Знамя на пустыре

- Надеюсь, что вы видитесь не в последний раз, - выразительно глядя на сестру, веско произнёс Антон, которого раздражало отношение сестры к другу. В поведении сестры чувствовалось полное отсутствие её интереса к другу, как к мужчине. То, что бедный Николай влюбился, как мальчишка, не оставляло более сомнений, а сестре пора было бы замуж, как уверяли родители – двадцать пять стукнуло.

Когда они остались с сестрой в комнате одни, Антон продолжил:

- Тоня, разве на тебя не произвели впечатление забота и выносливость моего друга?

- Конечно произвели. И я ему очень благодарна. К чему ты это? – взбросила точёные брови вверх Капитолина.

- Но ты, по-моему, обижаешь его…

- Каким образом? С чего ты взял?

- Не обращаешь на него внимания. А ведь он не только сильный и душевный, но и речью обладает такой, что нам бы с тобой у него поучиться! Чего только стоит определение реки: бережистая и береговитая!

- Да, всё это так. Какого же рода благосклонности к нему ты ожидаешь?

- Тебе бы пора уже… - Антон замялся.

- Не уподобляйся суровому отцу семейства из прошлого века, пожалуйста. Боюсь, что он закончил от силы среднюю школу по короткой программе для индейцев и с ним может быть скучно. Не люб он мне, уж прости, братец, - по лицу её пробежала тень.

- Да он читает очень охотно серьёзную литературу! Можно подумать, что ты университет закончила. Какая разница: пять, или десять твоих классов захолустной канадской школы?

- Если хочешь, чтобы твои племянники говорили вместо кладбище - кладбИще, но на том вся экзотика и завершалась, то можно выйти за него. Добрая душа у парня…

Капитолина прекрасно знала, что ныне в почёте плоскогрудые девицы с фигурами и узкобёдрого мальчика, как было уже раз ко времени Первой Мировой войны и в двадцатые годы – времена наступали бесполые. Сознавала она и то, что у диковатого Николая был явно здоровый вкус на крепких женщин. Но она не торопилась делать выводы, как и посвящать кого-бы то ни было в свои сокровенные мысли. В комнату вошёл отец.

- Подбросишь нас доджем до большака, пап? -спросил Антон отца.

- Само-собой, сын. А на повороте в сторону Клируотера автобус найдётся.

- Лучшее время наступит, покуда мы доберёмся, оклемаемся там. С середины августа-месяца комар исчезает, - говорил Николай, сидя в самолёте.

После посадки в Анкоридже, друзья направились к автобусной станции. По пути Николай предложил перекусить в кофейной при дешёвом магазине. Они уселись было в уголке с бутербродами и кофе, как в заведение ввалился пьяный парень, который тут же начал пожирать, остающиеся от крупных партий, нестандартные фрукты, лежащие в коробке с призывом: «Пожалуйста возьмите банан, или мандарин для своих малышей!» Пожилая продавщица заметила его странное поведение и сделала парню замечание, мол, он не тянет уже на малыша, на что тот начал изощрённо хамить ей, требуя себе бесплатной пищи:

- Я годами пахал для таких как ты, ведьма старая! Теперь тебе жалко для меня яблочка поганого? Когда ты тут себе задницу грела, я на морозе деревья валил с риском попасть под падающую ветвь и остаться там лежать! Я – заслуженный лесоруб, а ты кто? Сука ты злобная!

- Эй, милейший, полегче там! – крикнул ему Антон.

Несколько молодых парней, работников магазина, попрятались, испуганно выглядывая из-за двери.

- Базарляне… - презрительно бросил в их адрес Николай и замялся, встретив непонимание в глазах Антона, - то бишь люди торговые, они, что с них взять? Мутноумен тот лесоруб и стоит его проучить.

Выражение «базарляне» невольно напомнило Охотину причуды лексики будетлянина Велимира Хлебникова.

- Кто там на меня вякнул? Выходи сюда, паскуда – в рожу дам! – гаркнул в ответ Антону пьяный малый.

Николай встал вместе с Антоном, чтобы направиться выяснять отношения, но Охотин заявил, что сам начал и должен довести до конца. Шеломенцов немного отстал, оставаясь за спиной друга. Дюжий малый презрительно повернулся к Антону спиной и зашагал в сторону сортира. Охотин последовал за ним. Облегчившись, он тут же бросился на Антона, стоявшего у входа в клозет, с кулаками, но получив серию быстрых и грамотных ударов, отлетел в кабинку старого писсуара с позеленевшей от мочевой ржавчины металлической деталью, где и остался сидеть, сильно удивлённый. Охотин вложил в эти удары всю свою злость на Хатчинсонов, их пособников и уничтожителей леса в целом. Кроме того, он был рад продемонстрировать своему более крепкому другу, что и он кое на что способен. Продавщица сдержанно поблагодарила Охотина и застыла в нерешительности: звонить ли в полицию? Друзья закупили побольше круп и муки, которых не было возможности найти ближе, чем в десяти часах пешего пути от русской общины. Расстались с той дамой в полном мире и согласии. Ошарашенный лесоруб куда-то смылся.

Друзья спокойно доели свои бутерброды и направились к автобусу до Фэрбанкса. По пути Николай сказал, что к юго-востоку лежат ещё несколько сёл – Никольское и другие, где живут старообрядцы, или почти таковые, но, мол, не те они стали: «Наши старики к ним ездили, так они там и язык свой забывают, и ти-ви, телевизоры, то бишь, у них у всех. Так и до греха недолго. К ним из Бразилии свои приехали, поселились там. Русских много, а толку: скоро веру утратят. Глядишь, и каинова печать на тех сёлах проявится». Потом Шеломенцов указал перстом на едва виднеющуюся вдали белую гору и сказал, что то - сам Мак-Кинли, или Денали – крупнейший пик континента, и Охотин выразил свой полнейший восторг. Увы, вершина горы была укутана облаками. Оттуда им предстояло пересесть до моста через реку Рэй и, вдоль неё, по тропам идти до подножья хребта Рэй. Антон впервые оказался так далеко на севере – за шестьдесят пятой параллелью и это очень даже окрыляло его, возбуждало романтические чувства: они пересекли реку Юкон оказались уже севернее Клондайка, на притоке Юкона! От этого небольшого хребта чуть выше двух тысяч метров, к северо-западу, не было уже ни единой дороги, а лишь чудовищные пространства тайги и лесотундры, переходящей в бесплодные земли84! До северного полярного круга оставалось каких-то шестьдесят-семьдесят миль! А за бассейном большого притока Койюкука простирался совершенно малохоженый хребет Эндикотт, относящийся к горной системе Брукс, где лежал огромный дикий национальный парк Ворота в Арктику и меньший – Долина Кобук, сливающиеся с бескрайним резерватом Ноатак в единый охраняемый массив85. Единственная дорога, пробитая к северу, проходила намного восточнее. Созерцание горной тайги за окном, вместе с картой в руках, вызывали у Антона Охотина подлинный восторг души. От, возникшего на горизонте, хребта Рэй, до верховий Койюкука на карте был обозначен заповедник Канути, который подразумевал охрану определённых видов животных. Община Николая располагаясь на границе этого заповедника, в самом сердце Аляски, и в радиусе примерно четырёхсот миль к северо-востоку от неё не было ни-че-го! Ни единого, сколько-нибудь приметного на карте населённого пункта! Край полный гризли86, волков, лосей и лососей! Горы были невысоки и не имели ледников, но зато гораздо дичей самых крупных и красивых, привлекательных для восходителей. Друзья едва успели отойти подальше от дороги, и разбили бивак в наступающей темноте. В разгар северного лета это означало, что наступила уже середина ночи. В столь поздний час и комары успокоились. На следующий день им предстоял очень долгий переход вдоль реки Рэй. Если они выйдут с рассветом, который наступит уже через каких-то пару часов, то успеют до наступления недолгой темноты. Только в пору белых ночей и можно было уложиться за световой день до Русского посёлка, который не существовал, слава Богу, на картах. Раньше он стоял ближе к дороге, пока её не было. Теперь там оставалось лишь «местище», как выразился Николай – еле заметные развалины мшенных – оконопаченных мхом, изб. Впрочем, совсем рядом здесь остался жить один из русских, желающий остаток жизни замаливать грехи в отшелье, ставший молчальником.

Усталые, не выспавшиеся, они ввалились в отчий дом Николая в наступившие трепетные сумерки белой ночи. Первой приветствовала их верная лайка Николая, сурово покосившаяся на, незнакомого ей, Охотина. Хозяин представил ей гостя, и пёс завилял пушистым хвостом. Из избяного полумрака выглянул заспанный отец. Он двуперстно перекрестил сына и, прищурившись, поглядел на гостя. Николай познакомил Касьяна Кирьяновича с Антоном. Пожилой, коренастый бородач, невольно наводящий на мысли об уральских казаках, высказал предположение, что они голодны, но друзья убедили его, что им важнее всего сначала поспать, а там уж и разговеться. В красном углу избы висел старинный почерневший образ Николая Угодника, который невольно привлёк внимание Охотина.

- Шестнадцатый век, - с важным видом заметил Николай, проследив за взглядом гостя. – Инородцы издавна звали поморов даниловского согласия николаистами за то, что на каждом судёнышке у них образа святого Николы были.

Утром Антон с интересом разглядывал россыпь кособоких избушек, ютившихся по пологому склону. Видимо они были плохо заметны с воздуха, поскольку повсюду росли довольно высокие пихты и ели. Николай рассказал о числе семей их общины, а также выложил цифирь о численности детей и стариков, то есть – неработающих едоков, а также - охотников и рыболовов. Всего набиралось почти семьдесят человек. Среди изб сновали коренастые бородачи, пробегали дети, но также прошли и несколько молодых скво – вполне ярко выраженные индианки. Мать Николая была уже на том свете, и отец сам накрыл на стол, позвав друзей на пирог с блинцами87, да квас ячной.

- Ох, и медовит же напиток сей! Да и духовит! – смаковал архаизмы гость в угоду хозяевам, как ему казалось, а также, подбадривая этим самого себя.

- Да квас и, в самом деле, мёдом приправлен, - спокойно заметил отец.

Антон понял, что для них слово «медовитый» имеет не какой-то смутно-приятный архаичный оттенок, но здесь - вполне конкретный термин быта общины.

- Ты, сынок, стало быть, не в благоверии88. Жалко оно, - молвил вдруг Касьян Кирьянович, глядя на Антона. Охотин понял, что это его назвали ласково «сынком», но подчеркнули, в мягкой форме, что он – табашник, никонианин, не придерживается древлеправославия.

- Да, так оно и есть, - смущённо пожал плечами Антон.

- И то оно хорошо, што православный, - примиряюще продолжил отец. – В городах их богостудных повсюду ныне бесобояние – блудинища89, да и только. Блудодеи и государством правят. Да и в Расее нынешней оно не лучше. Потому своего воспитали мы в древлем благочестии. И сподоби Господь его в нём пребывать крепко.

- Так оно и есть, дедко. Не волнуйся, не отступлюсь, - вставил его сын, употребив северное словцо, заменяющее иной раз «отца», а не только «деда».

Антон пребывал в полном восторге от языка отца Николая, превзошедшего своего отпрыска.

- Всё верно говорите о городах, Касьян Кирьянович. У них там совсем иные новые идеалы и Бога они позабыли, - кивал Охотин, жуя пирог, и выдал собственного производства анекдот. - Что общего между евреем и покойником на современном Западе? О них говорить можно или хорошо, или ничего. Теперь то же распространяется и на геев, мужеложцев то бишь.

- Слава тебе, Господи, давно там не бывал и боле уж не хочу в век свой оставшийся, туда выбираться, - продолжил отец, размашисто двуперстно перекрестившись. – Ничего там нет, окромя гнилословия, бабьих глаз лубяных. Молодёжь кубарит да щурует токмо, словно немаканые90 все оне там.

- Отец зрятину91 не скажет, - вставил Николай.

Далеко не все его словца были доступны пониманию Антона, но они вызывали у него полное восхищение. Охотин заметил, что анекдот его не вызвал явной реакции и сообразил, что понятие «еврей» отсутствует в сознании человека из глубин Аляски. Николай же напрягся и вдруг вспомнил, что у Гоголя, тома которого завалялись в имуществе их общины, брошенные начальством колонии, он вычитал об этом племени, называемом чаще «жидами».

- Олипа не прикупил мне, сын? – спросил вдруг Шеломенцов старший Николая.

- Ой, забыл, батя, прости уж.

- Так-то вот… Старика не потешил. Ну да ладно, покуда немного осталось, - продолжил отец и, взглянув на гостя, пояснил. – Иконы писать для посёлка нашего я, на старости лет, стал. Олип для образов и мази мастительные из мастики делаю. Где-то в городах Америки южных хучь бы и древлеправославные иконы отыскать можно было бы, а тут у нас, сам понимаш – не найдёшь. Олип же, он для всякой доски требуется – защитит яё. Так-то можно писать и в тайге… А кисти знатные у меня есть – беличьи, - с этими словами старик извлёк из кожаной лядунки очень тонкую нежную кисточку и с гордостью показал её гостю.

В это время издалека донёсся раскатистый выстрел, эхом принесённый с гор.

- Судя по шуму - старенький триста третий карабин. Сосед со своим тумаком92 балует, - заметил Николай. – Надо будет нам к Сидору сходить на днях. Они живут в полдня пути от нас. Вот он подивится, увидав Антона!

- Конечно, сходим, Николай, - просиял Охотин.

- Сидор до сих пор может за пару вёрст ворону на дереве разглядеть, а мне трудно стало. Как быть с промыслом нашим? – Николай вздохнул.

- Или уж острый глаз, или книги и знания, Николай, - веско заметил Антон.

- Заброска на промысел начнётся уж скоро, сын. Не увлекайся шибко походами с Сидором твоим, - назидательным тоном молвил старик.

- Не опасайся, отец. Не из забывчивых я, - откликнулся Николай. – Да только мягкую рухлядь, как и рыбий зуб93у эскимосов, покупать нынче дёшево стали…

Через день друзья направились в посёлок индейцев-промысловиков. Сидор встретил Охотина очень приветливо и сразу же усадил к очагу в своей нехитрой избушке. Молодая жена его стала прислуживать мужчинам. Антон ощущал себя чуть ли не героем Фенимора Купера, или Джеймса Шульца. Сидор хвастался, что недавно ходил на шатуна-мистайю94 и одолел его. Перекусив сохатиной, все трое прихватили с собой пару мальчишек, и пошли бить рыбу острогой в затоне притока реки Рэй. Вода там была кристально прозрачной и на глубине метров семи просматривались валуны дна, выше которых извивались тёмные линии, которые оказались спинами рыб. Антон внимательно посмотрел, как индейцы орудуют длинной острогой в два зубца с петлёй для руки, но сколько сам ни пытался, ни разу не вонзил оружие в рыб. К счастью, даже не поранил их. Николай воздержался от охоты, а Сидор нанизал на тонкую палку сквозь жабры пять крупных гольцов. Каждый из четырёх мальчиков поймал по одной рыбе. «Приятно видеть этих гордых достойных сынов леса. Да… электричества на реке Рэй нет… Уровень жизни и ум людей вещи никак не связанные, - подумал Антон. – Процент умных одинаково мал, как среди общества потребителей в «цивилизованном» мире, так и в полупервобытных сообществах. Разница между нами, в основном в том, что мы почитаем златого тельца и стараемся из всего поиметь выгоду, а они почитают святынями скалы, особенные деревья, источники. Может быть американские и сибирские первопроходцы и испытывали должный трепет пред могуществом природы, но за их спиной двигались дельцы, подобные тому же Хатчинсону, не оставившему на целом острове Ванкувер лесных великанов». Несколько портило картину то, что у всех индейцев на ногах были поношенные спортивные туфли. Николай поймал сожалеющий взгляд друга и заметил, что зимой «кроссовки» они не носят, а только своего рода валенки – зимние мокасины. Слух Охотина резануло слово «кроссовки» в устах этого диковинного человека. После долгого общения с Николаем, Антон стал замечать, что столь особенный и уникально-архаичный русский его нового друга начал неуклонно портиться от общения с Охотиными. Увы, Николай схватывал всё на лету, обладая недюженной памятью.

Когда, через два дня, Антон с Николаем возвращались в общину, Шеломенцов рассказывал, что в их краях им повезло с индейцами – они не испорчены огненной водой. Завидев свой дом, Николай произнёс, как бы извиняясь за внешний вид отчего дома:

- Домовище наше, хоть и бильдяга95, но крепок оченно – полвека ему точно есть. А заплоты у нас городить не принято. Заборы то бишь.

- Так, к чему здесь украшательством заниматься? Жизнь в тайге сурова, - отозвался Антон.

- Заходите, сыту96 вот попейте с дорожки, - встречал их отец.

По пути, в отцовском углу, при лучине, Антон разглядел давно начатый образ, который старик раскрашивал по краю багрецом.

- Брынца97, тобою привезённого, передал я немного соседушке Панхарию Ульянычу, - бросил отец на ходу Николаю. – Закончились евонные запасы.

- Хорошо, тятя.

Антон обратил внимание на усму98, украшенную мехом, напоминающим енота, и спросил друга, так ли это.

- Ага, Антон, генот это, - ответил Николай. – Кто-то из предков из прерий привёз, когда за бизонами они отправлялись. Рассказывал я тебе.

Охотин с трудом вспомнил, что в России узнали о существовании енота по шкуркам из-за океана, которые стали называть «генеттовыми мехами», потому что зверек с полосатым хвостом смахивал на генетту – зверька из виверровых, обитающих в Африке и на юге Европы. Позже возникло слово «генот99». За рыбным ужином Касьян Кирьянович сказал:

- Чего пока ещё даёт с лихвой Господь нам – рыбу. И сиг и хариус крупный ловится.

- А всё же хотел бы я жить в те времена, когда учуги ломались, - заметил в ответ поборник старины и охраны природы, сын его.

Со стороны Антона зависло недоумение по поводу сказанного. Николай уловил это и пояснил:

- По словам наших стариков, прежде так много на Яике-реке рыбы бывало, что от напору оной, учуг ломался, и её прогоняли назад пушечными выстрелами с берега.

- Да… Времена на Руси были… - выдавил из себя Охотин несколько смущённо.

- Трудитесь вы, городские во славу своего кармана и канадского царя, уж прости старика, сынок. А для канадского царька окромя наживы ничего не существует. Заодно, и во благо давнейшего врага России – Англии трудитесь, - заявил вдруг отец.

- Это как на то посмотреть, - прищурился Антон, - Во имя Господа единого тоже трудимся. А на чьей земле оно и не важно. Ведь я природу охраняю.

- Прости, сынок. Не разобрался старик. Ежели так, то оно и хорошо.

- Ещё лет двадцать назад, отец стал замечать, что на ночном небе появлялось всё больше странных движущихся звёзд, но он так и не поверил в то, что это летательные аппараты, - улыбнулся Николай.

- Буде те, звездохват100, над стариком потешаться, - полушутя проворчал Касьян Кирьянович.

Через несколько дней Антон случайно услышал разговор Николая и его отца с каким-то древним старцем, судя по всему – их священником.

– Да, свататься к сестре его хочу, но не могу решиться, - прозвучал голос Николая, и Антон уже не мог подавить искушение продолжать подслушивание.

- Так, никониане же они там… - раздался хриплый голос старца.

- Мож согласится сестрица евонная веру истинную принять? – вставил старик Касьян.

- Ежели она багрянородная, вьюнош, то нечего те и судьбу свою пытать, - говорил священник. – А квёлым не ходи – не поможет.

«То есть - благородного происхождения…» – сообразил Антон.

- Не совсем так, надеюсь, - неуверенно промолвил Николай.

- Коль не городские оне, то и благо. Женобесия грех и то лучше, нежели то, что ныне в городах творится. Беси (бесы) одолели их, не остаётся уж надии (надежды). А женщинов русских нам тут не хватат, но и мужики нужны. А ежели и его самого нашим сосватать? У Ознобишина Фомы дочурка ой, как мила. Алеутов у них в роду мало, – неожиданно предложил старец.

- Свежаки ой, как нужны. Кровушку поддержать-то надобно. Да и отцелепно101 по душе, чую, она мне будет, - говорил Касьян Кирьянович.

- Стало быть, думать надобно, Касьян да Кирьяновиц, - заключил священник, произнося имена на поморский лад. – А зыбки с роговушками102 новы посёлку нужны – оно верно.

Охотину становилось всё более неловко и от того, что он подслушивает, и от самого содержания их беседы. «Но ведь я сам был готов подтолкнуть сестрицу на этот шаг. А правильно ли всё это, сделает ли это её счастливой? Наверное, её счастье превыше моего стремления к сохранению консервативности нашей семьи…» - подумал Антон. Разговор продолжался и Антон не сразу сообразил о чём говорили эти люди. Оказалось, что они погрузились в сопоставление дат по своим рукописным численникам, идущим от дореволюционных церковных календарей со всеми праздниками по юлианскому летоисчислению. Делалось всё это постоянно, чтобы не следовать «американскому, басурманскому численнику», навязываемому государством, в котором им приходилось жить.

- Мужики сетуют, мол, медведь повадился в деревню, - сказал как-то Николай. – Пойдём на днях на него. Иначе беды не оберёшься: детишек может разорвать. Шатун, поди, какой.

- Успенский пост на носу, а уж потом, межговейно103, можно будет и медвежатину отведать, - вставил своё слово отец. – Ничего, мясо в ледник положим. В самую межень104 много скоромного и худо.

Антон уже знал, что под ледником в месте, где никогда не было электричества, подразумевают глубокую яму, достигающую прослойки льда вечной мерзлоты. В глубоком деревенском колодце тоже имеется корочка льда, сохраняющаяся всё лето.

- Н-да… - протянул Николай, глядя на Антона, - а там уж индейское лето начнётся, ну и зима не за горами. Здесь не как у вас там, на юге. Ха! От чего-то я перевёл бабье лето с англицкого.

- Кстати, выражение «индейское лето» изначально пошло от недоверия, сложившегося у белых переселенцев, в отношении индейцев ещё в период колонизации востока США, - заметил Антон. – Индейцы же, с гораздо большим правом должны бы назвать бабье лето белым – white people summer.

- Не поймём с мужиками, где косолапый хоронится? Видели не раз его за околицей, а потом – как в преисподнюю сгинул – нигде не видать, - продолжил Николай.

- По малегу-то и прячется он. Вон какой дрязг-то105 ниже по Рэй-реке, - высказал предположение отец.

- Прочесать надобно по пойме, - сказал сын. – Надо будет основательно снарядиться: в междучасие тут не обернёшься.

На следующее утро четверо общинников и, приглашённый Николаем, Антон, собрались на медвежью охоту. Говорили, что гризли размеров выдающихся и взяли самые крупнокалиберные ружья, которые имелись. Дети на просёлочной дороге играли в бабки, называя их, впрочем, козонками. Тяжёлые крашенные битки, с влитым свинцом, посылаемые ловкой рукой подростка, разили бабки, расставленные в пяти метрах от него. Один из мужиков вдруг пообещал Антону сыграть с ним в рюхи, по возвращению с охоты. Охотин смутился, ибо не знал такой игры. Николай понял заминку и шепнул другу, что это вроде городков.

- Безблазно те говорю, Николай, што видал зверя того близко совсем и, врать не стану – таких огроменных нечасто встречал, - приглушённо говорил дюжий коренастый бородач лет пятидесяти, словно сошедший с иллюстрации книги об уральских казаках.

- Забытлив ты, старый хрыч, стал, - проворчал сосед с большим содержанием индейской крови и чахлой бородкой. – Год-другой назад какого зверя мы на Койюкуке с тобою встречали? Крупней и не бывает.

- Выспрь106 не палите. Его не испугаешь. Токмо по зверю бейте, - весомо произнёс старший бородач.

- Оно могёт и так, но ухо нам востро держать надо и стрелять вовремя. Такого размера медведь успеет до тебя добежать, ежели его в глаз не завалишь, аль хребет тяжёлой пулей не перебьёшь, - продолжил первый казак.

«А народ в наше время не тот уже. Даже здесь, - подумал Антон. – Когда-то на медведя вдвоём с одной рогатиной ходили».

- Вдоль быстрины пойдём дальше. Стало быть, слышно зверя худо будет. Ухо востро не поможет. Надобно глядеть вокруг пошибче, - вставил третий сосед, что был немного моложе и, своим круглым рыхловатым лицом, скорее, напоминал помора, чем казака.

- Ниже одно бучило107 будет. Там тихо. Можно будет остановиться, да перекусить, - добавил Николай.

- Знаю твоё бучило, - сказал казак с изрядной долей индейской крови, - в мартии-месяце108 бродил там по наслуду109, да и спугнул сохатого. Думаю, рыбное там местечко. Не найдём медведя, надо будет пошарить там по дну под камнями.

- Омута ой, как глубоки быват. Смотри как бы нырять не пришлось, - усмехнулся старший казачина. – Да и суводи110 там – поострожней будь.

- Тогда придём в другой раз туда с матицей111, - добавил третий.

- Таким, как ты с маткой112 туда надобно, не то, что с матицей. Неровен час – дедушко водяной попутает - заблудишься, - хмыкнул старший, произнося «о» в конце слова «дедушка», на северный, поморский, лад.

Загадочного гризли не обнаружили они в самой чащобе ни в тот раз, ни ещё через пару дней. Постепенно о нём забыли – не встречал его никто больше. Решили, что не шатун он вовсе и не опасен. Сходили на тот омут порыбачить с сетью и принесли полный мешок отборных сигов и хариусов. Миновал Успенский пост, отведал Антон, впервые в жизни, медвежатинки, а там и первый снег вскоре выпал. Помимо наблюдения за, увлекающим Антона, образом жизни членов общины, были и некоторые моменты, разочаровавшие Охотина. За долгие зимние вечера он не был ни разу приглашён на службу в старообрядческом храме – высокой избе с крестом на заостренной, в виде башенки, кровле. Это мог он принять: не подобает законом. Но отношение людей вокруг к нему оставалось все эти месяцы настороженно-прохладным. Постепенно Антон понял, что жить бы с ними он не смог бы. Кроме Николая и его добродушного старика-отца, лишь пара соседей останавливалась перекинутся с ним парой слов, при встрече. Прочие же, тем более – женщины, лишь кивали, бурча под нос что-то вроде приветствия.