Знамя на пустыре

Было решено восстановить Алексеевский пехотный и артиллерийский дивизионы, проводились учения, парады, офицерские военно-штабные игры, действовали военно-полевые суды, решениями которых сорок офицеров были разжалованы в рядовые. Был расстрелян русский солдат, убивший и ограбивший греческого врача. Бесчинства разгулявшихся офицеров было умерено арестами и разжалованиями. В день Святой Татьяны был дан парад, к который хотели провести на Крещение, но тогда помешали сильные дожди, превратившие глину в кашу. И русский армейский дух восторжествовал в тот ясный день под расчехлёнными знамёнами императорских времён! От старых полотнищ веяло славой предков! Оркестр играл «Коль славен». Но, главное, что Кутепов сумел наладить повседневный труд военных: из соломы были сплетены грибки для дневальных, навесы для знамён. Появилась даже цветочная клумба с солнечными часами, нехитрые полковые церкви с крестами из жести и алтарными дверями из досок от ящиков и мешковины.

Огромную роль в усмирении разгула и поднятии духа сыграли проповеди архимандрита Антония. Богослужебные книги и иконы писались тут же своими умельцами. А когда пел молитвы лучший в корпусе хор Корниловского ударного полка, регентом которого был капитан Симеон Дмитриевич Игнатьев, наши глаза наполнялись слезами. В каждом полку открывались небольшие храмы походного типа и организовывались церковные хоры. Наш корпус сумел выжить в крайне разлагающих, делающих людей чуждыми друг другу, условиях. Но ведь в Голом поле находилась отборная молодёжь Российской империи: половина – кадровые офицеры, прочие, в большинстве своём - солдаты из русских интеллигентов, студентов лояльных к самодержавию, или осознавших свои левацкие заблуждения. Наверное, потому и не было сильного озлобления, разладов. Тогда казалось, что в Галлиполи происходит зарождение некоего русского военного ордена. Многих тогда тянуло к сильному, почти религиозному, абсолютному идеалу. В центре лагеря красовались, выложенные белыми камнями, слова: «Только смерть может избавить тебя от исполнения долга».

Всё чаще устраивались культурные мероприятия такие, как лекции по истории, литературе, появление театральной самодеятельности. Запели хоры, ставились пьесы Островского, Чехова и Сухово-Кобылина, заработала библиотека-читальня, стала выходить газета и десяток рукописных и литографированных журналов. Возникли мастерские, красильни, цирюльни, появились лавки, кооперативное товарищество и даже ресторанчики «Яр», «Медведь» и «Теремок». Организовали и технические курсы, и даже академическую группу, которой преподавались науки по университетскому курсу. Учиться захотели шесть тысяч человек. Помимо этого, действовали курсы офицерской подготовки и гимнастические занятия. Однажды, в Сан-Стефано наши воины обыграли на футбольном поле британских моряков. Заметно смягчил озлобление и приезд певицы Плевицкой, которую воины боготворили. Она стала для всех некоей частицей России пение её позволяло забыться. Плевицкая приехала в лагерь намеренно, чтобы поддержать нас. Вскоре она стала женой генерала Скоблина, командира корниловцев. На Пасху разговение прошло мирно и благостно. Александр Павлович, со своей неловкой, но упругой походкой, ног не жалел и, как всегда, выстаивал каждую службу до конца. Людей разных убеждений от монархистов до весьма левых, от ярких патриотов-государственников до самодуров-кондотьеров, от утончённых эстетов до обывателей, но объединённых тоской по Отечеству, поддерживало сознание того, что они объединены и не превратились в беженскую пыль. Постепенно выросла популярность строгого, но справедливого Кутепова. Генерал стал нередко устраивать детские праздники в саду и гимназии для наших малышей. Александр Павлович с супругой помнили чуть ли не всех детей по именам! Если чей-то ребёнок заболевал, Лидия Давыдовна Кутепова непременно навещала его! Армия без государства продолжала жить упорядоченной культурной жизнью. Кутепов привлёк генерал-майора фон Фока для организации футбольных матчей: армия должна сохранять спортивную форму. На нецензурную брань Кутеп-паша, царь Галлиполийский, ввёл строжайший запрет. При этом марковцев прозвали «преторианской гвардией Кутепова». Тем не менее, люди продолжали дезертировать, в надежде на лёгкую жизнь, а иные подавали рапорты о выходе из армии и таких отправляли в отдельный лагерь для отступников. Явных противников кутеповского порядка оставалось около двух тысяч. Их голоса доносились до Константинополя, Парижа и Берлина, где либеральные круги с упоением обвиняли Кутепова в дикой жестокости. Сторонники же политики генерала продолжали делать своё дело по спасению армии. Но вокруг русских роились толпы сомнительных личностей с самыми авантюрными предложениями, в том числе зазывали в Бразилию для «лёгкой жизни», но на деле – для полурабского труда на плантациях, а французы норовили заманить побольше офицеров в свой Иностранный легион. Предлагали переехать в Сербию, или вернуться в Россию. Впрочем, мало кто из русских поддавался их пропаганде.

Появилась в Голом поле и, вызывающая всеобщий мужской интерес, загадочная Мария Владиславовна, известная своей отвагой в Германскую и после – в Добровольческой армии. Особым Государевым указом ей было дозволено служить и сражаться на фронте в гусарском Елисаветградском Её Императорского Высочества Великой княжны Ольги Николаевны полку. На германском фронте она была и часто ходила в разведку. Под огнём умудрилась вынести раненого товарища, будучи сама раненной в руку. Она вызвалась добровольно провести команду разведчиков в тыл немецкой части и прошла вброд ледяную ноябрьскую реку, болота, после чего они пленили немецкую роту. В годы Гражданской смуты, её прозвали Бешенной Марией за непримиримость и даже жестокость. Она повидала, ЧТО творили большевики на захваченных землях родной Пензы… В последних боях за Таврию её тяжело ранило и поморозило пальцы. Мария носила фамилии двух своих мужей, трагически павших в этих войнах – Михно-Захарченко. Девичья же её фамилия была Лысова и происходила она из пензенского помещичьего рода и рано потеряла своих родителей. Окончила Смольный институт и это заметно сказывалось в её манере держать себя. Эту стройную женщину с привлекательным и умным лицом, спокойными голубыми глазами некоторые в шутку называли «классной дамой». Мария Владиславовна провела год в Лозанне, откуда вернулась в своё имение, желая стать истинной помещицей-хозяйкой. Она поняла, что привязана к дому, земле, лошадям, что ей не надо ни Петербурга, ни Швейцарии. Мария создала небольшой, но образцовый ремонтный конезавод. Войны лишили её всего. Ей было всего лишь двадцать семь, но печать горьких переживаний на её миловидном, но очень бледном лице бросалась в глаза – она была дважды вдовой... Не будь ваш предок, автор сих строк, предан избраннице своей – пропал бы от любви к этой хрупкой и невысокой, роковой и бесстрашной даме. В пору прорыва красных в Таврию я видел её раненную мельком, как и потом в Галлиполи, но в последствии довелось работать с ней вместе в Боевой Кутеповской организации, в которой она стала главой одной из групп боевиков.

На середину февраля 1921 года общая численность армии составляла 48319 человек, среди которых до половины составляли офицеры. Положение тех офицеров, что покинули армию, было едва ли лучшим. Им приходилось работать разносчиками газет, посудомойками, грузчиками, чернорабочими, подвергаясь унижениям и даже побоям турецких полицейских. Некоторое офицеры бежали в армию Кемаля Ататюрка, привлекшего их своим решительным характером60. Всё чаще на Галлиполийских пустошах доносился до слуха припев марша Алексеевского полка Добровольческой армии полковника Новгород-Северского: «Вперёд же, братья, на врага, вперёд, полки лихие! Господь за нас, мы победим! Да здравствует Россия!» В машинном журнале «Развей горе на Голом Поле» появилась прекрасная статья о нищенском положении в «Белом рыцарском ордене», который является теперь единственным охранником Русской государственности. В те дни я решился извлечь из тайника СПАСЁННОЕ ЗНАМЯ ДРОЗДОВЦЕВ, которое обмотал вокруг тела в последние дни в Крыму, когда угроза оказаться в красном плену была нешуточной. (на полях тетради имелась поздняя приписка: «Пока мы оставались в Голом поле, знамя это находилось сначала на оружейном складе, а потом - в середине расположения нашего полка, в полуоткрытой палатке, где стояли полковые знамёна под охраной часовых. Покидая Галлиполи, я вновь стал хранителем знамени по просьбе соратников. Лишь отправляясь в Парагвай, я хотел сдать его коллегам, но оказалось, что к тому времени, пошили новое знамя в замен сильно обветшалого. Так, полуистлевшее знамя осталось нашей семейной реликвией). Тогда какие-то надежды на воскрешение армии и отстаивание Отечества из большевицкого пленения смутно роились в офицерских головах. Мы оставались белыми, как и прежде, но может быть даже белее прежнего. Разве очищение душ не достойный итог проигранной войны? Самоутешение? Не исключаю, что России суждено возродиться через безумие красных. Понимаю, что нельзя идеализировать всех наших офицеров, оставшихся тогда в строю, ибо революция и гражданская усобица создали многочисленную группу кондотьеров двадцатого века – людей, вне сомнений, отважных, но весьма беспринципных. Тот же Кутепов зачастую опрометчиво доверял подобным офицерам, учитывая одну их храбрость. Будучи сам человеком стойкой нравственности и щепетильным в вопросах чести, Александр Павлович удивительно легко закрывал глаза на поступки храбрых офицеров, несовместимые с понятиями чести. Прекрасный практик, волевой исполнитель, Кутепов, вне сомнений, не обладал творческим подходом к решению проблем психологического характера.

В конце марта пришло мрачное известие с острова Лемнос. Комендант острова генерал Бруссо исполнил приказ командира оккупационного корпуса, подтверждённый жерлами, наведённых с броненосцев на казачий лагерь орудий, и потребовал, чтобы казаки немедленно ответили: убираются ли они в Бразилию, либо в Советскую Россию, или же переходят на положение беженцев, то есть не военных, а чернорабочих. Офицеров отделили, а тех казаков, кто дрогнул, загоняли на пароходы ударами прикладов в спину.

В апреле генерал Пелле сообщил ПН, что Франция, сделавшая всё возможное ценой огромных жертв, к своему сожалению, прекращает кредит в силу экономических затруднений и представляет русским выбор быть отправленными в Россию, Бразилию, или добывать пропитание своими силами. Это означало закрытие Галлипийского лагеря, рассеивание русских воинов, или голодную смерть. Французы старались убедить русских в том, что их армии больше не существует, а есть только частные лица. ПН хотел приехать в Галлиполи, но его вновь не пустили. Французы велели русским сдать оружие. Кутепов ответил: «Приходите и забирайте силой, по-другому не отдадим!» Пайки заметно сократились. Назревала недобрая развязка. По Галлиполи потянулись русские колонны с примкнутыми штыками. Оркестр играл марши. Французский комендант прямо спросил: «Будете атаковать Константинополь?» «Нет, - ответил Кутепов. - Пойдем походным порядком в Сербию». К Галлиполи подошла эскадра боевых кораблей и встала на рейде на расстоянии выстрела от кутеповского штаба. «Завтра высаживаем десант, начинаем учение по захвату города», - заявили французы. «В пятнадцатом году здесь, кажется, уже был десант? - невозмутимо спросил Кутепов, намекая на провал англо-французской операции. - Я понимаю, насколько важны подобные маневры. Но, по странному совпадению, на завтра назначены маневры всех частей русской армии по овладению перешейком».

Стало известным, что Англия заключила торговое соглашение с большевиками. Говорили о хитром лисе Чичерине, проведшем самого лукавого Ллойд-Джорджа. После этого британский премьер назвал торговлю средством борьбы с большевизмом61. Отношение бывших союзников к белым не оставляло иллюзий. Многие русские отправились в Софию, надеясь, что у православных им будет легче. Возникло общество с настораживающим названием «Союз возвращения на Родину». Командование предоставило всем желающим покинуть армейский городок, становясь беженцем, но более не служащим в войсках. Французы явно поддерживали возвращенческие настроения. Желающих покинуть Галлиполи оказалось меньшинство, но Русский офицерский корпус, как и вся царская армия постепенно переставал существовать. Крепкие осколки Корпуса доживали свои дни в Галлиполи, поражая своей дисциплиной. Желая спасти армию, как таковую Кутепов начал неумело лезть в политику из самых лучших побуждений. За это ПН предал его своеобразной опале, назначив инспектором войск. Образцовый Корпус Кутепова ПН решил расформировать. Я пишу это не в осуждение Врангеля, а лишь констатирую факты, признавая, что Александр Павлович - неумелый политик, а ПН – властный человек, обладающий политическим опытом. То, что русские не побоятся погибнуть со славой, стало ясным и французы увели свои корабли. Позже ПН отменил приказ о расформировании, но обида Кутепова, с тех пор, так никогда и не излечилась.

Кутепов всё больше увлекается идеей мести большевикам и заброской диверсантов в Совдепию. Как правило, он подбирал неудачные кадры. Даром раскусить человека генерал явно не обладал. Один из первых избранных для заброски офицер добрался лишь до Константинополя, где был арестован в притоне, просаживающим лиры и пиастры, выданные ему на секретную операцию… Большинство беженцев, оказавшихся в Константинополе, в первое время оказались бездомными. Они бродили по городу в поисках заработка, валялись по ночам на папертях мечетей, ночевали в банях. Возле русского посольства ежедневно стояли огромные толпы русских, продававших свои пожитки и русские деньги за гроши. Двор был переполнен беженцами: кто приходил за пособиями и помощью, кто – за паспортами. Были и такие, кто занимался в помещениях посольства воровством, распространял ложные слухи, что вот-вот посольство захватят красные, предлагали свои сомнительные услуги для охраны посольства.

Постепенно русских беженцев расселили в Югославии, Болгарии, Румынии и Греции, откуда они рассеялись по всей Европе, предпочитая оседать у «союзников»-французов или братьев-славян. Вскоре Кутепов отправился в Болгарию подготавливать переброску своего корпуса из негостеприимной туретчины. Болгарский царь Борис позволил русским военным сохранить оружие, свою организацию и суд. Содержание войск брало на себя командование. Болгария предоставляла войскам помещения. После переезда русский Корпус остался доволен. Здесь возникало ощущение почти своего, православного края без ненавистных французов. Правда, болгарская молодёжь поглядывала на них косо – чувствовалась большевистская пропаганда. Главное, что наша семья, наконец, жила под одним кровом и смогла вздохнуть свободнее. Наш сын впервые мог спокойно поиграть со сверстниками на улице. Но память о помощи России в прошлом не мешала болгарам платить русским «братушкам» за дорожные работы меньше, чем своим.

Авторитет Кутепова рос. Ему начали писать Великие князья Николай Николаевич и Кирилл Владимирович. Права на Престол Кирилла Владимировича Кутепов справедливо не признавал и был готов резко отписать князю, со свойственной военной прямотой. Кирилл замарал честь Семьи своим либеральным позёрством не меньше, чем, скатившийся до интриг против Царя, Николай Михайлович, искупивший свои грехи смертью от большевистской пули. В дальнейшем, Кутепов стал поддерживать Николая Николаевича, организовал личную охрану Великого князя62. Генерал невольно входил во вкус большой политики. Меня он вынуждал служить при своём штабе, иногда посылая с поручениями к ПН, поскольку я был некогда лично знаком с последним. Правительство Болгарии неуклонно делалось всё более левым и грозило скатиться к большевизму. Роль царя была слабой. Русские военачальники подумывали было вмешаться и поддержать правых, но вмешиваться открыто во внутреннюю политику приютившей их страны очень не хотелось. Кутепов может быть и желал крайних мер, но без санкции ПН решиться на такой шаг, влекущий за собой общеевропейский скандал, он не мог. Уже началась перлюстрация писем из Тырново, где располагался Корпус Кутепова, Врангелю, русских задерживали в поездах для досмотра – коммунисты наглели с каждым днём. Агитация «Союза возвращения на Родину» усилилась, заметно воздействуя на настроение простых казаков. Наконец, в Тырново коммунистами в спину был убит молоденький юнкер, что возмутило весь Корпус. Выступить русские так и не решились, а в эти дни в Болгарию прибыл Чичерин и усилил накачку левых сил свежей советской пропагандой. Если сербы и испытывают временами благодарность к России за не раз проливаемую в их защиту кровь, то болгары и греки любую поддержку забывают молниеносно, как бы не были горазды пользоваться ей». На полях была приписка прадеда, возможно, чья-то цитата: «Николай Николаевич, который, хоть умом был и не орёл, несомненно, был преисполнен энергии и желанием принести пользу… Николай Николаевич несколько лет был генерал-инспектором кавалерии и, нужно отдать ему справедливость, такого ей, по хорошему солдатскому выражению, «поддал живца», что во время войны наша конница на голову выше немцев и венгров63».

«Запомнилась мне одна сцена в болгарском ресторане, где собрались офицеры-дроздовцы, поминая, очередной раз, своего любимого командира. Исключение составил, приблудившийся к нам марковец – Роман Заруцкий, который был нашим с Ведищевым соратником и давним знакомцем. Капитан Заруцкий в Германскую служил летуном и славился бесшабашной отвагой из тех, что на грани полного пренебрежения к собственной жизни. Ему просто чудом повезло уцелеть, впрочем, как и храбрейшему Ведищеву. Ведь летунов в плен, как и казаков, НЕ брали… Ниже передаю слова, сказанные в тот вечер весьма приблизительно, насколько мог их запомнить, но без явных искажений смысла.

- Помянем ещё раз нашего незабвенного командира, Михаила Гордеевича, - мрачновато произнёс длинный худой поручик Ахлестищев после нескольких тостов, произнесённых незадолго до этого.

- За Дроздовского! Пусть память о нём никогда не померкнет! И не только в нашем полку! – загрохотали выкрики из глоток двух десятков офицеров, собравшихся за столом.

- А не позволите ли вы, господа, мне небольшой каламбур? – спросил вдруг капитан Заруцкий, после очередной, опустошённой стопки.

- Разумеется, прошу Вас, капитан, - сказал я на правах старшего по званию.

- Во-первых, предлагаю хотя бы один тост сегодня за нашего главнокомандующего Петра Николаевича и за Александра Павловича – надеюсь, что никто возражать не станет, - произнёс Роман, тряхнув своей дурацкой прямой чёлкой, чуть ли не прикрывающей его светлые нагловатые глаза.

- Конечно нет! За наших, выживших в боях, генералов! – понеслось со всех концов стола.

- За Чёрного барона, но не за Красного! – продолжил бывший летун.

Здесь следует оговорить, что Чёрным бароном прозвали Врангеля, а Красным был немецкий барон – не сбиваемый летун, который прославился тем, что сбил десятки аэропланов противника. Его не могли не уважать как французы с британцами, так и мы. Некогда и Заруцкий мечтал сразиться с удачливым пилотом в воздухе. В его каламбуре таился и намёк на то, что красным бароном, в шутку, можно было бы назвать и главнокомандующего Красной армией.

- Ура! – бойчее других закричал поручик Ахлестищев.

Избыток градуса ощущал уже каждый, а тем более молоденький, сухонький поручик, недоедавший, уж, который год.

- Иду я недавно по улице, вдруг натыкаюсь на поручика… как же его имя, запамятовал… жмудин - цветущий такой, упитанный немного. Как же его имя… а – Витовтов, - начал вдруг Мефодий Ведищев, обращаясь к близ сидящим. – Вроде и приличный малый, смотрю норовит револьвер какому-то проходимцу сбыть! Меня он поначалу не заметил. Подошёл к нему и спрашиваю, мол, почём будет? Смутился поручик и заладил: «Да я – так, просто… узнать хочу расценки…» «Убедительно, господин поручик, - сыронизировал я. - И к чему храброму воину револьвер, когда гораздо достойнее бросаться на врага с одной лишь шашкой с криком банзай».

- Наказать надо бы за такое мерзавца! – сурово произнёс капитан Постников.

- А ну его – связываться ещё – руки марать, - отмахнулся Мефодий.

- Самсоновский нож – работа тульских мастеров. Лучше него не сыщешь! – смеясь, сказал вдруг Роман, поигрывая блестящим клинком. - Пойти толкнуть его на рынке, что-ли? Сколько дадут болгары?

- Ничего не дадут. Они уверены, что их коммунисты скоро придут к власти и поделят всё добро в стране поровну, - усмехнулся я.

- Пора бы вовремя в Сербию рвать, - улыбнулся Заруцкий.

- В заключении, - я встал, - прошу разрешить мне ещё один тост, который, вне сомнений, одобрил бы сам Михаил Гордеевич Дроздовский: За юнкеров, павших за Отчизну, принесших в жертву Молоху войны святыню своего чистого духа. Не уверен, что потомки наши сохранят память о них, или тем более, воздвигнут им когда-либо памятник, достойный их жертвы, но Господь не усомнился ни на миг, принимая в свою обитель их души!

- Вечная слава! – мрачно прогудел зал.

- С нами отомрёт само понятие рыцарства в этом мире. Разве не так? Уйдёт поколение белых воинов и всё – выживает лишь вёрткий и хваткий аморальный тип, - растерянно выпалил вдруг юный, безусый поручик Кулагин.

- Целая эпоха канула в Лету, - заметил Ведищев, мрачно сверкнув своим единственным, уцелевшим, глазом. - И, увы, вместе с ней – кодекс рыцарской чести русского офицера. Никогда более не будет в мире такой армии и таких уставных и внеуставных отношений в ней, когда дворяне уже переставали выделять себя из офицерской массы и сложился единый кодекс общеофицерской чести, которая могла быть очищена лишь, вновь разрешённой, дуэлью и поднята, со времён, светлой памяти, Государя Николая Первого, на новый уровень недосягаемой высоты.

- Но всё проходит, - возразил ему скептик Заруцкий. - Некогда можно было уважать лишь поединок в рыцарских латах, позже – на шпагах, саблях. Эти понятия сменил пистолет, который был по-своему более демократичен: ведь проще выучиться ловко стрелять, чем фехтовать. Но было утрачено особое благородство холодного оружия.

- Но и у фехтовальщиков были свои хитрости: зайти с такой стороны, чтобы солнце слепило противника, или ложный выпад. Трудно сказать, что честнее и достойнее: пуля, или клинок. А в последней войне возникают новые понятия рыцарства и отваги. Самые отчаянные головы стремятся стать летунами. У них свой кодекс чести, - добавил я, подчёркивая моё особое почтение к тем, кто парит над облаками и не может врыться в землю, защищая себя от путь и осколков.

- Так, Красный Барон, вместо защитной окраски своего аэроплана, предпочёл ярко-красный цвет, и никто из начальства уже не смел запрещать такое нарушение правил. Он мог себе такое позволить после множества успешных боевых вылетов, - не преминул вставить Роман о наболевшем давно.

- Честь офицера единая для всех и не важно, какого ты происхождения, - продолжил Ведищев – выходец из низов, крестьян, ставших нижними офицерскими чинами. - Разве что гвардейские офицеры ещё по старинке продолжают кичиться своей родовитостью. Но, увы, их повыбили почти ещё в начале Великой войны, как и их замечательную породу коней гигантского роста - непревзойдённых по красоте скакунов. Положим, что низкорослая монгольская лошадка куда выносливее будет, но красоты были те скакуны неописуемой. И когда сам Николай Николаевич выезжал на смотр на таком монстре поразительной высоты, добавляя ему своего собственного саженного роста, это производило на войска неотразимое впечатление.

- Верно. И не важно, КЕМ был на самом деле Николаша... – задумавшись, произнёс я.

- Что Вы этим хотите сказать, господин полковник? – спросил поручик Кулагин.

- Лишь то, что Великий князь был тоже не без греха, как всё начало вставать с ног на голову, - уклончиво произнёс я в ответ, но затем добавил. – Всё так и Николай Николаевич наиболее подходящий человек для нашего сплочения вокруг представителя Династии64.

Вскоре нам всем пришлось перебраться в Сербию. Сербский король Александр хорошо относился к русским. Он был воспитан в Пажеском корпусе и любил Россию, как вторую Родину. Всем русским в Сербии разменивали, ничего не стоящие теперь, крымские деньги на сербскую валюту. Русским часто удавалось устраиваться на государственную службу и жилось хорошо. В частности, русские офицеры были приглашены для обучения сербских пограничников. Румыны же, которых мы спасли в 1915-м, отказалась принять хотя бы одного человека! Но за этим улучшением быта, благодаря возможности работать, крылась худшая опасность для армии, как таковой. Именно поглощение работой вне армии стало началом её конца! Организм Русской армии, уцелевший в многолетних жесточайших неравных боях, в условиях эмигрантской потерянности негостеприимного полуострова в грязи и полуголодном существовании галлиполийского этапа, был надорван именно завершающим, чуждым ему, образом существования: занятостью вне армейской службы, работой на стороне. Если в Болгарии Кутепов был при деле, то в Сербии его деятельная натура не находила удовлетворения: там царило полное затишье, означающее и деморализацию армии. Вместо военной подготовки офицерам и солдатам приходилось уделять массу времени заработкам для элементарного выживания, при полной военно-политической изоляции. Для высшего офицерства это означало неминуемую депрессию, а для нижних чинов – погрязание в гражданском быту. Хуже всего, что недавнее прошлое, для измотанных воинов Русской армии Врангеля, утрачивало былой героический окрас, блекло, растворялось в неустроенном быте, серости унизительного повседневного выживания.