – Вот, посмотрите.

Я показал ему вырезку из «Таймса» и добавил, что проплыл лишнюю неделю сюда в надежде застать его в Корумбе и услышать хоть немного больше о тайнах Амазонии. Объяснил, что мне необходимо возвращаться в Парагвай и я никак не намерен составлять ему конкуренцию в исследованиях. Насторожившись поначалу, Перси успокоился и пригласил меня на чашку английского чая, добавив, что спиртное они не употребляют. К сожалению, у них не было ничего свежего, чтобы угостить меня, кроме туземного яства из листьев пальмы эвтерпа. Консервы же и сухие супы «Эдвардс» – святое и они берегут их для полного отрыва от цивилизации. Я проявил глубокое понимание таких деталей, чем купил симпатию строгого начальника экспедиции. После немногочисленных острот в мой адрес, а не собираются ли Советы начинать революцию в Новом свете после неудачи в Германии, я дал им понять, что принадлежу к сонму противников Советов, а не их разведчиком. Если Фосетт старший и мог себе позволить подобные шутки в мой адрес, как мой ровесник, то некоторая фамильярность красавчика Раймела мне не понравилась. Фосетт-младший же был очень учтив со старшими.

- Ума не приложу, что здесь делают русские? – с улыбкой произнёс Фосетт-старший.

- Могу ответить вопросом на вопрос: а что здесь позабыли англичане в этой бывшей португальской глубинке? – нашёлся я.

Перси немного повеселел и рассказал немного о деятельности генерала Беляева по демаркации границ Парагвая с Боливией. Перси отозвался, что Британское Королевское Географическое Общество, ещё до войны, командировало его на демаркацию границ между Боливией, Бразилией и Перу, а после - Боливийское правительство и Южноамериканская демаркационная комиссия.

- Собственно говоря, лично я не испытываю явной неприязни к русским, хотя они и враги нашей державы, - произнёс Перси несколько официальным тоном. – Вспоминаю свою давнюю страсть к учению мадам Блаватской… В 1888 году я служил в королевской артиллерии на Цейлоне, где делил свою комнату с семью фокстерьерами, которые в те дни часто сопровождали офицеров на поле боя. В то время Блаватская заметно повлияла на умы Европы и многие становились теософами, а иные, закоренев в своей ереси, принимали буддизм, объединяясь с религиозными лидерами Индии, Цейлона, начинали критиковать нашу колониальную политику. Таким теософом стал Эдвард, мой старший брат. Альпинист огромного роста с золотым моноклем, прослывший вундеркиндом, который в тринадцать лет издал эпическую поэму, а потом помогал Блаватской в её исследованиях и создании фундаментального труда - «Тайной доктрины». Отправившись на Цейлон, Эдвард должен был принести там пансил - пять буддийских обетов, в том числе: клятвы не убивать, не пить спиртного и не прелюбодействовать291. Он заразил Блаватской и меня… Позже брат забросил теософию, став популярным автором приключенческих романов. Его сравнивали с самим Жюлем Верном. А Вы читали труды Блаватской? – спросил он, переведя взгляд с потолка на меня.

- К сожалению, или к счастью для меня – не доводилось. Хотя и наслышан. Стремления к тому не имел, - ответил я.

- Оба парня никогда не бывали в экспедициях, - перевёл разговор Перси за чаем, кивнув на молодых людей, - но я уверен, что для нынешнего путешествия они подходят идеально: выносливые, едва ли способные после мучительных месяцев, проведённых в отрыве от цивилизации, донимать и раздражать друг друга», тем паче - поднимать мятеж. Джеку претит употребление курева, или алкоголя. Он склонен к аскетизму. Рэли, как недавно выяснилось, слишком уж донжуан, но здесь у него не остаётся, отвлекающих от дела, объектов внимания. Верно я говорю, Рэли?

- Да, сэр Перси, - в самую точку.

- Джек готовился к этой экспедиции годами: поднимал тяжести, придерживался строгой диеты, изучал португальский, ориентирование по звёздам. Что меня настораживает во всём этом: оба они не имели дела с настоящей нуждой… Столкнувшись с пираньями, ядовитыми скатами, ягуарами, кайманами, они не оплошают. Но, потницы, грибки и лишаи могут свести с ума и бывалых скитальцев. Да и муравьи сауба, способные за одну ночь обратить ваши рюкзаки в труху. Клещи, впивающиеся, точно пиявки, красные мохнатые песчаные блохи, обжигающие многоножки, черви, проникающие в глаза и вызывающие слепоту. Оводы, способные проткнуть яйцекладом одежду, отложить под кожу яйца, а их личинки потом буравят ваше тело. Почти невидимые мошки-пиумы, целующие жучки, кусающие вас в губы, передавая вам трипаносому и, много лет спустя, думая, что вы выбрались из джунглей невредимым, вы начинаете умирать от опухоли сердца, или мозга. А москиты служат разносчиками всего: от малярии до, сокрушающей кости, лихорадки, от слоновой болезни - до жёлтой лихорадки, от которой больной выплёвывает пригоршни крови - так называемая чёрная рвота… Посмотрите на сытые физиономии этих парней – каждый ест каждый за двоих. Вам, прошедшему два фронта, это должно бросаться в глаза. Я воевал не так долго, как Вы и больше вкусил нужды в дебрях Амазонки, загибаясь от голода, усталости, чем на фронте. Если сын пойдёт в меня, к нему не прилипнет всякая зараза, а на крайний случай у него есть мужество. А Рэли последует за Джеком повсюду292.

Если его словам о сыне я охотно мог поверить, что в этом типчике Рэли, на месте Перси, я не был бы столь уверен.

- Нам не терпится углубиться в сельву, пап, - бодро сказал Джек. – Пароход до Рио, поезд до Корумбы, да ещё предстоит пароходишка «Игуатеми» до Кьябы! Переезд довёл нас до полного отупления! И всё это нескончаемыми неделями!

- И всюду грязь после Рио, – вставил смазливый, холёный Рэли. - Совмещённый с душевой ватерклозет в гостинице Корумбы так грязен, что следовало смотреть себе под ноги, куда ступаешь, но в Кьябе будет и того хуже. Скоро Вы убедитесь в этом. Вчера ночью нас одолели тучи насекомых. Крыша над тем местом, где мы едим и спим, стала чёрной от них! Ложась спать, мы обернули головы рубашками, не оставив даже отверстий для дыхания, ноги тоже обмотали рубахами, накрывшись макинтошами. Вы скоро перестанете завидовать, предстоящему нам, путешествию, - добавил он, посмотрев на меня.

- Вы знаете, молодой человек, на нашем речном пароходе я уже привык к крылатым термитам, которые мириадами падали на палубу. А в российских лесах комаров ничуть не меньше, чем в этих краях.

- Ты забываешь, Рэли, что правительство Бразилии нас тепло приняло и предоставило бесплатный проезд в роскошных железнодорожных вагонах, предназначенных для знатных особ, с личными ванными и салонами. Другое дело, что люди в этой администрации мало отличаются от конкистадоров далёкого прошлого293. Так, что ты называешь «грязь после Рио»? – гневно блеснув глазами, спросил сэр Персивал. В его суровом облике чувствовалась порою даже свирепость.

- Конечно, нет! Я имел в виду посёлки…

- Мы решили больше не бриться. Так москиты меньше мучают, - добавил Джек.

- Москиты буквально расплющивают нас здесь за ночь! – Рэли сделал круглые глаза. – На эту, забытую Богом дыру, лучше всего смотреть закрытыми глазами294!

- По-моему, ты забыл, что у нас здесь немало дел: перебрать и рассчитать снаряжение и припасы, изучить получше карты. Скучать вовсе некогда! – строго сказал Фосетт-старший, насупив кустистые брови. - Да и пострелять в мишень вам не мешало бы. Но не забывайте, что патроны мы должны беречь! Впрочем, бразильские власти, опасаясь провала нашей экспедиции, заставили меня подписать заявление, освобождающее их от всякой ответственности, что я и сделал без промедления. Они не хотят, чтобы на них оказывали давление, если мы не вернёмся. Но мы, непременно, вернёмся, если только мои пятьдесят восемь лет сумеют со всем этим справиться…

- Я слышал, что сэр Артур Конан Дойл писал свой «Затерянный мир», во многом основываясь на Вашем опыте. Так ли это? – спросил я.

- Не исключаю, - пожал плечами Перси. – В ходе моего второго путешествия мы проплыли мимо гор Рикардо Франко295, в месте слияния рек Верде и Гуапоре, где сходятся границы Бразилии и Боливии, с многочисленными, причудливыми плато из песчаника, поднимавшихся на добрых три тысячи футов. Их не тронуло ни время, ни нога человека. Осенью 1908 года мы почти умирали с голоду в этой отравленной преисподне. Над нами вздымались ввысь, изрезанные глубокими трещинами, отвесные скалы Рикардо-Франко, с плоскими, таинственными вершинами. Ничто не могло нарушить тайну этих вершин - ни время, ни человек. Они были покрыты густыми зарослями - казалось, что это настоящий затерянный мир, и воображение заселяло его разными доисторическими существами, которые вполне могли там сохраниться до наших дней. Не знавшие борьбы за существование в постоянно менявшихся условиях, чудовища, жившие на заре человечества, быть может, продолжают жить там и поныне, надёжно ограждённые от остального мира неприступными склонами скал296. Во всяком случае, такое предположение выдвинул Конан Дойл после того, как, вернувшись в Лондон, я рассказал ему об этих местах и показал их фотографии. Тогда-то он и задумал написать роман, действие которого должно было происходить в сердце Южной Америки, и попросил сообщить ему подробные сведения о тех краях, что я и сделал с удовольствием. Возможно, что сэр Артур, выбирая местоположение для своего «Затерянного мира», взял за основу эти плоскогорья, описанные мною. Но с не меньшим успехом это могла быть и венесуэльская столовая гора Рорайма, о которой я только читал. Считаю, что такие романы полезны для нашей изнеженной молодёжи297. В известном смысле, сэр Райдер Хаггард утверждал, что идеалы рыцарства сохранились лишь на фронтере, то есть – в местах, ещё не охваченных рутиной политики и финансов. От этого некоторых влечёт в такие места…

- Вам не кажется обидным, что вместо того, чтобы покоиться в Вестминстерском аббатстве, Ваши останки имеют немалый шанс остаться гнить в амазонских болотах? – спросил я, когда сэр Персивал намекнул парням заняться делом, а не просиживать за столом.

- Племя шаванте в анклаве Шингу от чего-то не желает пускать на свои последние земли чужаков, - заговорил Перси изменившимся голосом с гораздо большим вдохновением. - Может быть именно они - хранители тайны? С аэроплана сельва совсем не просматривается. Сплошной кудрявый ковёр – непроницаемый полог, под которым находятся многие, не просматриваемые, ярусы леса. Что под тем сомкнутым пологом ведает лишь Господь. Сахара велика и дика, но уже вся изучена с воздуха, как и Калахари, или Австралия. Остаются сомкнутые леса Конго, Новой Гвинеи, Борнео, да и часть лесов Канады и России, которые достаточно высоки и густы. Лишь там могут уцелеть тайны. Посмотрите сюда, полковник, - он развернул карту и указал пальцем с перстнем, на котором был выгравирован фамильный девиз: «Nec aspera terrent298».

Я склонился над картой Мату-Гросу – одой из наименее изученных провинций.

- С некоторых пор, я глубоко уверен, что искать затерянную цивилизацию следует не в Венесуэле, а в Мату-Гросу, что, возможно, означает «густой лес» – в верховьях Журуены, Шингу и Токантис. Беда в том, что территория эта по меньшей мере равна всей Франции, а нас лишь трое пред девственным лесом – «дремучей чащей» рыцаря Персиваля, selva oscura Данте, - Персивал блеснул сталью глаз.

- Полковник, всё зависит от удачи и Вашей энергии, которой, очевидно Вам не занимать, - заметил я.

- Когда я был последний раз в Кьябе, там находился, пришедший из джунглей индеец, который увидел не столь уж мелкую церковь посёлка и сказал, что в его лесу есть сооружения куда больше и богаче. В них двери и окна высечены из камня… Многие поднимают подобные заявления дикарей на смех. Но я верю, что в глубине самых обширных дебрей мира, скрывается древний город, с сетью дорог, мостов, с множеством храмов. Я даже убежден, что в бразильской части Амазонии до сих пор сохранилась древняя, высокоразвитая цивилизация нахождение которой, раз и навсегда изменит традиционные представления европейцев об американском континенте299. Никто не знает, ЧТО ТАМ – за землями воинственных племён суйя и кайяпо… Лопе де Агирре, спускаясь по Амазонке лет триста пятьдесят назад, перед своим крахом успел отправить предостерегающее письмо своему монарху: «Я клянусь, о Король, клянусь честным словом христианина, что даже, если сюда явятся сто тысяч, ни один из них не уйдёт отсюда живым. Ибо все свидетельства лгут: на этой реке нет ничего, кроме отчаяния».

- Некогда предостерегали и Колумба: «Не посягай на непреодолимое. Ещё никто из Атлантики не возвращался. Потом Орельяно, сэр Уолтер Рэйли доказали, что и Амазонка покоряется упорным. И о Тимбукту, спустя столетия, говорили - Сахара, мол, непреодолима. Уже пытаются и на Гималайские вершины вскарабкаться, - сказал я. – Уверен, что Вы добьётесь своего!

- Надеюсь. Упорства мне не занимать. Помню, как на одном из регбийных матчей я прорубился сквозь соперников, несмотря на то что мне выбили передние зубы… После спада резинового бума в лесах стало хотя бы спокойнее и безопаснее. Дружелюбно настроенные до бума, племена начали убивать и мирных путешественников, не отличая их от прочих пришельцев. Попавших в их руки, индейцы-мстители оставляли на растерзание огненным муравьям, личинкам и пчёлам. Теперь поубавилось проходимцев – аморальных типов, делавших деньги на жесточайшей эксплуатации туземцев и обнищавших переселенцев. Плохие добытчики каучука подлежали отстрелу, поскольку возвращаться к цивилизации им не надлежало – могли разгласить беззакония, творимые в сельве. Мне довелось всё это видеть своими глазами, когда мы занимались демаркацией на севере Боливии. Все правительства были негласно на стороне влиятельных баронов. Ни единый правительственный инспектор не рисковал отправиться в край каучука, а тем паче послать оттуда добросовестный отчёт. Человеческая жизнь там не стоит и ломанного гроша. «Сок гевеи - это белая кровь белых людей за которую мы, индейцы, платим нашей красной кровью» - сказал мне как-то один гуарани. Однажды, некий судья был послан в район реки Акри за свидетельскими показаниями об особо зверском убийстве одного австрийца. Естественно, что об убийстве индейца никому бы в голову не пришло отправлять инспектора. Прибыв на место происшествия, инспектор получил взятку, а вернувшись, закрыл дело, постановив выплатить небольшую компенсацию родственникам убитого. Это происходило почти что у меня на глазах, а таких случаев по Амазонии тысячи, не считая ежедневных казней ленивых работников-туземцев, а также расправ над индейцами, не желающими уступать свои земли под плантации гевеи. Налёт на индейцев, вырезание целой непокорной деревни, захват в рабство – дело обычное. Случается в таких случаях и такая забава: индейских младенцев подбрасывают в воздух и ловят их на острия мачете. В таких местах смрад от разлагающихся трупов заставляет всех людей уходить очень далеко300. Подобных подонков – наёмников предпринимателей, стали называть бандейрос – бандейрантами. Изначально этим словом обозначали знаменосцев, также и первопроходцев, а позже - охотников за индейцами. Служителей каучуковым магнатам называют также серингейрос. Но в наше время их следовало бы именовать не иначе, как отребьями. Каучуковую зону вокруг ядра, незатронутой пока, Амазонии назвали «раем для дьявола», где царит манаусская мафия301. Цивилизованный мир знает об этом гораздо меньше, чем о варварском отношении к туземцам в колонии короля Леопольда.

- Но, позвольте, ведь это же была очевидная целенаправленная кампания Британии с целью попытаться отобрать у Бельгии Конго, - возразил я. – Допускаю, что бельгийцы попирали нормы христианства, чинили произвол, сопоставимый с гуттаперчевыми баронами, но и в английских колониях не раз, от непомерной эксплуатации, бесправия туземцев, случался, голод, уносящий сотни тысяч жертв, как было в Индии.

- Пожалуй, что Вы правы. Если я и патриот, то только несколько отвлечённый. Участвовать в бойне с тевтонцами я счёл своим долгом, но оправдывать грехи нашей алчной колониальной администрации не собираюсь. После того, как я побывал на фронтах последней войны я понял одно: само слово «цивилизация» - нелепость. Любой дикарь с Амазонки гораздо безобиднее европейского милитариста. И после каучуковой лихорадки простые латифундисты на фронтере нанимают, в порядке вещей, бугейро, что значит - охотников на дикарей и неумолимо истребляют индейцев.