Знамя на пустыре

- Дельце не слишком достойное русского офицера – в пьянь палить, но, признаться, порой я даже испытывал некое удовлетворение, представляя их теми же матросами -маргиналами революции и с чувством всаживал пули в их пустые черепа, - сказал Смураго, когда мы расположились на ночлег в лесу подальше от кровавого места.

Через день мы бодро шагали в сторону столицы. Лес становился всё реже и важной частью пейзажа оказались многочисленные термитники в виде усечённых красноватых конусов. Потянул устойчивый ветер с севера, из бассейна Амазонки. Он принёс собой затяжные дожди чуть раньше обычного – на смене октября-ноября. За несколько дней проливного дождя тропы стали непроходимы, а ручейки превращались в широкие реки. Было решено остановиться у миролюбивых индейцев, с которыми мог разговаривать Диего. Вождь разрешил нам пожить в общинной хижине. Оказалось, что его деревня была давно испорчена огненной водой. Вождь потребовал плату за кров только в единственно приемлемом для него виде – пинту кашасы. У нас был с собой чистый медицинский спирт, и мы сказали, что это лучшая «русская кашаса», поэтому мы даём лишь поллитра, что, в конечном счёте, порадовало вождя. Долгими свободными от дел вечерами, под шум дождя, мы с Иваном Тимофеевичем вели интересные беседы. Иной раз с нами сидели Ведищев с Семилетовым, реже и Смураго. Молодёжь не решалась участвовать в разговорах старших по возрасту и званию. Впрочем, они не теряли времени попусту, беря уроки испанского у нашего проводника-индейца.

Как-то я спросил генерала о его предках, и он поведал мне немало занятных вещей:

- Род отца моего известен со времён Екатерины Великой. Прадед же мой, по материнской линии - Эллиот, потомок старинного шотландского рода. Государыня пригласила его к себе для укрепления российского флота. Он отличился в сражениях при Чесме и Наварине. Другой прадед - генерал Леонтий Трефурт был адъютантом Суворова и принимал участие в знаменитом Итальянском походе через Альпы. Прадед Леонтий Фёдорович - дипломат екатерининской школы и секретарь по иностранной переписке Суворова. Трефут женился на Елизавете Лавинской - сестре известного виленского губернатора. На старости лет прадед приобрёл четыре тысячи десятин земли у старого морского волка Снурчевского, за которым ходила слава пирата. Отец мой - генерал от артиллерии Тимофей Михайлович Беляев, который привил нам любовь к своей усадьбе321. Для нас этот родной очаг стал всем – раем земным. В наше время такое чувство родной земли людьми утрачивается. Никогда не забуду, как в стенах отчего дома я, юношей, читал «Илиаду», слушая, как тётя Женя, в сотый раз, исполняет на рояле рапсодию Листа. Под её звуки, из пожелтевших страниц, вставали стены и башни священного Илиона, роковые поля, где бились герои. Но ни могучий Ахиллес, ни ловкий Одиссей, ни стойкий Аякс не увлекали меня, как Гектор, кроткий образ которого, беспримерное самоотвержение, исключительное великодушие и благородство, соединенное с тончайшей нежностью его беспорочной души, заставляли меня преклоняться перед каждым его словом и поступком322. Образ этого героя-христианина, не знавшего Христа, - но за тысячу двести лет до Него показавшего недосягаемый идеал великодушия, на всю жизнь остался для меня светозарным маяком во мраке эгоизма и страстей. Целые песни я запоминал наизусть. Очень долго увлекался я и Фенимором Купером с его великодушными индейцами. Позже я с ужасом узнал, что в Соединённых Штатах до середины прошлого века власти выдавали премию за скальп краснокожего! Я даже молился за возлюбленных мною индейцев и Господь услышал, седлав меня, по-своему, их защитником. Всё же составил я за эти годы словарь их языка с переводом на испанский, обучал индейцев мака испанскому в своём доме, где на стене висят Царская шашка, скрещенная с мачете. Перевёл я на их язык и «Отче наш»323… От Купера и Майн Рида я постепенно перешёл к русским классикам. География, этнография, история путешествий были моими самыми любимыми предметами. Успевал я посещать и лекции Семёнова-Тян-Шанского в Императорском Географическом обществе, куда я был принят по рекомендациям профессоров Богуславского и Мушкетова. Слушал и лекции дальнего своего родственника академика Ольденбургского по географии и антропологии.

- Помню, как и я увлекался теми же авторами-приключенцами, - вставил я.

- А кто из нас не был очарован их романтикой? – спросил Ведищев. – Я бы добавил и Дюма с Вальтером Скоттом.

- А мне в Туркестанском крае милее всего было читать правдивые повести Арсеньева об Уссурийском крае, - добавил Семилетов.

- Увы, отрочество наше не бесконечно… Экзамены в кадетский я выдержал блестяще, третьим во второй класс. Но, на осмотре обнаружилось, что я слишком близорук. Директор, старый моряк генерал Макаров, был в восторге от всех моих братьев: Сережа уже перешёл в училище, он всюду был первым, Миша был в седьмом классе, Володя - в четвёртом. Все преподаватели сразу узнали меня по семейному сходству и радостно приветствовали. Но сделать нельзя было ничего из-за моих глаз. Мы поехали к генералу Махотину - начальнику военно-учебных заведений, человеку сухому и формалисту. Я помню его слова: «Но закон! Вы можете найти себе другую деятельность». Тётя со слезами на глазах твердила: «Но все его родные - военные. Он рвётся на военную службу, он хочет умереть за Отечество на штыках!». Лишь отец сумел помочь мне и добился приказа военного министра о зачислении меня в корпус «для испытания». После кадетского корпуса было Михайловское артиллерийское училище. После грубой среды подростков-кадет с их цуками училище производило очень благоприятное впечатление. Прекрасное здание на самом берегу реки Невы у Литейного моста со старинными пушками по обе стороны, электрическое освещение, безукоризненно чистые мраморные умывальники, блестящие паркеты, юнкера в элегантной форме, при шашке с белой портупеей и замшевых перчатках, старшие - со шпорами. Все взаимоотношения были основаны на правилах безупречной вежливости. На медицинском осмотре меня ожидал полный провал, но репутация братьев спасла мое положение, и я был принят. Оказалось, что математика и верховая езда даются мне с трудом. В душе я остался мечтателем, скорее уж - гуманитарием... Но позже я слился со своим скакуном в кентавра лишь тогда, когда очутился на кабардинском седле и на лёгком огненном коне кавказских кровей. Моя тонкая кость и деликатное телосложение, унаследованное от гурайских предков матери моего отца, сделали из меня джигита. «Скачет наш Шамиль», - говорили офицеры моего конногорного дивизиона. Сам барон Врангель не без зависти поглядывал на мою кавказскую посадку. На кавалерийском седле, и на строевом коне барон был великолепен, но когда садился на кабардинца в черкесское седло, всё спрашивал: «А что, я не слишком наклоняюсь вперед?» Его конногвардейский рост и сложение требовали рыцарского коня. Возвращаясь с занятий, мы тотчас же брались за книги. Для меня программа была ясна: я с особым жаром хватался за всё, что только могло иметь общее с моими любимыми индейцами. И вот, я здесь… Могу помочь индейцам делами…

- Божий промысел, - перекрестился Иван Семилетов.

- Наверное, так оно и есть, Иван Иванович, - продолжил Беляев, - и надеюсь найти себя здесь, стать полезным для наших эмигрантов и для индейцев. Но там, в училище, у меня стало болеть сердце. Бригадный врач, увидев мое состояние, сразу приговорил меня к смерти: «Сейчас же выходите в отставку, не напрягайтесь физически, не отходите от дома больше, как на версту, может быть, протянете ещё год». Отец привёз мне своего доверенного доктора, вердикт которого оказался более успокоителен: «Никакого органического порока, миллиард малокровных шумов. Перемените обстановку, отправляйтесь на Кавказ, и Вы вернетесь другим человеком». После стало лучше и сам Наследник престола Николай Александрович произвёл меня в офицеры. В три года от роду довелось мне увидеть в Летнем саду Александра Второго. Горько плакал я три года спустя, когда услышал, что Царь убит. Довелось увидеть и Александра Третьего, посетившего наше училище. Всё же прошёл войну Германскую и то выжил. За бои в Карпатах и спасение батареи в пятнадцатом Георгия удостоился. А вот этот серебряный образок Святого Георгия Победоносца и молитвенник, - генерал показал их нам, - подарок после моего исцеления от ранений в Лазарете Её Величества от самой Александры Фёдоровны. Не мог я сразу понять, что не мог знать, что это отречение Николая было, фактически, насильственным. Но и принять сомнительных деятелей Временного правительства никак не мог душою.

- Особенно мне гадок Керенский, - вставил я.

- Как говорят в народе: «родила мама, что не принимает яма». Таков этот Керенский, - поморщился Беляев. – В годину развала армии, я предложил одному генералу, имя которого называть не стану, проект, который мог бы спасти самое драгоценное, чем обладала ещё наша оборона: остатки кадров, которыми держалась армия. Достигнуть этого можно было бы, создавая в глубоком тылу ряд запасных батальонов от каждого полка, где тяжело раненные и даже искалеченные офицеры и солдаты могли бы воскресить среди зелёной молодежи те традиции, которыми жила армия, которая уже вся полегла под ударами немецкой техники ради спасения западных союзников. Эта свежая армия, явившись в последний момент, решила бы судьбу России и, в случае преждевременного заключения мира, осталась бы залогом будущего спокойствия страны. Но, увы, я наткнулся на полное непонимание.

- А где Вы были в Гражданскую войну? – спросил генерала Ведищев.

- Служил в войсках Врангеля. Командующий он сильный и достойных всех похвал, но методы его были жестокими вплоть до неразборчивости. Барон не терпел малейшего неповиновения. Я оказался свидетелем его охлаждения к Соколовскому. Когда Казанович поступил под его командование, Врангель решился добиться его удаления. Казанович горячился, протестовал против доводов барона, который хладнокровно взвешивая свои слова, постепенно подталкивал его к решению. «Я добился своего! - торжественно заявил потом Врангель Соколовскому. - Он подает об увольнении». «Вы нехорошо поступили, Ваше Превосходительство! - отвечал ему тот, не отрываясь от стола. - Казанович храбрый и честный старик, но он считает, что ради одной или двух блестящих побед не следует жертвовать последними кадрами, которые уцелели ещё в нашем войске. Вы спровоцировали старика!» Врангель ничего не ответил и молча сел на место. Но, с этих пор, я заметил, между ними пробежала кошка. «Вы считаете, что следует окружать себя лишь безукоризненно порядочными людьми, - продолжал Врангель уже в разговоре со мной. - Но среди негодяев есть талантливые люди, только надо уметь их использовать». «Честные люди не выдадут вас в беде, - возразил я, - а талантов у Вас самого хватит на всех. Но негодяй, как змея, рано или поздно покажет Вам свое жало». С этой минуты я почувствовал, что в качестве ближайшего сотрудника Врангеля моя песенка спета... «Ваше Превосходительство, - сказал он мне несколько дней спустя, - я очень огорчен, что мне приходится взять начальником артиллерии армии генерала Макеева. Романовский предложил мне одного из двух: вас или Юзефовича. Я был вынужден согласиться на последнего. Не согласитесь ли Вы остаться у меня начальником снабжения?» «Это совершенно не в моих вкусах, - отвечал я. - Но ради того, чтоб не разлучаться с Вами - в Вас я вижу единственного человека, способного спасти дело, - я соглашаюсь».

- Понимаю, что непрост барон Врангель. Но, в самом деле, кто кроме него мог бы спасти остатки нашей армии в тот чёрный год? – сказал я.

- Что ждёт нас, потерявших Отечество в будущем? – грустно спросил Беляев. - Два переживания омрачают мою жизнь. Первое состоит в понимании того, что мир предстаёт быть необъяснимо таинственным и полным страдания; второе - в том, что я родился в период духовного упадка человечества. Спасает от душевного упадка лишь благоговение перед жизнью, природой…

- Хочется верить, что Ваша задумка создания Русского очага непременно осуществиться хотя бы в этих краях, - сказал я.

- Помните, как в 1916 году писал Бердяев: «Россия - страна безграничной свободы духа... органическую, религиозную свободу русский народ никогда не уступит ни за какие блага мира… Страна бытовой свободы, неведомой... народам Запада, закрепощенным мещанскими нормами. Только в России нет давящей власти буржуазных условностей... Тип странника так характерен для России и так прекрасен. Странник - самый свободный человек на земле». К 1917 году до семидесяти процентов деревенских жителей Империи были уже грамотными, а в городах – до чуть ли не девяноста. Страна жила сытно. Голод не грозил больше ни единой деревне. Но правящие административные круги грешили любоначалием - похотью власти, а либеральная интеллигенция – празднословием и насаждением хотя и высокой, но мало связанной с жизнью народа, культуры … И что мы видим там теперь, при торжестве большевизма? – говорил Беляев с грустью.

Дождь продолжал лить и зыбкие крыши, плетённые из пальмовых листьев, пропускали капли, превращающиеся в постоянные струйки, могущие основательно промочить нашу одежду. Понадобилось три сухих дня, чтобы мы могли продолжить путь по чавкающим от жижи тропам. В самую последнюю ночь случилось нечто, оставшееся для меня загадкой о сей день. Утром, перед выходом, мы никак не могли разбудить нашего проводника Диего. К нашему изумлению, он был мёртв! Мы раздели его и пристально осмотрели тело на предмет укусов ядовитых животных, или коварных ударов двуногих недоброжелателей: тело было чисто – без единой раны! К нам подошёл колдун племени и без всякого удивления констатировал, в переводе с очень скверного испанского:

- Этот человек рассказывал мне, что он слышал два раза крик Пахары Муэрте. Он лишь ждал своей смерти с тех самых пор каждый день и каждый час. Чему же удивляться? К чему искать следы насилия? Если вы услышите эту птицу первый раз – ещё полбеды. А кто увидит её тотчас же, совершенно ослепнет, а кто пытается поймать эту птицу, тот лишается рассудка. Это я, чтобы вас предостеречь.

- Мы верим Вам, сеньор, - дипломатично ответил ему Беляев, - но нам бы хотелось исключить все случайности.

- Сельва взяла его душу. Так и должно быть, - убеждённо произнёс колдун.

Оказавшись в Асунсьоне, мы впервые ощутили, насколько все мы измотаны этой поездкой даже и наши молодые, крепкие ребята, не говоря о нас с генералом – стариках. Когда я увидел жену, то, к своему ужасу, сразу понял, что её здоровье сильно пошатнулось: этот климат не был задуман Творцом для Февронии. В том же принялся убеждать меня и наш добрый Ксаверий Павлович, который очень беспокоился за мою жену и старался применить все свои естественнонаучные знания, чтобы помочь ей. Вместе с Александрой, супругой Ивана Тимофеевича, оба они буквально выцарапали Февронию из лап смерти от сильного жара!

- Да, это Вам не мистраль – суховейчик слабенький, Феврония Афанасьевна. Что бы в этих краях Ван-Гог делал, если ему во Франции от мистраля так худо стало? - приговаривал Ксаверий Павлович о южном ветре сурусу, несущем холод из Антарктики. – Вам надо бы чаю горячего испить, Феврония Афанасьевна, голубушка. Право, Глеб Гордеевич, уж не знаю, что и делать, чем непонятную хворь изгнать. Всё началось с похолодания, пришедшего с юга. С того месяца супруга Ваша словно лихорадку схватила. Но это не воспаление лёгких, нет… Сильного жара уже нет, но температура немного повышенная… Надо бы далеко на север уехать.

Наш сын всхлипывал, тревожно поглядывая на мертвенно бледную мать. В те дни у меня в голове впервые возникла мысль о схожести климата Северной Америки с российским и необходимости переезда туда. Разобравшись с беляевскими делами, я поговорил с Иваном Тимофеевичем о возможной необходимости скорой отправки семьи на север. Генерал отнёсся к моим словам с пониманием и сочувствием. В 1926 году я съездил на разведку сам, побывав сначала на юго-западе Канады, которая нам была бы больше по душе, чем амбициозные Соединённые Штаты с их эстафетой англосаксонских имперских амбиций. Но Господь рассудил так, что мне удалось дёшево купить участок земли именно на границе Джорджии с Южной Каролиной, а на Канаду в тот раз не хватило денег, от незнания ситуации. На самом деле всё было совсем иначе. Между делами по организации экспедиций, я отправил жену с сыном в убогое жилище на приобретённом участке, снабдив их немалыми деньгами – благо помог и сам Беляев. Последующие годы я разрывался между работой в Парагвае и поездками к своим в Штаты. Всё шло к тому, что скоро Боливия нападёт на Парагвай и случится настоящая, кровавая война и я даже был рад, что вовремя отправил отсюда своих, хоть и не сладко им там жилось без отца».

11. Пятая война капитана Ведищева (1932-1948)

Россия в каждом из нас! Любить её – это нравственно.

И. Бунин в 1943 году, в эмиграции

Пассионарность – жертвенность ради иллюзорной цели.

Л. Гумилёв

« - Это будет вполне серьёзная война, как мне представляется, - сказал капитан-дроздовец Мефодий Ведищев, прищуривая свой единственный глаз. Последнее время был он мрачнее тучи. Видно, страдал душою от неизвестности о своей семье, брошенной на Курщине. В ходе полной бездеятельности между экспедициями он замыкался в себе. Как-то он вошёл ко мне и попросил развернуть для него дроздовское знамя. После того, как выполнил просьбу капитана, он встал на одно колено, поцеловал край знамени и молча покинул комнату.

- Parole d’honneur324, господа офицеры, с боливийцами шутки плохи. У них даже женщины дерутся, да ещё как! Для публики бьются чуть ли не до смерти, не говоря о том, что население Боливии в два с лишним раза больше, - вторил ему капитан Георгий Смураго. – Как говорил Наполеон, для ведения войн нужны три вещи: деньги, деньги и деньги. Именно этого у парагвайцев не хватает.

- Думаю, что и боливийцам тоже. А мы здесь на то, чтоб помочь своим опытом парагвайцам, защитить более слабого. Бездельничаем пока, но может быть и прольём кровушку свою на чужой земле, за чужие интересы. Но, всё равно, поможем слабому против сильного, что на том свете зачтётся, - добавил капитан Иван Семилетов, пожёвывая пшеничный ус.

- Настоящая война разгорится со дня на день и это уже не будет лишь прелюдией, как в 1928-м году325, - мрачноватым тоном вставил я, по странно неутраченной до сих пор привычке пытаясь потереть мочку несуществующего уха. – Ведь территориальные споры из-за Гран Чако начались сразу после обретения этими странами независимости от испанцев и длятся они целое столетие. Изначально на Северное Чако претендовали бразильцы и Парагвай создал там систему фортов, что предотвратило вторжение Бразилии. Удерживать эти бедные территории - более вопрос национального престижа.

- То будет моя пятая война, - не без гордости заметил Ведищев. – Отсчёт веду с подавление Боксёрского восстания, куда Государь нас бросил и не напрасно: там китайцы убивали неповинных русских людей. Одной войной больше, одной меньше – все там будем. Если в первой моей войне в Китае очень хотел живым остаться, то теперь – совсем иначе смотрю на всё это.

- Всё бы оно ничего, когда Отчизну защищаешь, но последняя – когда русские рубили русских, или сейчас, здесь, на чужбине, неизвестно ради чего и кого – нет вдохновения более. Мы здесь лишь кондотьеры. Проклятые ублюдки Керенский с Лениным, - Георгий сокрушённо покачал головой.

- Поздно уже сокрушаться. Всё позади, - произнёс Семилетов.

- Так, par hasard - случайно, точнее – в силу привычки, - отозвался Смураго.

- Военная служба она и на чужбине взывает к порядку и чести. Представим себя ратниками Легиона Чести. Ведь сражались же наши соотечественники на французском фронте, отдавая все силы. Наш капитан Смураго не даст мне соврать. Legio patria nostra326, - усмехнулся генерал Иван Беляев. – Пока что закупка оружия совершенно разорила казну. У испанцев приобрели тысяч двадцать винтовок маузер, в Дании – двести ручных пулемётов системы мадсен, у янки – крупнокалиберные пулемёты, а также «люськи327», у французов – горные орудия Шнейдера и миномёты. Непосильно дорогой покупкой оказалось приобретение у итальянцев двух канонерских лодок с современными орудиями. Всё это, конечно, звучит неплохо, но боливийская армия куда сильнее и имеет, вроде бы, пару боевых аэропланов. У Парагвая же, есть лишь гражданские аэропланы, которые могут быть оснащены оружием…

Близилась Пасха 1932 года – праздник, который для нас, русских, всегда оставался источником утех. В эмиграции именно в пасхальные дни особенно остро ощущаешь горечь изгнания. И мерещится былая Москва, и звучит в ушах звон колоколов во славу Воскресения Христова! Много воды утекло со времён нашей первой демаркационной экспедиции с Беляевым около семи лет назад. Смерть Врангеля стала для нас огромным горем. Россия потеряла великого человека и патриота. Через год скончался и Великий князь Николай Николаевич Романов. Генерал от инфантерии Кутепов оказался единоличным главой РОВСа. Скурившийся от потерянности и бездействия Заруцкий умер от рака лёгких. Тот, кого не брали ни пулемёты красных в ходе психических атак, а в Германскую и аэропланы его не падали, прошиваемые очередьми. Кутепов был уверен, что погубила Заруцкого любовь к красной шпионке, каковой оказалась Юлия Аларина. Заруцкий не выдержал раздвоенности, вынужденной скрытности. А вслед за ними, в начале 1930 года, сам Кутепов был похищен в Париже советскими агентами и, очевидно, вывезен в Россию. С гибелью Александра Павловича - последнего рыцаря Империи, стало ясно, что у белой эмиграции нет реальных возможностей повернуть историю Родины вспять. Что теперь остаётся парижской эмиграции, как не читать мемуары, которые строчит батька Махно?

Все эти годы генерал Беляев делал всё, чтобы привлечь к нам осколки Белой армии со всего мира. Не всегда дело шло гладко, но всё же нас отряд неуклонно увеличивался. Некий инженер-полковник Попов, которого Беляев знал по первому и второму Кубанским походам как искреннего патриота, отказался от своего намерения явиться к нам с ядром первых русских, но рекомендовал нам инженеров Шмагайлова и Пятницкого. Они оказались хорошими специалистами, но их ничто не волновало, кроме личной наживы. За ними к нам прибыл Абраменко, честный инженер-путеец, конструктор Маковецкий, опытные геодезисты Аверианов, Снарский, Яковлев, Воробьев. Некто Шлезингер, участвовавший в ограблении Московского купеческого банка на Фонарном переулке в 1905 году, бежавший с миллионами золотом через Финляндию и Германию в Парагвай и водворенный там, несмотря на протест французского консула Перро (бывшего русским представителем при Империи). С помощью Шмагайлова, Шлезингер вызвал военного инженера Бобровского с целью положить конец патриотической эмиграции. Врангелевский генерал фон Эрн, бывший в Крыму всегда при министерстве обороны, умолявший Беляева вытащить его в Парагвай, проживал в Монтевидео. Чтобы спасти его от нищеты, Беляев передал ему свою кафедру, несмотря на нежелание директора, и исхлопотал для него длительное пособие. За ним приехал и Туманов. Оба клялись Беляеву в верности, как главному своему начальнику в русском деле в Парагвае и единственному представителю перед зарубежной эмиграцией, что тотчас нарушили, открыто приняв сторону Бобровского. Их группа стала бойкотировать всё, что Беляев делал для вызова эмиграции в Парагвай. Николай Фёдорович Эрн был избран церковным старостой и пользовался этим для создания полной изоляции Беляева.Но небольшой поток эмигрантов к нам не прекращался. Прибывали, главным образом, инженеры и мелкие техники. Но большая часть русских, освоив достаточно испанский, перекочёвывала в Буэнос-Айрес ради более лёгкой жизни, несмотря на затруднения с визами. Аргентина благоволила лишь евреям, ибо их диаспора в Буэнос-Айресе одна из крупнейших в мире. Одиннадцать экспедиций Беляева в Чако не остались незамеченными правительством Парагвая. Ивана Тимофеевича оно ценило выше генерала Эрна. Но группа бессовестных русских эмигрантов сумела совершенно разложить нашу русскую колонию, лишить её патриотического смысла - спасения остатков русской культуры перед лицом приближающегося красного потопа. Все они, проклиная коммунизм, оскорбляли или замалчивали любые заслуги царской России вплоть до спасения Парижа от немцев. Нашу работу они выставляли, как распыление и подрыв тех «мощных» организаций, которым суждено было якобы, с помощью Германии, разгромить большевистскую Россию. Мы презрительно называли эти сплетни и нападки «керенским душком», но беляевская идея Русского очага неуклонно терпела крах… Создание консервативной истинно русской среды, пусть даже и вдали от центров скопления эмиграции, грозило пошатнуть позиции русских либералов, так и консерваторов, погрязших в бесконечной говорильне, на которой и те и другие в Париже обеспечили себе авторитет и добились привилегий высказывать мнение от лица всего русского сообщества. Эрн и Бобровский вступили в контакт с новыми руководителями РОВС в Париже, способствуя их равнодушию к начинаниям Беляева. Все эти люди были рады распаду русской колонии в Парагвае, как существующей вне централизованного контроля. Стали появляться различные коммерческие предприятия, готовые за определенную плату организовать выезд желающих на жительство в Парагвай, но условия и стоимость услуг оказались грабительскими. Им лгали, что вырученные за переезд деньги поступают в распоряжение самого Беляева328.