Знамя на пустыре

- Но кто же убил самого Глаголева? Кому пришла в голову дикая идея с запиской на реликтовом наречии? – спросил я Бельскую.

- Очевидно – тому же Вишневскому Вольдемару Вольдемаровичу. Кому же ещё, как не ему? Это очень даже свойственно его гиперболичным фантазиям. Очень странный тип… Но Скотленд-Ярд ведь должен быть способным провести анализ отпечатков пальцев на ноже, который я, судя по Вашему описанию, видела своими глазами у Вишневского.

- Не совсем уверен в этом, - отозвался я задумчиво, – ведь не в интересах Вольдемара столь явно указывать на свою причастность к убийству, каким бы позёром он не был. Лондонская полиция шутить с такими не станет. В любом случае, Вишневский мёртв, а немцы вовремя удрали, наверное, узнав, что профессор убит. Им больше нечего делать в Лондоне. Как, впрочем, и мне. Просто любопытно бы разгадать всю трагедию до конца. Мне кажется, Евгения Александровна, только Вы могли бы пролить свет на эти события, - я впился

взглядом в неё, пытаясь поймать её, ускользающий в сторону, взор. - Ведь Вы сказали до сих пор далеко не всё.

- Хорошо, Глеб Гордеевич, я расскажу Вам всё, что мне известно, - она покраснела немного и нервно извлекла длинную тонкую сигару, жадно прикуривая. – Вы – полковник РОВСа, и лишь потому я готова говорить начистоту. Я завладела подлинными чертежами профессора. Та часть, которую имел Вишневский не так существенна. Любой грамотный физик, имея основной документ, может воссоздать аппарат Глаголева. И я готова передать чертежи РОВСу безвозмездно. А именно Вам в руки, будучи уверенной в Вашей полнейшей бескорыстности, - с этими словами, она полезла в сумочку, извлекая на свет рулон, запечатанный в кожаный футляр. – Забирайте. Я хотела нажиться на своём посредничестве до последнего, но устала от всей этой заварушки, от крови. Гадко и тошно от людской корысти, как и от своей собственной. Я владела сердцами и чем это кончилось? Милый, чистый юноша убил себя, а второй - честнейший офицер, от меня отвернулся… Я увлеклась знатным человеком и не только ради его титула, почти полюбила его, а он оказался гадким циником. Как всё это ужасно! Le beau monde281…

- Вы можете мне объяснить, как и почему князь оказался связанным с этими чёртовыми папоротниками? И какова связь их похищения с делом о сверхоружии?

- Хорошо. Я поведаю Вам всё по порядку. Скотобойников был мне отвратителен, как мужчина, и даже деньжищи его не могли меня соблазнить стать его наложницей. Но я продолжала игру с ним ради того, чтобы иметь шанс отдать изобретение в руки патриотов России. Ему было безразлично всё это, он хотел лишь завладеть мной, но условием этой сделки была передача чертежей неплатежеспособному РОВСу через мои руки. Эта партия в общей игре особенно утомляла и мучила меня. Очень досаждал британский угодник Блудов, как и все прочие английские посредники. В отличие от немцев, они ещё и имели виды на меня. Вся ситуация стала раздражать меня всё больше. Наконец, я решилась на интригу с Блудовым, поскольку этот тип однажды сделал мне предложение. Но он, в моих глазах – предатель своей державы и нации - не более, чем подлец. В тот момент, когда Скотобойников ещё не появился в Лондоне, мне показалось, что этот гадкий профессор вот-вот уступит немцам, или японцам. Тогда я, грешным делом, пообещала красавчику Блудову ночь со мной за обещание соблюдения моего интереса, то есть - исключения продажи секрета англичанам, но помощь в продаже его Скотобойникову. А там я надеялась затянуть дело, передать секрет РОВС и вовремя удрать от купца. Подлый офицер, позорящий честь Русской Императорской армии, обманул меня. Он посмеялся надо мной, после той проклятой ночи в его объятиях за деньги, подобно куртизанке. Это так взбесило меня, что я поклялась лишить его процента от сделки пусть даже ценой становления наложницей, оплывшего жиром, купчика. С тех пор, я старалась для Скотобойникова, вовремя вызвав его в Лондон, обрабатывая и профессора. Блудов очень злился, но не мог ничего поделать. Мой роман с князем, казалось бы, почти завершился ещё в Париже. Мне показалось, что он недостаточно заинтересован в развитии отношений. Вдруг он появился в Англии и разыскал меня. Князь был давно знаком с бедным Модестом, и я их вновь свела здесь. Кстати, вполне случайно. Бестужев вполне откровенно жаловался мне на свой финансовый кризис. Зная о былой папоротниковой лихорадке, но не осознав, что она завершилась, я, больше в шутку, посоветовала князю отыскать самый редкий вид папоротника и сделать на этом деньги. В моих словах прозвучал некий вызов, и князь принял его. Откуда-то, не исключаю, что в результате знакомства с сыном коллекционера – лорда Невилла, он узнал о ботанической коллекции Блетсуорси и, по-моему, подговорил того самого злополучного лакея, который недолюбливал своего хозяина, выкрасть растения. Возможно, Алябьев откровенничал с князем и тот знал о его планах убийства Блетсуорси, оскорбившего, в глазах славного поручика, мою честь… О, мне больно говорить об этом! О милом Модесте… Он такой наивный! У него была острая потребность довериться кому-то. Поэтому, князь подстроил похищение в ту же ночь – как бы проще, когда в квартире одним человеком меньше. Вдруг Бестужев сказал мне о том, что намерен перепродать, как он выразился, коллекцию папоротников, мол, не могу ли я свести его с интересующимися людьми, но подальше от Лондона. Я могла лишь посоветовать ему обратиться к Невиллу старшему.

- То есть, князь совершил убийство? Ненавязчиво столкнул лакея в ледяную воду?

- Скорее всего… Князь постепенно, всё больше вникал в интригу со сверхоружием и попытал счастья и в ней, сговорившись с японцем. Как потом выяснилось жертвой сговора должна была стать я. Как Вы понимаете, князь глубоко мерзок мне. На Вашем месте, я бы заявила в полицию, что описание его внешности, в сочетании с акцентом, идеально подходят. Место такому человеку за решёткой. Кажется, я сказала Вам всё…

- По-моему, князь несёт наказание за свои грехи ощущением своего собственного падения. Такое наказание может быть мучительнее любой смерти. Вы так не думаете?

- Да… Вы правы…

- Так, кто же устранил Глаголева? Он был убит из другого оружия, нежели Скотобойников. Уж не Вы ли, дорогая Евгения Александровна, сделали это?

- Мне нечего скрывать. Я уверена в том, что Вы не отдадите меня слугам закона. Да, я умертвила этого страшного обманщика, всадив ему пулю в череп, а потом использовала кинжал Вишневского, чтобы и этому мерзавцу досталось, при случае.

- Откуда Вы владеете корсиканским диалектом, позвольте спросить?

- Случайно встретила эти фразы в одной исторической книге. Они мне понравились, перекликаются с известными мне современными языками.

- Если Вы совершили всё это ради России, то Вы достойны лишь преклонения, - заметил я, немного сомневаясь в искренности этой странной особы. – И это несмотря на то, что с позиции британской законности, Вы – преступница сами и причастны косвенно ещё и к убийству Блетсуорси, и японца. Из шести убийств, с Вашим именем связаны три… Точнее – четыре, если учесть и самоубийтсво… Если вспомнить о Растиньяке, то – пять из семи убийств! Но, если учесть и Ковальского… Итого – девять смертей за эту осень… Но, на мой взгляд, бескорыстная передача секретных документов в руки российских патриотов перечёркивает все прочие грехи. Но с позиции православного священника, пожалуй, они не снимаются и Вам надлежит долго каяться в содеянном. К Вашему счастью, я не имею сана.

- Не имею возражений и чувствую желание исповедоваться. Но самый гадкий грех, совершённый мною в эти дни – неумение удержать юношу от пагубного шага… невнимание к этой, неуклонно надвигающейся, беде, которую мне следовало предвидеть, хоть немного зная его. Это хуже пролития крови подлого продажного изобретателя. А виной тому мой другой непростительный грех с Блудовым, после которого я не могла ни о чём ином сосредоточенно думать. Что может быть с человеком, носящим такую фамилию, кроме блуда?

Когда билеты на пароход были у нас на руках и оставался последний вечер, мы с Камероном, Георгием и Евгенией пошли прогуляться напоследок по городу. Возвращаясь домой уже в темноте, мы срезали путь через тёмные пустые переулки. Вдруг пред нами возникли чьи-то тени.

- Они не свои. И говорят с акцентом, - пробасил крепко сложенный молодой человек с бычьей шеей. – Белые воротнички, поди.

- И не таффи282 даже. Ирландцы? – спросил его другой, помельче.

- Да какие ирландцы! Лягушатники они паршивые. Бей их, ребята! – крикнули ещё двое, подкравшихся сзади.

В ходе потасовки стало ясным, что Смураго не способен грамотно махать кулаками, но лишь шашкой, которой у него давно не стало, но Камерон немного владел боксом, а я, поднапрягшись, вспомнил джиу-джитсу. Во всяком случае, все мы вели себя достойно, плотно обступив нашу даму и не подпуская хулиганов к ней ни на шаг. Больше всех досталось Георгию, который пропустил немало ударов громилы, молотившего своими кулачищами, как кузнечным молотом. (Могу понять его угнетённое состояние в последующие дни – честь офицера была болезненно задета!) Поняв, что нас им легко не одолеть, шпана бросилась врассыпную. По пути до дома я высказал предположение, что эти молодчики куплены Лемке, который всё ещё хоронится в Лондоне, или Блудовым. Прочие согласились со мной: уж слишком вяло, без должного хулиганского куража, вели себя эти парни. Евгения рассыпалась в комплиментах героической самоотверженности Камерона и моей, но совершенно не замечала Георгия. Поздно вечером, к своему удивлению, я заметил, что входная дверь захлопнулась за Бельской. Эта загадочная женщина не побоялась выйти в ночь одна после случившегося! Камерон долго мерил шагами гостиную своего дома и, наконец, посетовал, что не может спать последнее время. Я посоветовал ему выпить холодной воды перед сном, но заметил, что и мне плохо спится. Тогда он порекомендовал мне модную методику самовнушения Куэ. На этом мы разошлись по своим комнатам.

На утро мы тепло распрощались с Камероном и его матерью. На прощание он передал мне слова Конан Дойла о неплохой возможности для меня присоединиться к экспедиции Фосетта, которая тоже отправляется в Южную Америку. Я хорошо запомнил это, но подумал тогда, что всё это останется лишь мечтой. Когда мы с капитаном и Бельской покидали Лондон с его противным, посеревшим от чёрной копоти, снегом, всем нам хотелось поскорее унести ноги из этого города, вездесущая сажа из угольных печей которого, смешивающаяся с туманом, порождала копоть. Сия неистребимая субстанция успешно проникала и замочные скважины. Лондонцы неспроста закрывали их металлическими пластинками. На судне я раскрыл утренний номер «Таймс» и что-то подтолкнуло меня обратиться к странице с криминальными сводками. Помимо сообщения о том, что в Булонском лесу найдены расчленённые трупы и прогулки становится всё опаснее для парижанам, мне сразу же бросилась в глаза заметка об убийстве русского штабс-капитана Александра Блудова. Заметка преподносилась в обычной манере: «русские продолжают сводить счёты с русскими, что усиливает хаос в нашей стране». Было оговорено, что он убит из того же оружия, что и профессор Глаголев. Я пристально посмотрел на Евгению, которая почувствовала мой взгляд и подняла папоротниковые очи, откинув свой номер газеты, раскрытый на той же странице. Мы хорошо поняли друг друга, и я продолжил чтение, не уставая удивляться разрушительной энергии этой дамы. А всего – десять смертей за пару недель, считая самоубийство… Но мистеру Блюдоу поделом. Его, скорее всего, следовало отдать под трибунал ещё в годы Германской. Из всех жалко лишь одного поручика… Но какова мадемуазель Бельская! Ничто человеческое ей не чуждо даже убийство... Оно, пожалуй, наиболее человеческое из всех преступлений. Разве каждый из нас не подумывал хоть раз в жизни о том, чтобы отправить кого-либо ad patres? Удержал нас лишь страх пред возмездием правосудия ли, Господня ли, или угрызениями совести. К вечеру я столкнулся с Евгенией в узком коридоре и хотел, по привычке, отделаться учтивым кивком, но она бросила мне со скрытым вызовом: «c'est trop misere, et surtout c'est si banal283». За таинственной многозначительностью свой фразы она, возможно, скрывала свои сомнения, или даже раскаяние в содеянном.

По возвращению в Париж, первым делом, я передал чертежи Глаголева специалистам из РОВС, которые привлекли физиков со стороны. Заключение было беспощадным: Глаголев оказался шарлатаном, и скорее всего даже не профессором, ибо весь этот документ был полон ошибок сразу заметных профессионалу, но мог легко пустить пыль в глаза дилетанта. Всего этого я вполне ожидал с самого начала авантюры. Госпожа Богданова-Бельская сильно расстроилась, сокрушаясь видимо, бесцельностью своего преступления, но я постарался успокоить её, заметив, что она освободила мир от наглого мошенника, что вполне достойно похвалы с точки зрения сотрудника сыска.

В Париже я с горечью узнал о том, что в октябре, над Средиземным морем, раздалась последняя команда «На флаг и гюйс» и спустя одну минуту – «Флаг и гюйс спустить». В гробовой тишине, как мне рассказали очевидцы, спускались флаги с крестом Святого Андрея Первозванного, символом былой, почти четверть-тысячелетней славы и величия России. С этого момента была ограничена и деятельность Морского корпуса. Был выпущен последний курс гардемарин. Преподаватели и выпускники прощались, и Бизерта - последний русский островок жизни в Тунисе, перестал существовать. Но, и после исчезновения эскадры, продолжает теплиться жизнь наших военных эмигрантов в Северной Африке. Некоторые из морских чинов вступили в Иностранный легион… Ещё узнал я о назревающих событиях в Албании, король которой, Зогу Первый, решил начать вооружённое сопротивление епископу Фаноли, сочувствующему коммунистам. Советская миссия во главе с Краковецким получила инструкции «по разжиганию пламени перманентной революции» на всей территории Албании. Русские офицеры-монархисты были полны энергии помочь королю284. До поездки успел я участвовать на встрече офицеров РОВС с лидером союза «Молодая Россия» Казем-Беком – бывшим церковным журналистом и богословом. Союз возник уже год назад в Мюнхене, на «Всеобщем съезде национально мыслящей русской молодёжи». Александр Львович Казем-Бек произвёл на меня двойственное впечатление. Тот факт, что он поддерживал кандидатуру Кирилла Владимировича на Престол, уже отворачивал меня от него. Казем-Бек отчаянно доказывал нам, что крестьянство есть основа неомонархического движения, а потому следует обратиться лицом к деревне. Кое-кто из РОВС отпускал шутки в адрес Казем-Бека вроде «Подобное евразийство родилось в оскорблённом самолюбии русского интеллигента, нарядившегося в бухарский халат, но не могущего спрятать его красной подкладки». (На полях тетради было позже приписано: «Год спустя эта организация была переименована в «Союз младороссов», ставшим эмигрантским русским националистическим движением до Второй Мировой». Эмиграция не охотно поддерживала движение младороссов, которое открыто контактировало с советскими властями. Но плодились отделения «Младоросский студенческий союз, Молодёжный спортивный союз, Казачий центр младороссов, Женский союз содействия младоросскому движению, Ассоциация русских ассирийцев». Формой младороссов стали синие рубашки, что навевало на мысли о коричневых, поскольку приветствие младороссами лидера сопровождалось вскидыванием правой руки и возгласом в честь вождя: «Глава, Глава!» Но в ходе войны младороссы воевали на стороне Франции и участвовали в движении Сопротивления. В 1942 году Казем-Бек объявил о роспуске партии младороссов. Сам по себе принцип объединения консерватизма и революционности не вызывал моего доверия никогда, хотя их мысль о мировой «революции Духа», и торжества её над господством материалистических ценностей мне импонировала. Русскому национализму они придавали мессианское значение. Идеалом государственного устройства они сочли идеократическую самодержавную монархию. Но образец русского самодержца они видели в «царе-труженике» Петре, а по-моему, царь-столяр – полностью несостоятелен, ибо добросовестному самодержцу не хватает времени заниматься своим, чисто царским делом. Младороссы видели преимущество Советского принципа перед парламентским, поскольку первый предполагал многоступенчатые выборы представителей. Предполагалась некая «социальная монархия, неомонархизм как союз советов и царя в форме органического государства», способного якобы обеспечить социальную справедливость. Будущая «Союзная Российская империя» должна была стать централизованной федерацией национальных образований. Советы Казем-Бек считал надклассовой организацией управления. Вся страна теперь должна иметь один класс. После войны Казем-Бек вернулся в СССР, работал в «Журнале Московской патриархии», отказавшись от принципов монархизма».)

- Сыны Альбиона, как я поняла, любят описывать важнейшие вещи так, словно им не ведома просвещающая сила упорядоченного рассуждения, - сказала моя любимая жена после моих рассказов о Лондоне. - Узнанное из различных источников неизбежно смешивается, и мы уже не в силах их разделить. Оттуда и вся историческая путаница.

В те дни я распрощался довольно тепло с Бельской и больше я её никогда не видел. Смураго не пожелал встречаться с ней, как и она с ним. Читая эти мои строки, моя дорогая жена начала подтрунивать надо мной, мол, с тех пор, я не нахожу себе места и мысли о Евгении мучают меня. Конечно же, всё это вздор и образ Бельской давно покрыт в моей памяти слоем пыли. Когда я расставался с семьёй, надеясь встретить её скоро в Латинской Америке, или же вернуться сюда, Ф заметила, что ей было бы, вероятно, больше по душе поехать туда. «Уж слишком унизительно нам жить в Европе, отвернувшейся от нас, предавшей память о нашем Царе» - сказала она».

Антон Охотин оторвал уставшие глаза от рукописи прадеда. Он был под сильным впечатлением.

9. Бросок в неизведанное

Гелиевый лес «...это мир, где человек чувствует себя пришельцем, где он чувствует себя подавленным созерцанием вечных сил природы»

А. Р. Уоллес

Оставалось дочитать описание путешествия прадеда за океан, с чего и начиналось их с братом и сестрой, волей судеб, появление на свет в западном полушарии, вместо более подобающего места.

«Смураго всё время проводил на палубе, всматриваясь в морские дали. И не важно: обдувал ли судно ледяной ветер, как при отправке из Европы, или изнуряло светило в полосе экваториальных вод, капитан императорской службы воображал себя полярным исследователем, главарём карибских флибустьеров, или же сокрушался по госпоже Богдановой-Бельской, продолжая что-то высматривать на горизонте. Ксаверий Павлович Старогородский порой немного донимал меня философствованием, но оставался милым, добрым человеком, который связывает меня с прошлой жизнью, с Россией. Вскоре выяснилось, что с нами на борту, но в отделении четвёртого класса, плывут кубанские казаки, целыми семьями покидающие негостеприимную Европу285. Если в нашей каюте второго класса было не слишком просторно, то скученность в недрах парохода пассажиров третьего класса вызывала искреннее сочувствие. В глубине чрева парохода, изнывая от шума и смрада двигателя, ютился четвёртый класс, забивая каюты, как сельди в бочке. В каютах первого класса имелся даже водопровод, а иллюминаторы позволяли насладиться морским бризом. В зной там работали и электрические вентиляторы. Десяток стюардов в накрахмаленной белоснежной форме сновали по коридорам с подносами, уставленными яствами для пассажиров первого класса. Перед отплытием, я приобрёл свежий номер «Таймс», где, с удивлением, прочёл, что сэр Персивал Харрисон Фосетт вчера, наконец, отбыл из Нью-Йорка286 в Рио-де-Жанейро. Судя по интервью, приводимом в газете, Фосетт вполне благожелательно относился к шумихе вокруг его экспедиции, но явно был весьма сдержан в своих ответах. Перед отплытием знаменитый путешественник написал Королевскому Географическому обществу: «Я не могу сообщить всё, что знаю, или даже точно указать место, поскольку такие подробности имеют обыкновение просачиваться наружу, между тем для первопроходца не может быть ничего обиднее, как обнаружить, что венец его трудов перехватил кто-то другой». Кроме того, Фосетт опасался, что если он разгласит детали маршрута, то позже другие попытаются найти его город-Z, или же отправится спасать его самого, что может погубить немало жизней287. Недавно, уверял репортёр, в этом районе пропала экспедиция из тысячи четырехсот вооружённых людей! Его экспедиция, как подчёркивает сам Фосетт, «не будет комфортно обставленным предприятием, обслуживаемым целой армией носильщиков, проводников и вьючных животных. Такие громоздкие отряды никуда не годятся, обычно они не идут дальше границ цивилизованного мира… Нам придётся достичь стойкости нервной, душевной, а также физической, так как люди, оказавшиеся в подобных условиях, зачастую ломаются из-за того, что дух предаёт их раньше, чем тело». Цель экспедиции Фосетта, заявляло агентство - проникновение в страну, из которой никто ещё не возвращался288. Репортаж завершался на оптимистической ноте: «Если мистер Бингем мог открыть почти пятнадцать лет назад руины Мачу-Пикчу, то почему бы самому опытному исследователю Южной Америки, не добиться успеха с поисками его заветного города-Z?» Из огромного бразильского портового города Фосетту предстояло проследовать по железной дороге до городка Корумбы на реке Паране, откуда проплыть до Кьябы в её верховьях и начать пешее путешествие. Честно говоря, мне было бы приятнее, если бы Кутепов направил меня примкнуть к Фосетту, чтобы русские прославили своё имя в стирании белых пятен. Слишком уж разуверился я в возможности изменить что-либо в России. Но я понимал, что британский путешественник такое вряд ли одобрит. В тот миг у меня зародилась дерзкая мысль проплыть по реке немного выше Парагвая – до Корумбы – бывшей Албукерки, и попытаться там встретить экспедицию Фосетта, чтобы немного соприкоснуться с духом первооткрывателей на фронтере – границе цивилизованного мира. Вдохновляли и мысли о том, что в этих краях, столетие назад, побывала первая российская экспедиция. Два её отряда – Лангсдорфа и Риделя спускались о Кьябы по Тапажос и Мараньон. Потом бы я вернулся в Асунсьон – столицу Парагвая, чтобы встретиться с генералом Беляевым. Смураго мог бы начать переговоры до меня. Моя самовольная отлучка заняла бы дней десять – не больше.

- Вы не начали ещё сожалеть о принятом решении пересечь океан? – спросил я как-то Ксаверия Павловича, изнывающего от томящего зноя в полный штиль на экваторе.

- Далековато, конечно. Но в принципе, это же ничем это хуже того, чем если наши кости лягут на Сент-Женевьев-де-Буа, - сострил Старогородский в ответ и печально добавил. – Разве не остаётся нам, русским, на этом свете лишь одно - нравственное самоистязание. Оно становится нашим уделом, будь мы хоть в Сербии, хоть в Австралии. Скорбь по утраченному душевному комфорту, по вере отцов.

Пересекая океан, мы с ним зачитывались последними романами генерала Краснова, которые брали за душу, теребили незажившие её раны. О самом Краснове я знал немного. Лишь то, что он сейчас связан с Великим князем Николаем Николаевичем, с РОВС, а также заправляет в «Братстве Русской Правды». Мои слова подстегнули Старогородского к дальнейшим рассуждениям:

- Взять того же Георгия Карловича Старка – славного потомка старинного шотландского рода на русской службе… Участник Цусимы… К семнадцатому году в чине контр-адмирала и, конечно же, уволен… Хорошо ещё – не расстрелян и не утоплен – повезло – дело случая. На Каме и Белой был началом Колчака и сражался в рядах каппелевцев. Еле выжил от тифа - по льду Байкала его уже несли на руках – в полном беспамятстве. Долго выздоравливал в Харбине. По просьбе правительства Приморской области возглавил Сибирскую флотилию. В октябре 1922-го он увёл из Владивостока в Корею часть флотилии с беженцами. Не так всё шло гладко… Дальше были Китай, Вьетнам, Филиппины. В Шанхае кадеты высадились на берег, но русским судам было отказано во всём, даже в пресной воде! Контр-адмирал добрался до Парижа, где представил полный финансовый отчёт и военно‑политический доклад Николаю Николаевичу! Какое обострённое чувство долга! В Париже Старк вынужден работать водителем такси. Этим сказано всё…

Так, несколько витиевато, Старогородский подвёл к расширенному ответу на мой вопрос.

- А Вы всё продолжаете учить испанский? – спросил меня Ксаверий.

- Конечно, приходится. Но возраст даёт о себе знать – мало что остаётся в голове... В молодости английский легко давался, хотя основательно учить его я так и не взялся. Не хватало времени: служба. В французский же, не желал углубляться из принципа. Не хотелось уподобляться офранцузившемуся, и отошедшему от народа своего, дворянству.

- Я Вас хорошо понимаю. Французский мой тоже остался в зачаточном состоянии, а вот за латынь, по молодости, я взялся основательно, - улыбнулся Ксаверий. – Это немного упрощает нынешнее погружение в испанский.