Знамя на пустыре

В рождественские деньки Антон с Николаем выслеживали лосей. Забрались глубоко в совершенно глухую тайгу и вдруг наткнулись на свежий человеческий след. Они не исключали возможность того, что кто-то из их соседей-индейцев охотится здесь, а может быть он потерял направление, нуждается в помощи. Было решено поспешить за человеком, чтобы встретить его. У друзей были лыжи, а у того одинокого охотника – только снегоступы, поэтому через полчаса хода они стали нагонять его. Завидев силуэт человека на полуголом каменистом склоне, они ускорили шаг, но вскоре поняли, что тот старается оторваться от них: он сбросил снегоступы и карабкался по труднопроходимым скалам, выйдя на самый гребень. Николай окликнул его по-английски, затем – на наречии местных индейцев. Тот продолжал торопливо увеличивать расстояние.

- Что-то тут не так, - заметил Охотин. – Может он беглый каторжник какой?

- Бывает, что они бегут на север, чтобы след заметать. Полиция ожидает, что их на юг потянет, вот и хитрят, - ответил Николай. – Бросим это дело. Не хочет видеть нас – его дело. Но пусть убирается подальше от посёлка нашего. Сейчас же, он движется прямо туда. Надо ему путь перерезать, чтоб сменил направление.

Друзья начали обходить скалистый кряж, чтобы не дать незнакомцу продолжать движение во взятом направлении. Увидев, что они обошли кряж простым путём при помощи лыж, человек остановился. Ружья у него не было и походило на то, что он потратил на свой рывок вверх последние силы.

- Эй, там! – крикнул Николай. – Мы не полицейские, а простые охотники. Но туда ходить не надо. Не пустим мы тебя. Или спускайся к нам с миром – тогда вместе пойдём к нам, накормим тебя, обогреем.

Незнакомец застыл, видимо обдумывая предстоящий шаг, а затем начал спускаться, припадая на одну ногу.

- День добрый, - прохрипел он сипло, подойдя метров на десять.

Это был белый человек незначительного телосложения и неопределённого возраста, но, пожалуй, не больше сорока-сорока пяти, с опалённым солнцем, обветренным лицом, поросший бородой с редкой проседью. Лицо его было круглым и слегка веснушчатым, а кустистые брови торчали в разные стороны. Речь его звучала не совсем по-американски, но скорее с мягким британским выговором. В глубоко запавших светлых глазах его таилась волчья затравленность. Одежда его не соответствовала морозам этих широт и создавалось впечатление, что он бежал из дома, натянув на себя всё, что было под рукой, многочисленными слоями. Но всё это не заменяло основательного толстого тулупа. Так мог бы облачиться альпинист, в погоне за лёгкостью одежды без излишне толстых и длинных, прикрывающих ноги до колен, вещей.

- Зачем за мной гонитесь, коль охотники? На сохатого я не похож. Рогов никогда не имел, - напряжённо улыбнулся он, показав отсутствие верхнего резца.

- Нам кажется, что Вы промёрзли и голодны. Без ружья, или большого рюкзака с провизией в тайге невесело, - сказал Антон.

- Есть такое, что греха таить, - с поникшим видом ответил незнакомец.

- Далеко путь держишь? – спросил Николай.

- От самого Сьюварда, - прохрипел незнакомец.

- Как? Он же дальше Анкориджа? – подивился Шеломенцов.

- Тем не менее. Не первый месяц бреду…

- Пошли к нам. Согреешься, поешь, - продолжал Николай.

- Спасибо, - ответил странный человек, протянув руку. – Шон О’Каллахэн, - представился он, снимая грязную рукавицу. Было заметно, что рук он давно не мыл.

- Ник.

- Энтони, - протянули руки друзья, всматриваясь в глаза странного бродяги.

Они прошли рядом пару миль, но вскоре Шон начал заметно отставать. Вдалеке зазвучал протяжный вой.

- Ежели тундровый волк забрёл, так надо ноги уносить: такого с одного выстрела не всегда завалишь. Читал я, что они до восьмидесяти килограмм бывают. А в холке – сто пять сантиметров, - сказал Антон.

- Ничего. У вас же у обоих ружья, - заметил Шон.

- Не успеем так засветло, - сказал Николай Шону. – Надо тебя разгрузить немного. Давай мешок.

- Да… он не тяжёлый, - сипло протянул тот. – Просто желудок мой второй день пуст. Сил нет больше. На подъёме к кряжу и выдохся, от вас удирая…

- Садимся, - выпалил Николай, развязывая свой заплечный мешок и извлекая из него кусок солёного сала. – Без этого Шон не дойдёт. Точнее – совсем дойдёт…

О’Каллахэн жадно проглотил кусок сала, а Антон налил ему стакан крепкого сладкого чая из лёгкого термоса. После этого, их новый спутник приложил все усилия, чтобы не отставать и в сумерки они вошли в деревню.

Касьян Кирьянович налил непрошенному гостю из лекарственных запасов чистого спирта. Члены общины алкоголь употребляли только в особых лечебных целях, не иначе. Даже на праздник на их столах не было ничего крепче кваса. Только тут все заметили, что гость обладает огненно-рыжими волосами, хотя и наполовину седыми. Шон был истощён до крайности и быстро захмелел. Язык его развязался:

- Да, так и прозвали меня ещё в школе – Рыжик…

- Индейцы бы назвали тебя Огненная голова, - улыбнулся Николай. – Поживёшь с нами, зайдут к нам соседи и… привяжется к тебе новое прозвище. Вот увидишь.

- Англичане глушат вермут с сельтерской, закусывая булкой, - с важным видом сказал Шон. – Мы же, ирландцы всегда предпочтём виски пиву и прочей бурде. Крепкое пойло придаёт силу, очищая организм. Мы, ирландцы, знаем, что к чему получше англичан, которые возвращались к язычеству, забывая руку павшего Рима, когда мы становились навсегда христианами, при этом, наша Церковь была в тёмные века независимой от Папства113. Так-то…

- Так, в самом деле, от побережья на север так и шёл пешком? – не уставал удивляться Николай, глядя на говорливого весноватого малого.

- Не совсем. Вначале, где народу много, в автобусах затерялся. Но, уже после Палмера, переплыл Суситну – лето было, ну и пёхом прямиком через тайгу в обход массива Денали. Летом оно и ничего впроголодь было. Юкон уже по льду переходил и хребет Рэй немного западнее обошёл.

- А цель забега какая? – несколько наивно спросил Антон.

- Ощутить свободу. Может быть, в последний раз, - горько усмехнулся Шон.

- А как без ружья-то? Только рыбу ловил? – спросил Николай.

- Удочку у одного лоха и, в самом деле, умыкнул ещё под Анкориджем. Ловил иной раз. В конце лета на грибах и ягодах жировал, а с первым снегом туго стало. Но посёлки иной раз встречаются... Где добрые люди бывали – подкармливали, а где нет – кормился сам…

- Отнимал у них? – прямо спросил Шеломенцов.

- А хоть бы и так, - взгляд Шона изменился, стал замкнутым и неприязненным.

- Оно и грех, конечно, но и голодного путника понять можно, - поправился Николай.

- А фараонов, если бы они там водились, своими бы руками и порешил, - зло выпалил Шон, сделав непроизвольный резкий жест. – Моя семья из городских низов, а там во все времена нравы суровые были. Сам рос я уличным драчуном.

- Мы их тоже не любим, - примиряюще заметил Николай. – Приходили сюда как-то, выспрашивали всё…

- Я человек опасный. Разыскивают меня. Лучше, наверное, вас, людей душевных, не подставлять, да убраться подобру-поздорову.

- И думать брось! ИЗ ОБЩИНЫ НАШЕЙ ВЫДАЧИ НЕТ! – возмутился Николай. – Покуда не окрепнешь, в тайгу зимой никак нельзя!

Отец его всё время молчал, поскольку его английский был гораздо слабее, чем у сына, но тут и он вставил пару негодующих междометий, мол, обижаешь нас.

- Исправительный центр Спринг-Крик… пять тысяч заключённых и большинство – строгого режима. Пенитенциарное заведение сие возведено в 1988 году под городом Сьювардом – краса и гордость всей Аляски. Вы лучше подумайте, а не опасно ли такого беглеца в своём доме держать? – усмехнулся Шон, опустошая вторую стопку.

- А как удалось бежать, можно спросить? – любопытствовал Антон.

- Как все бегут, так и бежал. Воспользовался удобным моментом. Чудом, можно сказать. По канализации меня спустили.

- А за что повязали? – прищурился Николай.

- Как бы это понятнее… за то, что я – ирландец…

- Так, оно заметно по имени. И что? Конфликт в Ольстере давно исчерпал себя, а на Аляске-то что? – подивился Антон.

- Тем, кто желает полную и истинную свободу всей стране Эйре114 спокойной жизни не будет не только в пределах Британских островов, но и на всём белом свете. Предки мои давно в Америке. Они, ещё будучи в Фенианском братстве115, англичанам досаждали. А истинно помочь свободе ирландцев в наше время может только террорист. Мы тут, с друзьями, группу сколотили, хотели было Северной Ирландии помочь… Выдали нас…

- Сволочь, кто выдал, - неожиданно резко сказал Николай.

- Вот и я так думаю. Ну и порешил того предателя. И попался. Пару лет отсидел. А народ в той тюряге ой какой лютый… С самого начала мечтал о побеге. Но таёжного опыта не имел раньше. Не знаю, как с зимы живым остался. Палатки нет - не поспишь даже – всю ночь надо костёр поддерживать. Иначе – конец. Засыпать нельзя крепко – не проснёшься. Если позволите, пошёл бы я по-человечески поспать…

- Конечно, постелю сейчас, - сочувственно ответил Николай.

Так прошла долгая северная зима с морозами порой ниже тридцати по Цельсию, тогда как во время приезда, в июле, жара доходила до тридцати пяти116. Шон постепенно окреп и сошёлся с приютившими его людьми. Даже нередко пел, томящие душу, древние песни на отмирающем кельтском наречии.

- Русские ирландцам не друзья, но и не враги, а британцы остаются врагами, - приговаривал он иногда, оценивая буквально всё и вся в плане пользы, или вреда для ирландца и священного Эриннаха.

- Англичане и русским были и будут врагами, как и янки, - отвечал Антон.

Когда Антон и Николай остались одни, Шеломенцов заметил, что «такой вот беглый каторжник» ему милее, чем полицейский, или даже работник Департамента дикой природы Соединённых Штатов.

- Да они, рейнджеры эти – те же копы, - неприязненно продолжил Николай. – При них всегда револьверы, наручники, дубинки – чем не фараоны?

В ту ночь Антону привиделась бесконечная заснеженная равнина с уныло бредущим по ней одиноким, старым слоном. И был то, что самое поразительное, не «утеплённый» мамонт вовсе, но обычный современный ушастый, сильно озябший, африканский слон. В глазах животного сквозит боль от полуобмороженных ног, обречённость и тоска. Снег рыхлый и сухой, несчастное животное глубоко проваливается и силы его иссякают. Наутро Антон с убийственной отчётливостью вспомнил свой сон. Слона того было всё ещё жалко, как и тогда, во сне.

Долгие месяцы постигал Антон таёжную жизнь под руководством молодого, но уже матёрого в лесной премудрости друга. «Вот это жизнь! Когда упоминаешь в разговорах не названия улиц, а рек, ущелий, перевалов» – думал Охотин, оставаясь наедине с собой. За зиму Антон обрёл опыт настоящего траппера: теперь он мог сам ставить ловушки на пушного зверя, или выслеживать его по снегу. Николай ворчал: «Нонешние бабы всякую дрянь носят, недорысков117 каких-то, что из synthetic, лишь бы добротный мех у нас не покупать». С первой оттепелью Антон собрался домой, тепло распрощавшись с Шеломенцовыми, несколькими соседями, а также и с Шоном. Отец Николая всучил Антону в дорогу мешочек с жирными налитушками. Когда Охотин уехал, О’Каллахэн всё ещё оставался в общине.

В самом конце апреля 1999 года Антон оказался в Ванкувере, где выяснял свои перспективы по дальнейшей работе. Оттуда он позвонил родным на ферму, а также связался по электронной почте с братом, который давно вернулся из гренландской экспедиции. Прежде всего, Антон извинился в том, что грозился приехать до осени, но остался в общине на всю зиму. В оправдание своё Антон привёл свою мысль о том, что ему следовало прочувствовать жизнь в общине старообрядцев в плане задумок их с братом переселиться в более уединённые места. Глеб ответил, что понимает его этнографический интерес и нисколько не обижается. На ферму Антон направился иным, не кратчайшим путём: захотелось вспомнить заповедник Уэллс Грей с его водопадами, а также пройти в одиночку оттуда до фермы, побыть наедине с собой, собраться с мыслями: ведь с дальнейшей работой ничего не выгорало. Похоже было на то, что карьера его на этом закончилась, не успев начаться. Время было благодатное – разгар весны и до уэллс-грейского избытка кровососов оставалось больше месяца. От Клируотера Антон, за оставшиеся полдня, спокойно миновал ранчо, прошёл вдоль полупустой дороги до самой темноты и разбил лёгкую палатку в ближайших зарослях возле таблички для туристов, предупреждающей о ядовитых гадюках. Белки долго не давали ему уснуть, неугомонно издавая птичьи звуки. Следующую ночь он провёл в кемпинге на слиянии Клируотер с Мёртл, где развязанная, подвыпившая бабёнка собирала мзду за постой. Оттуда начинался дикий, долгий и милый сердцу участок пути до перевала и вниз к родной ферме.

Через полмесяца Антон с Глебом встретились, как и договаривались, на родной ферме, правда, на полгода позже.

- Если ты подумываешь о той общине на Аляске, брат, то, увы, старообрядцы слишком другие люди… После столь долгого срока пребывания в общине вывод делаю неутешительный: вряд ли нам будет уютно среди старообрядцев… - печально говорил Антон. - Прекрасные люди, чистые, но, если ты не их вероисповедания – останешься там чужаком. Никониан в свой молельный дом не допустят.

- Забудем про их общину, брат. Есть у тебя другие места на примете? В той же канадской тайге, скажем? – спросил Глеб. - Ты её получше меня знаешь. Помнишь, к примеру, о романтичном ущелье реки Наханни по рассказам деда? Это уже вернее Аляски, которая принадлежит американцам – извечным противникам России. Как бы нам, памятуя тот разговор о робинзонаде, подыскать спокойное место поближе? Уединится от суеты, пусть даже временно? Припоминаю, что в детстве мы читали в одном из романов Кервуда о изолированном поселении где-то за Наханни.

- В Саут-Наханни теперь вряд ли уединишься. Ведь там учреждён национальный парк, значит и заповедная администрация имеется… Не обязательно туда, хотя и великолепное, должно быть, ущелье. Но и очень труднопроходимое… Есть там ещё места укромные, как например – среднее течение той же Наханни, что ниже знаменитого большого водопада, куда теперь забираются туристы через перевал, так как проходить теснины слишком рискованно. Трудновато туристам добраться до Серпантайн Ривер. Но и самое верхнее течение очень дикое. Не исключаю, как один из вариантов. На севере этой страны всё ещё хватает уединённых мест. Конечно, нам надо выбирать места гористые, где комаров меньше.

- А если довольствоваться плоской тундрой с гнусом, то дичей Киватина земель, вне ледников, не сыскать. На двадцать пять тысяч квадратных километров там обитает до десяти человек оленьих эскимосов. Там единственными возвышенностями служат наносы древних русел палео-рек, которые, после исчезновения ледника, лет, эдак, тысяч десять назад, стали самыми высокими и сухими местами, словно барханы.

- Но, Глеб, как же твоя работа, карьера?

- Ты знаешь, брат, мне опротивели начинающиеся политические спекуляции на науке, на глобальном изменении климата. Уже доходит до того, что просто заставляют подтасовывать данные! На сей раз выразил свой протест, в ходе обработки данных последней экспедиции и рассорился с начальством. Готов бросить свою работу задолго до пенсии. Благо, скопил кой-какие деньжата.

- Ещё скорее, такое глухое место найдётся в горной части Южной Америке, где нет столь бдительных лесничих и полиции, - задумался Антон.

- Хорошо, если ты сейчас не можешь предложить ничего конкретного, то слушай мои соображения на этот счёт: по крупицам долго собирал, - взволновано заговорил Глеб. – Есть в и тропиках райские места, где достаточно высоко и прохладно, красиво и спокойно. Но вопрос в том, что жизнь меняется слишком стремительно и там, где недавно ещё, казалось бы, ты мог жить полуробинзоном, вырубается последнее дерево и прокладывается шоссе… Например – Северный Таиланд. Туда, во времена поздних хиппи, стали стекаться любители свободы и тишины. Особенно много там немцев – до тридцати тысяч их там живёт. Устали от европейской суеты. Но не уверен, что и нам бы там хватило места. Скорее всего, туда мы опоздали. Те края, куда ехали первые хиппи – в Долину Катманду и Манали, что на севере Индии, или на озеро в Гватемале, сегодня уже перенаселённые и загрязнённые места… Теперь новых гуру оголтелая европейская молодёжь ищет в Гоа, Гокарне, или Дарамсале - под боком у Далай ламы. Но это пыльные города… Есть ещё надежда и на Лаос, но сведений моих по нему явно недостаточно. В соседней Бирме, Мьянме то бишь, на севере, очень дикие и красивые горы, но политическая обстановка в стране оставляет желать много лучшего. Остальные страны Индокитая слишком перенаселены. Может быть Непал? Но там всё густо заселено ниже безлесой зоны… Но не Тибет, ибо не знаешь, чего ожидать от китайцев. В Индонезии глухих лесов пока хватает. В горах Новой Гвинеи есть места…

- Там и пики более пяти тысяч – леднички есть, - улыбнулся Антон.

- Под вершиной Ириан-Джайя, которая теперь более известна как Картенсз, природа навсегда испорчена американским золотодобывающим концерном… И до Новой Гвинеи добрались… Но на острове очень много и вовсе белых пятен. Сведений по нему не хватает. Австралия слишком открыта - плоская, пустынная… В Африке демографическая тенденция не оставляет особых надежд… Остаётся, в самом деле, Латинская Америка. Меня особенно привлекает прохладная, малонаселённая, спокойная Патагония. Туда много немцев уехало и продолжают ехать. Баптистов целые колонии… Но и в Чилийских горах, что севернее Патагонии, есть медные карьеры местных воротил, всё из которых уходит за рубеж и в их карманы, а рабочие только болезни наживают за нищенскую заработную плату. А канадские инженеры портят нефтью воду в Эквадоре и Перу, прокладывая кое-как трубопроводы, тогда как у себя способны делать это довольно деликатно. Коста-Рика тоже считается райским местом, но не слишком ли там много туристов? Надо бы самим там побывать. Но всё это пока досужие разговоры. Для начала нам надо съездить в Россию и увидеть своими глазами все изменения.

- Вот именно! Удалимся на самые окраины Ойкумены! В Сибири найдётся место пустое. И не достанет нас там никого Ельцин ли, продавшийся Америке, Путин ли, хоть Распутин, или Лилипутин. Правда, температура зимой, кое-где сопоставима с антарктической, - посмеялся Антон.

- Но, если такой деспот, как Ленин воскреснет, то и до сибирской глуши доберётся.

- Не дай Бог. Ведь такие редко рождаются. Правда, в двадцатом веке их хватало…

- Основная наша цель отыскать подобное место в России. И Тоне замуж бы пора. Там проще будет. По пути до той самой глуши… - задумался Глеб.

- Думал я было Николая ей сосватать, но видно не так всё просто со старообрядцами…

- Как бы нам найти гармонию с ними? Ведь мы - не меньшие традиционалисты, чем они. Разве что, не уединились ещё, не отвергли пока, разрушающие всё, современный быт и новую мораль, которые неуклонно стирают историческую память народов.

- Да уж, глобализация: либо весь народ очередной страны, на которую распространяется влияние Запада, дружно надевает кепку с длинным козырьком, напяливает майчонку с мудрым изречением, или глубокомысленным рисунком, кроссовки, пялятся на западные каналы телевидения, для чего в мире усердно распространяется знание английского, а банки страны вливаются в общую систему, подконтрольную Америке, - вскинул брови Антон, - либо стране грозит очередная гуманитарная бомбардировка.

- И чтобы свой язык забыли там со временем… Почти весь мир уже бегает в американских маечках, зная пару слов по-английски. Больше и не обязательно – хватит для понимания примитивной рекламы и, вымывающего остатки мозгов, потока дешёвых фильмов. Как бороться с нахрапистым, разнузданным валом американского образа жизни?

- А выбор для малых народов земель отдалённых жесток: либо они продолжают блюсти традиции отцов, в отрыве от влияния Запада - меньше загаживать местность вокруг своей деревни пластиковыми бутылками и пакетиками от чипсов, жить патриархальным, но тяжким трудом, бедно, но не беднее городских низов грязных мегаполисов развивающихся стран, либо они расслабляются с бутылкой пойла за телевизором и медленно деградируют.

- Такие народы сохранились к новому столетию или в очень отдалённых местностях среди дикой природы, или в странах-изолятах, таких, как Бутан, или – в странах с сильно противостоящей влиянию запада идеологией, таких, как исламские и Северная Корея. Возможна ли тут золотая середина? Иной путь, достойный, без вопиющей бедности, но и без полного обезличивания народов, особенно таких, как находящиеся на первобытнообщинной стадии, для каковых любой контакт с современной цивилизацией чреват либо вымиранием от простых гриппа с корью, либо неуклонным погружением в бездну пьянства от подспудного чувства собственной несостоятельности в чуждом мире с безжалостно вырубленным лесом - привычной средой обитания, - печально покачал головой Глеб.

- Пока разведаем, съездим в Россию, а там уж и решим окончательно. Может в новой России нам и подобает жить? Но и испанский надо нам пройти по ускоренному курсу. В Венесуэлу и Парагвай, по следам фамильным, давно уже собирались, - сказал Антон.

- Замётано. Я разбираюсь со своей работой – надо кое чего довершить, опубликовать пару статей. Мы оба учим испанский, дочитываем мемуары прадеда и деда, чтобы знать, что делать в Венесуэле и Парагвае. Едем в Россию, как только освободимся. Кстати, испанский может испортить наш с тобой французский.

- Скорее уж тогда мой французский, который здесь, на западе, слабее твоего квебекского. А пока, Глеб, я решил навестить своё любимое место, где провёл столько времени наедине с природой, производя мониторинг. Не так далеко отсюда.

Глеб уехал в Торонто, Антон же – лишь на пару недель в свою сторожку в горах, обещая родителям вернуться к сбору урожая и заготовлению запасов на зиму. Когда Антон добрался до тропы к своему сокровенному месту, его насторожил вид тропы, которая стала заметно более торной. Антон поспешил по ней до самых истоков под водопадом, где находилась сторожка, уже представляя её разгромленной, сожжённой. Разочарование было полным, хотя его домик и уцелел с замком на двери и надписью «Собственность канадской лесной службы». Но невиданные им доселе туристы, побывавшие здесь совсем недавно, вытоптали вокруг всю траву, цветы, так радующие некогда его взор отшельника. Мусора они оставили немного, не как в развивающихся странах, где мусорение для всех дело совершенно естественное, но несколько окурков и обёрток от конфет валялись, втоптанные в землю. Антон подумал, что его вряд ли ещё когда-нибудь потянет к своему водопаду, всё так же равнодушно низвергавшемуся в каменном мешке: место стало слишком доступным…

На земле предков (2000)

Когда я вышел, увидали

Мои глаза, что мир стал нем.

Предметы мира убегали,

Их будто не было совсем.

Н. Гумилёв

И снова сволочь празднует на развалинах социализма свой триумф. Снова сияет рожа торговца; лениво потягивается сутенёр, торгующий девочками-малолетками; потирает руки гадина, вырубившая последний вишнёвый сад...

А. Дугин

Тот чудный гул, идущий от небес, он гласом Божьим нисходил к народу. Призывом к дальней жизни без мирских страстей, и родником, где пьют живую воду…

Знакомый звон, любимый звон, Руси наследие святое…

Евдокия Ростопчина (1811–1858)

Наконец, объявили посадку в городе Москве. Добавили, что там сейчас плюс пять и, местами, осадки. Антон вновь с теплом вспоминал, как родители долго крестили братьев, отправляя их в дальний путь, словно для Глеба эта поездка в столицу была опаснее его скитаний по ледникам. Как отец, чуть ли не со слезами, попросил привезти горсть московской землицы, где когда-то стоял дом генерала Гордея Охотина. Вскоре после своей гренландской экспедиции Глеб младший сказал, что немного приболел и надолго остался на ферме помогать матери с отцом. Как выяснилось позже, он не столько заболел, сколько разругался со своим начальством из-за интриг в ходе экспедиции и пребывал в расстроенных чувствах: дружбу производственные отношения не подразумевают, а отрицают. Глеб уже окончательно решил бросить свою интересную и любимую работу. В самолёте братья договорились, что Глеб станет больше рыться по московским библиотекам в поисках материалов по истории их семьи, Антон же должен проникнуться менталитетом постсоветских россиян, блуждая по улицам Москвы. В их распоряжении был ровно месяц. Получить визу было непросто и недёшево, как, впрочем, и приобрести российский чип для мобильника в аэропорту. Неприветливые физиономии работников таможни произвели на братьев не лучшее впечатление, как и навязчивость раздражённых, конкурирующих таксистов.

Охотины решили воспользоваться электричкой от Домодедово. Они с трудом отыскали свою гостиницу в туркомплексе «Измайлово». По телевизору, висевшему в лобби, галдела реклама о какой-то пирамиде «Эм-эм-эм», а затем некий медиум, с волевым подбородком, стращал миллионы слушателей своими методами лечения через телевизор, мол, и врачи не нужны будут. Братья поспешили в свой номер и постарались хорошо выспаться. Среди ночи кто-то начал шуметь в коридоре. Донёсся многоэтажный мат, которого Охотины в жизни не слышали, зная его лишь в очень ограниченном количестве в виде четырёх основных слов. Больше всего их поразило, что среди, как показалось, четырёх участников перебранки, было два женских голоса, изрыгающих мат, похлеще мужских глоток. Охотины были уже готовы встать, чтобы призвать галдящих к уважению спящих гостей города, но те неожиданно замолкли и разошлись. Окунувшись с утра в старую Москву, братья порадовались бурным реставрационным работам чуть ли у каждого встречного храма.