Знамя на пустыре

- Полностью с Вами согласен, Михаил Евдокимович, - кивнул Глеб и ему поддакнул младший брат.

- А уж как нынешнего русского со всех сторон морочат! Тот же герб царской России взять. Пишут, будто головы орла смотрят на Восток и на Запад. Но головы эти, увенчанные коронами, означают лишь двуединство Церкви и Христианской державы, а третий венец - нисхождение небесного благословения на их симфонию. И никакого иного геральдического прочтения не дано, - сказал Легостаев.

В это время к ним захотел присоединиться и Антип, который сумел откуда-то позвонить Михаилу и спросить, пришли ли те люди.

- Ты заезжай давай, Антип. Чего церемонии разводить? Ты в городе? Ничего покупать не надо. Гости уже проголодались – не тяни! – говорил ему Легостаев.

Через полчаса в квартиру вошёл Антип. Он вежливо поздоровался, но начал жаться в угол – чувствовал себя неловко и был довольно грустным.

- Что с тобой не так, Антипушка? – ласково спросил хозяин квартиры, накрывая на стол, извлекая из холодильника какие-то диковинные блюда.

- Короче, худо дело, - начал Аршинин. – Спалил я их строительную технику: бензином облил и сжёг.

- Какую ещё технику? – подивился Михаил.

- Фирма одна там нелегальные дачи строит за счёт лесной площади… У меня копии карт реестровых есть. С советских времён сохранил. Точно знаю – за счёт заповедного леса желают себе оттяпать! Не хотел я готовые дачи жечь - больше вреда природе было бы. А бульдозер с экскаватором грех было не уничтожить.

- Разрешите пожать Вашу руку, Антип! – с восторгом сказал вдруг Антон, вставая, и брат последовал его примеру.

- Спасибо за поддержку, - смутился Антип. - Вычислили меня менты, похоже. Нельзя в сторожку возвращаться – поймают.

- Живи у меня пока, - покачал головой Михаил. – А там – видно будет. Может в бега тебе податься придётся. Угощайтесь, гости дорогие. С купеческим размахом кормлю вас: ботвинья со льдом, балык прозрачный. В Канаде, поди, такого нет.

- Замечательно, Михаил Евдокимович! – просиял голодный Антон.

- Раков с чёрной икрой и кваса не хватает, - смеялся Легостаев. – Так что потом думаешь делать, Антип? Из столицы бежать?

- Надо подальше уезжать. Накроют здесь рано, или поздно, - кивнул Аршинин. – Люди, знающие, советует мне на Енисей податься. Там, говорят - отдушина России, где по-прежнему живут якобы. От центра не зависят.

- Может оно и разумно, - пожал плечами Михаил. – Человек ты лесной…

- Это очень занятно: НА ЕНИСЕЙ, ГДЕ ВОЛЯ… - задумчиво сказал Глеб.

- Нам надо бы разнюхать о жизни такой там, - добавил Антон.

- Вот и поехали бы со мной, - предложил Антип с надеждой в голосе.

- Увы, у нас срок визы скоро истекает, - покачал головой Глеб.

К балыку хозяин поставил на стол бутылку дешёвой водки и, употребив её гораздо больше гостей, взялся за старую гитару.

- Светлана, она легче всякой басурманской пакости в глотку льётся.

- Что-что? – спросил Глеб.

- «Светланой» называли в середине девятнадцатого века очищенную водку. Вроде того, как теперь зовут её «беленькой и белочкой». Спою-ка я вам, чужеземные гости, русский вариант рок-баллады группы «Энималс» «Дом восходящего солнца». Если в оригинале они поют о жизни парня с нью-орлеанского дна, то наши барды, от горного туризма, предпочли романтизировать песню. Они ничего не оставили от мрачного оригинала и поют о, ходящей по свету легенде о затерянном среди горных льдов, Доме, который ищет некий странник всю свою жизнь. Вам, как гляциологу, Глеб, пою, - и Михаил хрипло затянул. – «По свету ходит легенда о том, что средь седых пирамид, стоит, стоит волшебный дом, у которого солнце встаёт. И если бы я не поверил в то, то жил бы сейчас без забот, но я пошёл искать тот дом, у которого солнце встаёт. Я шёл по горам, покрытым льдом, неделю, месяц, год, но я не нашёл тот волшебный дом, у которого солнце встаёт». Да… было время, и я в турпоходы ходил с рюкзачком. По тайге мотались и у костра пели. А как-то ходил я с рериховцами на Алтай – место их паломничества, так они переиначили песню Манфред-Манн (именно так и говорили в России, писали через дефис) «Си зе морнинг дансер, кроссинг зе скай» (вижу утреннего танцора, пересекающего всё небо) на свой лад, переделав её в культовую. Ассоциируется с полотнами Рериха старшего.

- Найдём ли мы свой Дом восходящего солнца? – тихо спросил Антон более сам себя.

После этого, Легостаев вспомнил песню про «фантом, теряющий высоту» и, наконец, затянул ещё более хрипло, почти, как Высоцкий: «Это Клим Ворошилов даровал нам свободу... Кропи, бани стены прокопчённые кропи-и…»

- Собственно говоря, - заключил Михаил, - уже в зрелые годы, я перестал ценить наших шестидесятников, шушукающихся по кухням. Это в молодости они мне казались героями и хотелось быть одним из них. Уж слишком стали они напоминать мне, изучившему нашу историю, прозападную либеральную интеллигенцию, предавшую Отечество в 1917-м. Немного позже увлёкся я было идеями хиппи – детей цветов, особенно их советским вариантом. Понимаю, что советские хиппи были тоже разные. Жлобов среди них хватало. Помню слова одного такого: «У них наркота, а у нас, за неимением её, с нашим специфическим патриотизмом, и водяра сойдёт. Абы отключиться и все эти морды на плакатах не видать». Спился он быстро. Но и лучшие советские хиппи потом показались мне слишком прозападными, для уважающего себя русского. И с нестяжателями хиппи тоже никак не сравнить. Грех и сравнивать с Нилом Сорским – никак не тянут. У них и десятой доли за душой нет того, что было у, пусть заблуждающихся политически, но подвижников - нестяжателей. Державности должной нестяжателям тоже не хватало, конечно, но зато вера великая имелась. В этом иосифлян они превосходили. Но, слава Богу, Иосиф Волоцкий восторжествовал, и русская государственность возобладала. Стало возможным построить Великую империю. Иначе бы мы не уцелели с такими хищными соседями. Те бы всех отшельников-молитвенников нестяжателей по лесам переловили и пахать на себя вынудили.

Поздно вечером Охотины распрощались и поспешили на метро, пригласив новых друзей к себе в Канаду. Оставалось у братьев до отъезда из России пара последних деньков. Надо было прикупить сувениров, а Антону ещё и непременно встретить ту самую девицу. Они успели сделать и то, к чему стремились весь месяц, но не позволяли себе до наступления «истинного отпуска»: посетили Третьяковку, Пушкинский музей, Бородинскую панораму и Боярские палаты.

- Надеюсь, что Пушкинскому, со временем, вернут его подлинное название, поскольку музей был создан по инициативе Александра Третьего. Пушкин здесь ни при чём, - сказал Глеб.

В самолёте оба брата сидели мрачноватые, полные сумбурных мыслей и чувств. С одной стороны, встреченные люди их ужаснули, с другой – нашлись такие, которых было не сыскать в Канаде. Стала очевидным наивность надежд их родителей, что в обновлённой России произойдёт поворот к самодержавию с идеалами народности и возврата к устоям. Непосредственного материала по истории их семьи найти не удалось ни в одном архиве, но множество интереснейших фактов о событиях Гражданской войны было Глебом собрано, и он знал, что родители будут очень рады и этому. Матримониальные планы Антона, по примеру Николая – поиски лишь русской и православной были пока ещё туманными, и он не хотел о них распространяться. Но молодой человек, невольно, уже воображал себя, припавшим к устам девушки, в которую, как ему казалось, он был уже влюблён. Пока реальным представлялось лишь развить переписку с ней: девица была из крепкой православной семьи строгих нравов. Звали её Софья Благодарёва.

- В моём понимании, - задумчиво проговорил Глеб, нарушив мечты брата, - в России, после тоталитарного режима, наступило время некоей феодальной раздробленности. Похоже, что новый президент пытается бороться с торжеством мафии, но это не удаётся. Слишком уж сильными неофеодальчики по своим уделам стали. Но и чинуши, по-прежнему, у власти и приворовывают повсюду. Не ведаю, как с этим можно бороться без полноты власти. Наверное, президент, если он действительно захочет изменить положение, попытается взять в свои руки войска и милицию. Тогда может что-то и выгорит. Но пока он не более, чем Великий князь из раннего средневековья и царём ему не стать. Да и достоин ли? С тех пор, как большевики перемололи патриотичную часть элиты России, достойных людей среди политиков и не осталось…

- Да… всё не так и там. Наивны мы были… Похоже, что пока только хуже становится, народ продолжает деградировать, - сокрушённо отозвался Антон.

- Похоже, что с Запада копируется всё и, преимущественно, самое худшее, разрушительное. Взять тех же женщин в Москве: каждая вторая девица считает своим долгом курить и сквернословить. Это считается эмансипацией. Я могу понять и даже посочувствовать суфражисткам конца девятнадцатого века, когда был перекос иного плана, но не могу не осуждать более поздние и крайние проявления феминизма в лице Коллонтай и Цеткин. Тем более – мадам Зонтаг, которая заявила, что мужской пол пора элиминировать. Если в России, после перегибов двадцатых, феминизм свёлся к совсем иным проявлениям, чем на Западе, то теперь он нарастает, принимая уродливые формы.

- Есть в России самые разные течения, как и в любой другой большой стране. Встретили мы и ярых традиционалистов, надеюсь, что православное движение крепнет. Но, если мы чаще сталкивались в России с вызывающими неприятие, то же процентное соотношение будет в любой стране мира. В том же Ванкувере, если задуматься над всеми знакомыми людьми – гораздо больше половины дерьма.

- В пику православию развелось немало неоязычников, русских неохиппи и рериховцев, которые стекаются на Алтай на всё лето, - добавил Глеб. - А пока нам надо ЖДАТЬ, присматриваться, попозже съездить и в российскую глубинку. Москва — это ещё не вся Россия. Может быть, в Сибири отыщутся лучшие люди, и мы найдём сведения о других двоюродных прадедах и прабабках. Ведь прадед Аркадий, например, воевал на Восточном фронте. Ты знаешь… меня не покидает чувство, что не нынешняя Россия – моя Родина, а та, давно ушедшая – Великая Империя…

Антон про себя подумал: «Да, ждать и покуда, не найдётся достойная православная спутница жизни. А пока начну я упорную переписку на традиционной бумаге. Письма будут идти долго, но когда-то и такой почты не существовало. Если она заинтересуется мной, то найдёт время на хождение в интернет-кафе, или деньги на подержанный компьютер, то переписка заметно ускорится. Помниться, у Достоевского сказано… кажется, в «Подростке», что нельзя говорить с третьим лицом о своих отношениях к женщине даже самых чистейших. Ведь и с родным братом нельзя, наверное?»

Глеб же утаил от брата о своём случае попытки завести знакомство с москвичкой, поскольку ему было противно вспоминать об этом. Что-то поразило его в облике нордического типа девы с пышной копной светло-русых волос. Но, когда он отважился, впервые в жизни, попытаться познакомиться на улице, она окинула его, изменившимся, каким-то волчьим, взглядом и отшила с употреблением самого виртуозного мата, на который сам Охотин был просто не способен при всём желании. Ещё она добавила, что к ней смеют подходить лишь «выходящие из неподержанных иномарок, а не шваль всякая».

- А помнишь, Глеб, что приписано, уже дрожащей рукой стареющего человека, в дневниках прадеда в год его смерти – сразу после получения Индией независимости?

- Не припоминаю, Антон, - рассеянно отвечал брат.

- Там сказано весьма прозорливо: «Британская империя начинает распадаться и, надеюсь – безвозвратно. Наиболее лакомый и крупный её кусочек только что отпал и это лишь начало. Вражда Англии к России неистребима. Покуда Россия владеет шестой частью земли и огромными природными ресурсами, британцы, теряя заморские территории, всё чаще рассматривают Россию, как собаку на сене. Как бы я не относился к Советской России, это страна моих предков и хранительница их культурного наследия, во всяком случае, с тридцатых годов, после первых пятнадцати лет вакханалии уничтожения народной памяти. С началом последней войны правительство России заслуживает большего признания. Оно уже более национальное. Настораживает, что такие патриоты-ястребы, как Артур Конан Дойл, считают, что Англии необходимо скорее объединиться с Соединёнными Штатами и всеми доминионами в прочный союз англоязычных стран для захвата мира самой передовой нацией, несущей свободу и просвещение всем народам. Ту же мысль проводил Сесил Родс, сидя в Южной Африке, борясь за строительство железной дороги оттуда у Каиру для объединения всего континента под британским владычеством. К счастью, янки пока не прислушиваются к их советам, иначе славянскому миру будет противопоставлена сила неодолимая, жаждущая превратить в колонию Сибирь».

- Именно поэтому нам не место в Западном полушарии. Следует поддерживать свои истоки, землю отцов, их веру. А вспомни, что заявляла Железная Леди всего лет двадцать назад? Было сказано, что Англия не может мириться с фактом, что русские владеют чуть ли не половиной всех мировых ресурсов. Россия должна уступить их странам, знающим как извлекать из них пользу и так далее. Неугасимые зависть и враждебность.

Часть 2. Безумные, ревущие двадцатые годы

Дневник полковника Охотина 1924 года: Глеб Гордеевич в Париже

Теперь, когда поругано имя Государево, когда наглые, жадные, грязные, святотатственные руки роются в дневниках Государя, читают Его интимные, семейные переживания, и наглый хам покровительственно похлопывает Его по плечу… своевременно сказать, чем Он был для тех, кто умирал за Него. Для тех миллионов, что умерли в боях, для тех простых Русских, что … сейчас живут в… истерзанной Родине нашей. Пусть из страшной темени лжи, клеветы и лакейского хихиканья раздастся голос мёртвых и скажет нам правду о том, что такое Россия, её Вера православная и её Богом венчанный Царь.

П. Краснов

Я ненавижу и боюсь науки. Она на долгое время, если не навсегда станет беспощадным врагом человечества. Я предвижу, что она разрушит всю простоту и теплоту жизни, красоту мира, реставрирует варварство под маской цивилизации».

Р. Гиссинг

Антон продолжал поглощать мемуары прадеда, сидя на ферме:

«Как-то случилось мне побывать на приёме у одного бывшего сослуживца, ещё по армии Деникина. Бывший деникинский поручик удивил размахом своего жилья, снимаемого в центре Парижа. Оставшийся в звании поручика, поскольку он никак себя не проявил на фронте, тридцатитрёхлетний Вадим Новгородцев по-прежнему не вызывал симпатий. Но он пригласил меня лично и мне было любопытно повидать его. Мы с женой свернули в переулок, где на стене красовалось большими буквами по-русски: «Одевайтесь в кредит у портного Абрама Родзевича из Петербурга». Потянувший за верёвочку121 консьерж, оказался очень любезен с нами: душою каждого парижского дома был тогда консьерж, а чаще – консьержка. Они охраняли дом, наводили в нём чистоту, принимали почту. Это был, конечно, не особняк, огороженный глухим забором, но и подъезды таких домов с квартирами на ночь запирались изнутри, а консьерж служил как бы и ночным сторожем. Очевидно, что мы оказались в доме для привилегированной публики, что немало удивило меня: откуда у поручика столько денег? Квартира оказалась раз в пять просторнее нашей! Последующие разговоры в ней напомнили мне таковые, канувших в Лету, либеральных салонов Северной Пальмиры. Они очень ярко выражают настроения в разным слоях эмиграции тех лет.

- Но помилуйте, господа, ведь сам Робеспьер сказал, что «Добродетель без террора бессильна», - вальяжно развалившись в кресле, возле окна с накрахмаленными занавесками, рассуждал поручик Новгородцев – усатый синеокий красавчик и сибарит.

Никто не знал откуда у него берутся немалые, по меркам полунищей русской эмиграции, деньги. Потом я понял, что Новгородцев женился эдаким альфонсом, и живёт при богатой англичанке, по непонятным причинам уединившейся в Париже. Со временем, этот беспринципный поручик стал явным англофилом.

- Не имею удовольствие знать Ваше отчество… Но не сомневаюсь, что такое мог заявить лишь этот кровавый маньяк - аналог Ленина из прошлого. Получается, что Вы оправдываете большевиков, сударь? – глаза Ксаверия Павловича Старогородского расширились, академическая бородка клинышком затряслась вместе с челюстью. Бывший опытный крымский винодел и биолог, сорока с небольшим лет отроду, седовласый Старогородский был разночинцем, но в то же время, и убеждённым сторонником самодержавия. Он носил зачем-то весьма нелепую, засаленную вельветовую мадьярку122. Оба они, с Новгородцевым, как я думал, были убеждёнными холостяками, но, очевидно, терпеть не могли друг друга.

- Простите великодушно, но разве я похож на большевика? Что Вы, в самом деле! Я не коим образом не могу сочувствовать левым, – с обиженной миной покачал головой Новгородцев, поправляя, напомаженные бриллиантином светлые волосы с английским пробором. - Оставшиеся там бедные русские, похоже, и вовсе без кюлотов остались – досанкюлотствовали. Го-ло-духа там! А здесь на нашем столе телятина, без раков правда, но - в грибном соусе и, разве что без трюфелей. Нет и фуагра, уж извините. Зато на смену последует угорь по-венгерски с перцем и сметаной с кресс-салатом в кулебяке. Но главное, как всегда: добрейшей души монарха нашего умертвили, как и французы, за века до них - Людовика Х Сварливого. Король сделал предложение крепостным крестьянам получить свободу за выкуп. Хотя верхушке просто нужны были позарез деньги, она фактически ознаменовала идею отмены крепостного права во всей Франции. Такой король был травлен… Доброго Людовика XVI, но не его развратного предшественника. Вот ведь в чём парадокс! Александра Третьего боялись и не пытались свергнуть.

- Как Вы можете сравнивать мудрого патриота народолюбца Александра Миротворца с Людовиком XV?! Стыдно, милостивый государь! Вашими устами гласит вся наша либеральная интеллигенция, ничего в политике не смыслящая, но лезшая в неё! И доигрались! – подпрыгнул на стуле Ксаверий Павлович.

- Право, Вы удивляете даже меня, поручик, - не смог не вставить слово и я.

Ф. смотрела на поручика без слов и дивилась его цинизму, вполне типичному для большинства образованных людей нашего времени.

- Крестьяне и дворяне многого ждали от нового порядка в 1789 году, но быстро в нём разочаровались, - добавил Ксаверий. - Налоговые тяготы пуще прежнего обременили крестьян. Очень напоминает продразвёрстку большевиков, как и декреты Конвента о гражданском устройстве духовенства и последующие гонения священников, не присягнувших конституции. Вандея потерпела поражение, как и Белое движение. Ну, а Нантские утопления, заменившие собой казни на гильотине, которая оказалась недостаточно массовой, очень уж близки к зверствам большевизма с их потоплением барж, набитых людьми. Несогласных с революцией французов усаживали в лодки и пускали на дно посередине реки. При этом казнили, глумясь: беременных женщин, обнажёнными связывали лицом к лицу с дряхлыми стариками, священников - с юными девушками, называя такие расправы республиканскими свадьбами.

- Вы словно зашорены… как бы сказать помягче – в киммерийской тьме пребываете. Вы же русский интеллигент, - покачал головой «передовой» Новгородцев, - как Вы можете сравнивать передовые идеи Французской революции с нашим тёмным бунтом?

- В таком случае, не желаю и считать себя интеллигентом, ибо занимался всю жизнь своим делом, а главное – люблю своё Отечество, - возразил Старогородский.

- Собственно, следовало бы считать век восемнадцатый лишь до 1789 года, а от Революции начинается уже совсем иная эпоха. Так же, как и век девятнадцатый – до, недавно минувшего, 1918 года, когда рухнули почти сразу четыре империи: Турецкая, Русская, Австрийская и Германская... А, так называемая, La Belle epoque123 ушла в небытие с конца 1914-го, - заметил профессор Виктор Витальевич Введенский – гуманист из разночинцев, заметно «поправевший» после хаоса революции.

- Mon cher, «иль ты не видишь, что всё, видимое нами – только отблеск, только тени от незримого очами», - обыгрывая известный стих Соловьёва, с издёвкой отвечал Новгородцев, вздумавший поправить автора этих строк и вставить французский вместо «милый друг», почти игнорируя слова Введенского. - Разумеется нет, Ксаверий Павлович и Глеб Гордеевич! Никакого сочувствия к красной России я иметь не могу, при всём моём к тому желании. Так, к слову, пришлось. «Любите добродетели и бегите прочь от пороков» - призывал тот же добряк Робеспьер.

- Mon cher, то, что Вы заявляете здесь звучит для русского слуха излишне цинично. Никогда не приму равнодушно подобные замечания об Александре Третьем, - заметил, до сих пор молчавший, молодой человек – эдакий, офицерского вида, усач в штатском, из прошлого даже доалександровского.

Я никогда прежде не встречал этого человека и лишь заметил, что взгляд его холодных стальных глаз мог пронизать и смутить любого.

- Очень может быть, что Вы и правы, Георгий Александрович. Оставим эту тему, - ответил Новгородцев.

- Это личность весьма легендарная, Глеб Гордеевич, - шепнул мне на ухо профессор Введенский, завсегдатай подобных эмигрантских сборищ, - Один из немногих, уцелевших в Легионе чести. Говорят, себя не щадил, пуле не кланялся и выжил каким-то чудом. Капитан Георгий Смураго - аристократ и, говорят, был некогда зловещим бретёром. Эдакий реликт пушкинско-лермонтовский эпохи, полный архаичной дворянской спеси. И как только такой экземпляр уцелел в этой мясорубке? Слышал, что он якобы спустил всё состояние отца-помещика из Малороссии на тотализаторе и картёжных играх. Он – некий анахронизм в нынешней, послевоенной Европе. Помяните моё слово: скоро такие вымрут и мир, непременно, обеднеет.

Я заметил, что добрая половина левого уха Смураго была когда-то снесена пулей, оставившей аккуратную выемку, соответствующую револьверу значительного калибра. Были в тот вечер с нами и двое англичан, в силу тех или иных причин владеющих русским. Один из них вдруг спросил Смураго с сильным акцентом, но грамматически почти верно:

- А Вы не задумывались над тем, что русским пора бы уже умерить свои монархические амбиции? Точнее – склоняться к конституционной, то есть – цивилизованной монархии. Согласен, что только при наличии монархии русский народ способен проявить свои силы, поскольку женственная природа славянского племени, неспособного к самостоятельным решениям, требует указания свыше. Я слышал от одного мудрого русского человека, что народ, словно дерево: можно как икону смастерить из него, так дубину.

- Представьте себе, сударь, что не задумывался и не собираюсь этого делать – брать пример с коварной Британии, предавшей нас в трудную минуту, - резко ответил Смураго на безупречном французском. – А икону-то я и видел в народе…

Поскольку я и вовсе призабыл этот язык, моя способная к языкам, и не только, жена после разъяснила мне некоторые обороты. А выучила она этот трудный язык целиком своими силами!

- Вам не кажется, что Вы себе слишком много позволяете, сударь? – вспылил молодой британский офицер, надув свои и без того пухлые, розовые щёки.

- Нисколько, сэр, - перешёл на английский Смураго.

- Мне кажется, что недоразумение между нами не может быть решено разумным путём, - витиевато начал англичанин.

- Понимаю, что у вас, англичан, бокс уж столетие как, по сути, вытеснил дуэль124 и гордые собой, как никто в мире, британские аристократы всё это время норовят набить друг другу морду, подобно деревенским мужланам, или портовым рабочим, но у русских офицеров поединок ещё не вышел из моды, - зловеще усмехнулся в ус Смураго и заметный кадык его заходил ходуном. - Как говорится «мементо мори» - помни о смерти.

Британец изменился в лице и вскочил со стула:

- Я этого так не оставлю!

- Квентин, это никому не нужное безрассудство. Вам уже не двадцать лет, - вдруг строго сказал ему драгунский штаб-ротмистр Александр Ильич Блудов –по-британски щегольски одетый миловидный шатен лет сорока.

- Я к Вашим услугам, лейтенант Монтгомери. Где и когда? – невозмутимо произнёс Георгий Смураго.

- Позвольте, господа, - вмешался второй англичанин – видный, высокий офицер, в летах, переходя на коверканный русский. – Лейтенант Монтгомери, Вы совершенно напрасно вмешались и задели чувствительную сторону русской души. Убедительно прошу вас обоих не доводить до никчёмного кровопролития!

- Внимаю Вашему призыву исключительно из большого уважения к Вашей семье, капитан Кроуфорд, памятуя, что Ваш дядя лорд Эшбрук имеет отношение к моей тётке графине Стэнфорд.

- Я бы, со своей стороны, попросил Вас, Георгий Александрович, пустить этот случай на самотёк и сохранить жизни. Война, итак, отняла их у слишком многих, - добавил профессор Введенский.

- Tiens125… Не буду настаивать, Виктор Витальевич, - загадочно улыбнулся Смураго.

- Господин Монтгомери, - сказал вдруг, примиряющим тоном, Старогородский, - мне кажется, что Вы уверены в том, что самодержавие было совершенно неограниченным. Расскажу Вам один случай. Долгие годы я работал в Крыму и узнал, однажды, что Император захотел приобрести гору Ай Петри, находившуюся рядом с его имением Ливадией. Гора принадлежала одному знатному семейству. В конце концов, стороны договорились о цене, которая была непомерно большой, и владения перешли к новому хозяину. Hо когда Царь решил построить на Ай Петри небольшой особняк, то выяснилось, что сделать это он не вправе: уплаченная им сумма не подразумевала такого использования земли, а бюрократы в России – народ стойкий… Николай Александрович был очень сердит, но здесь оказалось замешано столько влиятельных людей, что Он решил махнуть на всё рукой.