Знамя на пустыре

- По крайней мере с преследованием веры здесь покончено, что для нас особенно важно, - радовался Антон, окидывая взором сияние куполов под полуденным весенним солнцем. – Вроде можно возвращаться на историческую Родину.

- Повремени пока с поспешными выводами. Надо бы присмотреться получше, - с недоверием заметил старший брат. – Но, как чудовищен тот факт, что наш род лишён своей Отчизны на целые поколения…

Знакомые лишь по картинкам, фотографиям и фильмам, старинные православные храмы во всём своём великолепии, поразили обоих братьев, и они не могли оторвать от них как взоров, так и своих объективов. Первый день они посвятили прогулке по центру, с заходом в Кремль, а также заглянули в магазин «Книжный глобус», где накупили много исторических книг, особенно, о событиях Первой мировой и Гражданских войн, да столько, что за багаж в самолёте пришлось потом переплачивать. Перекусили в заведении под названием «Трактир» вполне добротным борщом и пареной рыбой. Когда они проходили мимо небольшого стадиона, их оглушило радио с завыванием какой-то безголосой бабёнки под бездарный ритм стиля диско. Пела она о разбитой любви, после которой, по непонятой Охотиными причине, она пошла по рукам. Удручало обилие ларьков, заполоняющих столицу. Свобода торговли особенно ярко выражалась в «печатных киосках», где всё было завалено брошюрками, нашпигованными похабными анекдотами, плакатами с обнажёнными красотками, а календарики с голыми бабёнками соседствовали с календарями с ликами святых и самого Спасителя. У входа в свою гостиницу они заметили броское приглашение на творческий вечер какого-то модного писателя, который должен был начаться через час. Охотины решили взглянуть на это сборище и сразу пошли в ресторан, чтобы побыстрее поужинать. Кормили там на удивление невкусно и выражения лиц официанток навевало тоску. Когда братья заглянули в сортир, их внимание оказалось прикованным к странноватого вида патлатому молодому человеку, который тщательно перекрестил водопроводный кран и только потом напился из него.

- Что же, и такое радует, - заметил Антон, переглянувшись с Глебом.

- Если это не временная показуха, то можно и порадоваться, - заметил Глеб.

Желающие послушать модного писателя собрались в конференц-зале. Перед публикой появился тип с весьма характерной внешностью представителя избранного народа и умело завладел вниманием аудитории, выдав несколько оригинальных замечаний. Дальнейшие его циничные высказывания в адрес косности и отсталости советской культуры и перспективах расцвета свободной новой культуры демократической России, основанной на идеях Фрейда, вполне гармонировали с его обликом. Когда начались ответы на вопросы слушателей, рядом с писателем возникла вертлявая бабёнка с деревенской внешностью, которая начала толкать речи уже откровенно антирусские, что произвело совсем уж тягостное впечатление на братьев Охотиных.

- Разрешите ещё один вопрос? – встал вдруг тихий человек скромного вида, в котором Охотины узнали пьющего воду в клозете.

- Разумеется, друг мой, - любезно снизошёл к нему литератор.

- Вы высказали столько язвительных тирад в адрес советского прошлого. Это я смог бы принять. Но за всем этим проглядывается некое полускрытое пренебрежение к русской культуре в целом, к её дореволюционным истокам. Вы задели религиозные чувство русского человека, оскорбили их!

- Что за нелепые предположения? Высокие идеалы западной демократии не допускают оскорбления… - начала вдруг бабёнка.

- Я обращаюсь только к Вам и не намерен вступать в дискуссии с прочими, своей лексикой, напоминающими мне комсомольских вожаков, - молодой человек демонстративно посмотрел в глаза писателя, игнорируя даму.

Писатель ответил витиевато, с иронией, пытаясь уколоть задавшего вопрос, обернул всё так, что вопрос задан не по существу и даже глуп. Завершил он фразой:

- Вы наивны. Помилуйте, какое там православие! Побойтесь хотя бы своего же Бога! Это только видимость, что православие воскрешается. Оно в прошлом, уж поверьте.

- Да современный русский отца с матерью за стольник зелёненьких продаст, - добавила его поклонница.

Спросивший попытался сказать, что он не удовлетворён подобным ответом, но на него зацыкали, сидевшие рядом, не дали поднять голос.

- Александр Яковлевич! – с вылупленными глазами неофита подбежала к выступавшему особа лет около сорока. – Мне хотелось бы спросить Ваше мнение о личности Лу Саломе, а также, что Вы думаете о Сьюзен Зонтаг?

- Полагаю, что обе эти очаровашки имели отклонения в половом развитии, - с самодовольным видом бросил в ответ «именитый литератор» и экзальтированная дама была явно разочарована таким неполиткорректным ответом. Но чего только не простишь «гению»!

- «Ищу родину там, где можно приобрести её за небольшие деньги» сказал ещё величайший циник Парвус, - бросил в след, выходящему модному литератору, его единственный оппонент.

Когда публика начала расходиться, Охотины не стеснялись своих ядовитых высказываний в адрес бойких организаторов творческого вечера.

- Слышу, что вас, как и меня возмутило то, что здесь прозвучало, - подошёл к ним знакомый патлатый человек. - Очередное торжество тех, кто, после переворота 1917-го, захватил все средства массовой информации, почти все творческие профессии и владеет ими по сей день. Если медиа у них и отобрали временно после ВОВ, то в сфере культуры и образования они угнездились слишком прочно, а после Перестройки взяли очередной реванш во внутренней политике.

- Да… Печально всё это. Ощущаю собственную потерянность и непредсказуемость будущего России, - грустно ответил Глеб.

- Общество «Память» дискредитировали общими усилиями, Ельцин сделал всё возможное, чтобы отдать нас на растерзание Западу, - продолжил незнакомец. А этого борзописца я читал и потому пришёл. Россию он ненавидит и старается сделать её сырьевым придатком Запада, как и многие нынешние политические деятели. Знал я его по университету. На параллельном потоке он учился. Сделал вид, что меня не узнал, мерзавец. Всегда гадким парнишкой был и циником, всегда на стороне сильного – подлиза. Смазлив – девочки его любят, а парни, в основном - нет, в целом - презирают. Оттого старался всегда угодить сильному, подмазаться, своим стать. Родители его дельцами были в советское время. Носил он лучшие импортные шмотки и впечатлял девиц тех лет своей начитанностью. Тогда готовы были замуж за кандидата наук, не как теперь… Играл и в буддистов, и в кришнаитов. Как Ельцин возник, на последнем курсе, этот писателишка заявил сокурсникам: «А что? Естественно, я за Штаты. Ведь они победители и заказывают музыку во всём мире». Впечатление, что таких становится всё больше…

- Видите ли Вы выход? – спросил Антон.

- Если бы я его видел… - махнул рукой потерянный патриот, скукожившись. - Русские легковерны. То Сталину, то Ленину поклонялись – идолищам поганым. Теперь же, пуще прежнего, Западу стали поклоняться, экстрасенсам, да Рериху. Тот ещё тип оказался этот Рерих! Рерихнувшихся же целые толпы бродят по городу! Ещё до Перестройки их хватало. Года четыре назад в Лужниках имели место гастроли Миши Джексона. Генерал-майор Коржаков - начальник службы безопасности Ельцина, после выступления Джексона, преподнёс этому эстрадному одуванчику и деграданту офицерскую шашку времён Первой мировой с надписью «за храбрость» и орденом Святой Анны на рукоятке! Это же в голове не укладывается: дергунчик тот и не ведает, что значит храбрость и, тем паче, офицерское достоинство! Это иной мир для него, чуждый. Что он знает о Великой войне! Говорят, что шашку не пропустили через таможню и слава Богу, если это так. Но важен поступок генерал-майора. Куда уж дальше идти?

Охотины тепло расстались с печальным незнакомцем. Перед сном братья решили посмотреть в сторону центра Москвы с верхнего этажа. Изжелто-розовый закат над сильно загазованным городом слегка позолотил несколько куполов. Вдали смутно угадывались силуэты колокольни Ивана Великого и башен Кремля.

На другой день братья разделили сферу деятельности. Антон бродил весь день под дождём по центру, радовался храмам, заходил ненадолго на службы, заьрёл далеко, до Рогожинского кладбища, памятуя, что отдалённые их предки были старообрядцами и там, наверное, бывали. Но, по существу, он ничего не добился в плане своей цели до самого вечера. Он ждал довольно долго автобус от Рогожского до метро и слушал разговоры стайки молодёжи, возникшей рядом.

- А я в Москву чухну. Тут было и будет лучше. Останется разница, как была при Советах. Платят куда больше тут, потом и хату куплю, - вещал рыжеватый упитанный парень.

- Москва что те – резиновая? Так тя тут и ждали, – рассмеялся ражий детина со складкой на мясистом лбу свиноподобной физиономии. – Бабла ему захотелось!

- А чё? Строители везде нужны, а я - на все руки мастер.

- Ну и дурак. А я вот за границу поеду. Там платят, так платят! – заржал толстомордый со складкой на лбу.

- Да кому ты там нужен без языка? – хихикнула девица, облачённая в ультра-мини, несмотря на холодный ветер.

- А много ли слов надо, чтоб баранку крутить? Так-то те, придурок! Лучше вас заживу!

- Не возьмут тебя в Германию. Вот Витька - немец. Его примут, - продолжала девица, добавив цветистую матерную тираду, лишённую физиологического смысла в устах слабого пола.

- А я и не в Германию сранную, где мест давно нет. В Америку я. Там все эмигранты.

- А ты, немчура, едешь к своим? Витька, мать-перемать, куда собираешься? – спросил строитель молчаливого тощего парня.

- Не хочу я. Не верю, что лучше, где нас нет. Пахан, правда, собирается. Не рай и там. Кое-кто назад возвращается из немцев наших.

- И тебя, козла, пахан заберёт. И дурак, что не хочешь к немцам. Самое богатое государство, по-ял? – не унималась дева.

- Какой те -самое? Америка сильнее! – бросил мясистый водила, изрыгая попутно матерную брань.

- Ты морду себе раскрась и скажи, мол, индеец. Тогда и возьмут к себе америкосы – гы! – ржал строитель. – А ты, козёл, от Германии не отказывайся, если не совсем лох.

- Ладно, Витька не пинайте. Обидчивый он у нас, - сказал водила. – А ты, - он вызывающе посмотрел на девку, - дала бы хоть ему сегодня.

- Нынче я не расположена. Пошёл ты…

- Вчера мне дала, сегодня другану дай, уважь, - гнул своё водила.

- Когда хочу, тогда и…

- А ты чё молчишь, братан? Уселся тут, уши развесил? - вдруг обратился к Антону мордастый водила. -Тоже в Америку собрался? Умных тут много стало я смотрю.

- Чего пристал к человеку? - кокетливо улыбнулась бабёнка миловидному Охотину. – Если ты, дружок, в Штаты собрался я – с тобой!

- Бери её, даст она те за Штаты! Осчастливит! – заржал водила.

- А ты как же, американец? Не переживёшь, поди?- хохотал строитель.

- А я и так возьму своё, коль захочу, - грозно пробурчал мясистый водитель.

-Автобус задерживается у них, мать-перемать,- не унималась бабёнка, - бардак у них тут! Короче ты, братан, тачку берём на двоих, да? – взглянула она на Охотина с задором.

- Скидываешься на такси, парень? – хихикнул строитель.

- Откуда ты такой взялся? Монах что ль? – покосился на молчавшего Антона водила.

- Оставь парня в покое, тупой. Не тебе ровня – красавчик и умница. Вы студент, молодой человек? – спросила дева.

- Был когда-то, - вяло ответил Антон, не желавший даже смотреть на эту потаскушку.

- А где Вы работаете?

- Безработный я, - отрезал Охотин.

- Ну и козёл! – гаркнул строитель и зашёлся смехом, намеренно пуская в лицо Охотина табачный дым, добавляя трёхэтажный мат.

- «Не то, что входит в уста, оскверняет человека; но то, что выходит из уст, оскверняет человека118», - бросил ему Антон.

- Вот придурок! Он и говорит не по-людски как-то, - строитель пустил очередную струю дыма в нос Охотину.

- Рожу убери свою, - резко бросил ему Антон.

- Ты хайло-то заткни, недоносок. Усмирим тя живо тут! – гаркнул тот.

Антон нанёс удар хаму прямо в нос и совершенно неожиданно. Один из противников сразу отключился. Но массивный водила стал теснить длинного худого Охотина. Если он и пропускал удары Антона, то те его не пронимали, Охотин же болезненно ощущал каждый, от которого не успевал увернуться. Витя с девицей отошли в сторону и с упоением наблюдали драку. Разнимали дерущихся уже милиционеры. Они норовили повести обоих в участок, но водила знал, что надо делать и сунул одному в кулак взятку. Охотина продолжали теснить к ментовскому жигулёнку.

– В кутузку не хочешь парень? – спросил вдруг один из милицейских Антона.

- Нет… - смутился Охотин.

- Оно и понятно. Ты, я посмотрю, новичок в таком деле. Поделись баблом и ступай себе с миром. Зарплата у нас, сам понимаешь, маленькая.

Антон полез в кошелёк и с отвращением выложил, что мог.

- Вали и больше ни нам, ни шпане такой не попадайся. Тоже мне, фраерок, - усмехнулся старший в ручище которого быстро исчезли купюры.

Антон был очередной раз поражён «богатством» матерных вариаций, а также наглостью и продажностью блюстителей порядка.

Когда Охотин, миновав монумент партизанам в подземке, выходил из метро к своей гостинице, он обратил внимание на странную группу тщательно выбритых дюжих парней в коже, которые отрывисто переговаривались, кого-то ожидая у выхода. Антон пристально и удивлённо оглядел умолкшую группу молодых людей, одетых очень чисто и аккуратно, но, в то же время – нелепо и безвкусно, особенно один, красовавшийся в бардовом пиджаке. Под просторными новенькими кожаными куртками, одетыми, несмотря на весьма тёплую погоду, виднелись рубахи, с распахнутыми воротами. На мясистых выях висели увесистые золотые кресты или просто широкие золотые цепочки. Но столь массивные кресты отнюдь не делали этих типов похожими на работников Церкви. Их гладко выбритые мощные подбородки и бегающие глаза напряглись, в момент встречи взглядами с Охотиным. Один из шестерых, по-видимому – главарь, что-то шепнул самому упитанному, мясистому детине и тот резко шагнул в сторону Антона. Настал черёд напрячься Охотину.

- Чего смотришь, фраер? Любознательный штоль? Смотри как бы боком не вышло. Чтоб тя тут через секунду близко не было! – с тихой уверенностью в тоне проговорил этот свежестриженный тип сквозь зубы. – Исчез быстро - по-ял? Аль ты по-русски не понимаш?

Антон был несколько шокирован грубостью и продолжал смотреть на говорившего с рассеянным непониманием. Знатоку иконописи, или даже слегка в ней разбирающемуся, как Антон, в первую очередь бросалось в глаза, что черты лица этих громил – полная противоположность ликам святых, которые подразумевают маленький рот – молчание–золото, большие глаза – видеть и замечать, непомерно высокий лоб. Этот детина смахивал более на молодого, тщательно умытого питекантропа.

- Ты тупой, иль глухой? Хорошо, умник, раз так - пойдём со нами, - он схватил Охотина за предплечье и повёл к шефу.

В этот миг Антону подумалось о многократно читанном о сталинских держимордах, которые некогда примерно также заламывали руки неугодным режиму. Охотин не подозревал насколько он близок к истине в том плане, что не далее, чем дед этого молодчика был выходцем из крестьян-бедняков, которые выбрались в город и выслужились до работников НКВД. Прадед его был колеблющийся крестьянин, мечущийся от своих добрых соседей к, пришедшим в село, чекистам и назад. Но его сынок сразу смекнул, где выгодная сторона и стал исправно доставлять куда следует списки кулаков и подкулачников в годину «головокружения от успехов» коллективизации, беззастенчиво доносил на своих же соседей. Оказавшись в городе, дед молодчика пошёл в гору, а отец уже выседал в горкоме.

- Видать ему придётся всё объяснить в переулке, - покачав головой, заключил главарь. – Пойдём с нами, фраер долбанный. Может мент он молодой? - все шестеро окружили Антона и повели прочь от фонарного света.

- Да какой он мент? Не тянет и на легавого, - усмехнулся шеф.

Оказавшись в закоулке, тучный малый тут же распахнул кожаную куртку, под которой появилось пухлое брюшко, продавливавшее обтянутую маечку с жирной надписью на чистом английском: «Жри дерьмо!» Под рукой его на лёгком ремешке был закреплён «стечкин» немалого калибра.

- Говори, сука, чего хотел? – потянул кулачище к носу Антона розовомордый толстяк – внук НКВД-шника, ставшего вертухаем ГУЛАГа.

- Сам и жри своё дерьмо! – огрызнулся Антон, выразительно показывая на надпись.

- Ты чё, плюгавый, бакланить119? Да я те щас! – замахнулся на Охотина жирный.

- А молодец парень! Наконец-то, хоть один смог перевести, что у тя там на пузе, Мишка, говноед долбанный!

- Но ты, чмо! Как звездану! – побагровел толстяк, замахнувшись на напарника.

- Прекратить! – цыкнул главарь и обратился к Охотину. – Давай, парень, говори кем послан?

- Никто меня к вам не посылал. Просто шёл мимо и посмотрел на вас. Не знал, что это запрещено, - съязвил Антон.

- Шибко гордый, гришь, так поумерим твою гордыню. Не таких ломали! – промычал толстый.

- Может и не врёт. Предъява120 слабовата, - сказал мелкий плюгавый начальник - потомок служивых, водящих ссыльные команды в Сибирь ещё при Петре Великом, продававших по дороге «баб порочных» иноверцам. - Если коммунист он – пущай живёт – хрен с ним.

- А ты, что сам-то коммунист что-ли?

- Конечно!

- Какой ты там коммунист. Бандюга ты, бугор, а не коммунист. Свой, урка.

- Они и для большевиков свои всегда были. Социально близкими назвались, - вставил Антон.

- Вот как ты, сука, заговорил! Таперича не жить те! – вызверился начальник и рявкнул. – Обыскать живо!

Руки Антону заломили и обшарили все карманы.

- Йе, да у няво буржуйский паспорт, братва! – крикнул самый вёрткий, шустрый, маленький, но крепко сбитый мужичонка.

- Буржуйский документ... Сбыть можно… - задумался бугор.

- А не спокойней отпустить будет? За таких мусора круто шарить начнут, повяжут, - заметил кто-то в задних рядах.

- Заткнись! Может он и иностранец, а на нас пялился – изучал. Не нравится мне такое дело. Что же его теперь на свободу отпускать, чтобы заложил нас? – сказал бугор.

- Так, Мишке Сивому оставим. Евошняя работа.

- А ты что значит? Бабло снимишь, а руки я марать буду? – возмутился толстый.

- Те же мокруха попривычнее…

- Ты, сопляк, фуфло тут не гони! – цыкнул на того жирный.

- Теперь как отпустить фраерка? В посольство пойдёт… - говорил кто-то.

Антон возразил на это:

- Не пойду слово дам, и готов заплатить. В банке получить только я смогу, вам не дадут.

- Слово он даёт! В каком веке живёшь? Так я те и поверил! – засмеялся длинный.

- Чё ты зубы заговариваешь? Ежели ты нам всю цифирь изложишь, так мы всё сами и снимем, - осклабился бугор.

- А если нет?

- Больно станет – всё скажешь… - гыкнул толстяк.

- А сколько нам дать собираешься, молокосос? – спросил «гуманный» бугор.

- Что есть свободное – отдам. Вы на улице возле банка ждать будете.

- Сколько спрашиваю? – строго спросил бугор. - И ты думаешь меня заставить терять время на твои гроши? Кем работаешь?

- Научный работник я.

- Кого ловите, уроды? Мне что проблем без него не хватает? – зло бросил бугор, глядя на толстяка.

- А что Павел Валентиныч скажет, если такого отпустим? – спросил длинный.

- Надоел ты, придурок, - буркнул бугор, - шеф велел имя своё всуе не упоминать. Аль забыл, убогий? Ведите его в контору, а там, поутряне, и разберёмся.

В полутёмном помещении Антона крепко, до боли в конечностях, прикрутили к стулу. В карманах у него не осталось ни денег, ни кредитки, ни документов, ни мобильника. Единственно, что он успел в последний момент, благодаря суете и растерянности своих тюремщиков, удачно провернуть – сбросить эс-эм-эс брату, что он заперт где-то близ гостиницы через шоссе от неё.

- За что его повязали? – интересовался кто-то новый по поводу Охотина за дверью.

- Любопытный шибко, - отрезал другой басом.

- Ты, в натуре! Это уже наезд!

- Зубы выбью, тогда будет те наезд, лох. Петухом сделаю!

После этого те, которые привели сюда Охотина, удалились, а какие-то новые типы, менее внушительного вида, вошли в комнату, зажгли свет и начали пялиться на связанного. Потом уселись в стороне и стали пить чай.

- Давно промышляю, в свободное время, ордена у ветеранов тибрить, - продолжил разговор розовый, в меру упитанный малый. – Начинал прямо на улице реквизировать. Им-то уж одной ногой в гробу и терять нечего, а нам, молодым, жить надо.

- Но вскорости их мало останется по улицам гулять-то. Чё делать буишь? – спросил его поджарый собеседник – по виду явный урка.

- Раздобыл я адреса – нетрудно купить было в пункте их регистрации для льгот ветеранам… - продолжал первый, больше напоминавший откормленного потомка вооружённой охраны Главного управления лагерей.

- Ну ты смышлёный малый, я посмотрю.

- По квартирам ходить стал, ну и реквизировать. Так, один старый хрыч озверел, да чуть башку мне не проломил. Ну да я проворней оказался, да и порешил старикана. Пердун старый! Из-за него и старушку пришлось ломиком отоварить. Ордена-то сразу нашёл, а чулок с баблом поискать пришлось. Ничего так себе накопили ребята…

- И поделом. Без них бы сейчас, как говориться, баварское бы пиво пили, гы! – заржал второй.

- Вот то-то и оно!

Охотин был поражён услышанным до глубины души. Хотел было что-то сказать им, но не находил слов. «Какой цинизм! – сокрушался про себя Антон. – Но ведь и это не ново. Когда на броненосце, подорвавшемся на мине, погиб легендарный адмирал Макаров и пошли ко дну около семисот матросов и большая часть офицеров команды, в числе немногих спасённых оказался Великий князь Кирилл Владимирович. Это была общенациональная скорбь и Государь был в глубокой печали, но в столице уже пошла гулять глумливая шутка, что Кирилл не утонул благодаря тому, что научился хорошо плавать в ночном кабаре «Аквариуме. А когда бросили бомбу в Великого князя-губернатора Москвы, поползла шутка, что тот «впервые пораскинул мозгами… по мостовой». Разговор между, рядом сидящими, типами продолжался вяло и неторопливо.

- Костлявого помнишь? Шустрый был парень и весельчак большой. Я его с детства знавал. Бывало, закатает в фарш битое стекло и собакам скормит. Ну и потешаемся мы вместе, как они прыгают. Сидели мы с ним вместе… В одном бараке жили, - второй прочувственно вздохнул.

- Не говори, - зашёлся собеседник гнусным смешком.

В комнату ввалился какой-то плюгавый развязанный тип:

- Короче, братва, конкретно ужинаем!

Он вывалил из авоськи на стол свежую ветчину, шейку, сыры, карбонад, хлеб и торжественно водрузил посередине бутылку столичной.

- Живём, мужики! Бухло имеем! – осклабился самый мерзкий тип, грабивший ветеранов.

- А кто там повязан? – спросил плюгавец, важно отключая свой старый пейджер.

- А хрен его знает. Наше дело маленькое – сказали охранять и всё. Короче, все ушли куда-то на Белорусский на Беговые улицы, что – надолго. Пируем! – потирал руки любитель баварского пива.

Неожиданно кто-то вошёл в прихожую, загремев дверью. Все трое живо спрятали бутылку под стол.

- Наши зарубежные партнеры не будут удовлетворены Вашим ответом. Малейшие задержки с Вашей стороны их не устраивают, - продолжал говорить по телефону вошедший вежливым тоном, не спеша двигаясь к их комнате. - Хорошо. Жду Вашего ответа завтра.

Потом, видимо, он рассоединил телефон, но тут же раздался очередной музыкальный звонок – прозвучал старый гимн СССР и тот же голос заговорил, на сей раз, раздражённо:

- Не выходит? Как это понимать? Что за чушь?... Числится как архитектурный памятник? Охраняемый комплекс, не подлежащий сносу?... Так можно решить этот вопрос на высоком уровне – станет подлежать... Это уже не твои проблемы… Ну что ты мне будешь рассказывать?... Журналисты? Заткнём рты. Чего ещё?... Демонстрация протеста местных жителей против строительства торгового комплекса и дачного посёлка? Какая ерунда! Раздать пощедрее деньжат их вожакам - тут же и разойдутся… Кто ещё? Принципиальный лидер? Не морочь мне голову. Такие давно вымерли. Всё зависит от его возможностей. И на такого найдётся своя цена… Чего ты опять разнылся? Руки опустились? Так, незаменимых нет. Уволю и все дела… Это уже звучит лучше… Вот-вот, уже лучше. Прилагай усилия, умник.

В двери возник неброско одетый человек средних лет с большей печатью интеллекта на лице, чем прочие в комнате. Он резко спросил:

- Где иностранец?

- Вот сидит, Пал Валентиныч. А мы охраняем.

- Я уже унюхал, как вы, уроды, охраняете. Опять по имени-отчеству? Развязать его! Выливай водку тут же в раковину!

- Как скажите, хозяин, - пожал плечами шибзик, - но как бы чего не вышло.

- Разговор исчерпан, - оборвал его умозаключения шеф и направил стопы к Антону. – Прошу извинить нас, молодой человек. Подчинённые мои тупы и малограмотны. Надеюсь, что Вы нас сможете простить. Живо верните ему все вещи! До копейки! – гаркнул он на троицу за столом.