Тени Турнира теней

Вслед за первыми посетителями гости так и повалили. Электрический звонок продолжал трещать. Когда гости уже начали рассаживаться, появился незнакомый большинству, страшно худой господин среднего роста и средних же лет в добротной тройке, с толстой серебряной цепочкой от часов. Его длинный хищный нос, загнутые к верху усики и чёрная мефистофельская бородка выдавали желание произвести впечатление неординарной личности.

- Господа, перед вами наш новый знакомый профессор-индолог и консультант Императорского Российского Географического общества Ардальон Иваныч Сновидов! – торжественно отрекомендовала опоздавшего Ольга Третнёва, - Коллега маститых учёных-ориенталистов Ольденбурга и Радлова.

- Профессор владеет оккультными знаниями и тайнами индийских йогов и даже давал уроки йоги князю Феликсу Юсупову, - добавил Борис, сдержавший смешок, поскольку вспомнил, что студенты прозвали Сновидова просто Йогом.

- Говорят, что князь день занимается йогой, а на другой курит опиум, - хихикнула Ольга.

- Оккультные знания! Чудесно! Поразительно! – с истерической ноткой воскликнула вдруг рыжая девица с огромными зелёными глазищами молодой и привлекательной ведьмы.

- Вы, милая Аглая, и сами бы сошли за жрицу индийского храма, - очаровательно улыбнулся ей Кока Врангель и при этом диковато гыкнул.

- Вы словно сошли с полотен прерафаэлитов, очаровательная Аглая, - вставил его давний приятель, но теперь более – соперник, художественный критик, поэт и масон Сергей Маковский, облачённый как всегда в белоснежную крахмаленную сорочку, господствующую высоким двойным воротничком над жилетом, брюки с поразительно отутюженной складкой и сияющие лакированные туфли.

- Вам бы ещё в руки гвоздику и подсолнух с лилией6, - добавил Врангель.

- Я окружена этими цветами в мыслях своих. Этого достаточно, - Аглая отблагодарила мужчин за комплементы торжествующим тоном, окинув их томным взглядом своих чарующе-неотразимых, но пустых глаз.

«Швейцарец Блелер уже в одиннадцатом году ввёл ёмкий термин «шизофрения»...» - вертелось на языке Настасьи Ртищевой в этот миг, - «А глаза её изменились за последнее время. Стали ещё безумнее. И стала излишне худа. Но я становлюсь нетерпимой к окружающим и невыносимой для самой себя. Что это? Скрытая от самой себя ревность?»

- С Вашей грацией Вы бы вполне могли утереть нос Мата Хари7, «Оку Дня», - оценивающе оглядел Аглаю Сновидов.

- Вы не шутите? А правда, что Мата Хари – дочь Эдуарда Седьмого и индийской княжны? – томно сказала на это Аглая, ощутив разочарованно, что от индолога пахнет зубным порошком, а не восточными благовониями. «От меня пахнет камедью — тончайшим растительным соком, как однажды сказали при пикантных обстоятельствах» - подумала Аглая - «Кожа богинь источает камедь! Не чета жалкому зубному порошку!»

- Правду нам знать не дано, сударыня, - таинственно улыбнулся Сновидов, - Это касается и того воспитывалась ли она, в самом деле, в буддийском монастыре. Но мне думается, что эта хитрая голландка просто рекламировала себя и свои танцы раздуванием слухов о своём экзотическом происхождении.

- Сам Рудольф Штейнер8 говорил мадам Волошиной лет семь назад: «Ритм танцев ведет к пра-эпохам мира. Танцы нашего времени - вырождение великих храмовых танцев, через которые познавались глубочайшие мировые свершения», - вставил Маковский, - А когда Айседора Дункан отплясывала в Петербурге весьма эротичные балетные номера, увлеченный Белый увидел в её движениях символ новой России. Позже Белый увлекается сам странными танцами в коих Ходасевич узрел «дьявольскую гримасу, кощунство над самим собой и бессильную месть Штейнеру». В практике антропософов тоже есть элементы танца. Но создаётся впечатление, что Белый подражает христопляске хлыстов. Это я к тому, что кроме Зелле и Дункан существуют и другие танцоры...

- Тот же Белый избрал своей очередной мистическо-эротической возлюбленной жену Штейнера – мадам Сиверс, находясь четыре года в духовном ученичестве у Штейнера, - усмехнулась Ольга, - И уже не в первый раз находит себе подобный объект – символ «золотолазурной Софии».

- Господин профессор, - улыбнулось черепаховое пенсне, не церемонясь на правах старшего, - Вы бы нам лекцию об Индии сегодня... Небось и побывали в этой стране чудес?

- Да, сударь, довелось и не раз, но давно, - гнусаво ответил индолог, - А с той поры всё разбираем коллекции князя Ухтомского9.

- Секретные службы средств на такие поездки не жалеют, - усмехнулся профессор философии.

- Зато британские их коллеги нередко отказывают в получении разрешения на въезд в свои колонии, с которыми они носятся, как известно, как с писаной торбой, - осклабился Сновидов в ответ.

- Да в Лондоне просто параноический страх в вечном ожидании того, что русские нагрянут в Индию и отберут её у «бедных беззащитных островитян», - рассмеялся Борис Охотин.

- И давно бы уже следовало сделать это, - сухо проронила Настасья Ртищева в ответ на реплику бывшего мужа.

- «Ртищевский подход» несовременен, сударыня, - развязанным тоном продолжил Борис.

«О Боже, как ты мне омерзителен. Последние потуги на благородство испарились» - заключила Настасья и демонстративно отвернулась в сторону.

«Тебе бы давно пора любовника завести. Так ты и вовсе сбесишься. И что я прежде находил в этой надменной особе? То ли дело моя ласковая Оленька. К делам амурным всегда готова, что в романах от алькова. И что всех сегодня так тянет на каламбуры? С чего бы это?» - подумал бывший муж Настасьи.

- Должен отметить, что наши ряды не поредели, господа, - вдруг громко, на весь стол, заговорил профессор философии, рассмеявшись своему нехитрому каламбуру.

- А с чего бы им редеть? Полноте, не на фронте же мы? – удивился Калистрат Зуев.

- Так, это я и имею в виду. Многие общественные собрания в это тревожное время ре-де-ют, - продолжил профессор.

- А, понимаю намёк. Призывают, на фронт отправляют...

- В нужном направлении мыслите, господин Зуев. А чем объяснить тот факт, господин Зуев, что Вы здесь, а не там? – не унимался философ.

- Вы, наверное, полагаете, что я молод. Стараюсь, слежу за собою. Но мне, сударь, уже сорок три будет.

- Вестимо, господин Зуев, но призывать собираются вплоть до пятидесяти, а многие в Ваши годы идут добровольцами...

- Похоже, что Вы, господин профессор, заметно поправели политически, - рассмеялся Николай Врангель.

- Мне-то шестьдесят почти даже и захотел бы, не примут в «рекруты», - зашёлся неприятным смешком профессор, - А Вы-то сами, Кока, какие Ваши годы?

- А я, господин профессор, представьте себе, скоро отправлюсь в составе медицинской части, - ответил Кока Врангель, гневно сверкнув моноклем.

- Нам с Врангелем далеко за тридцать, - сказал Маковский, поведя нахально задранными усами, - Вы бы лучше обратили свой пафос к тем, кто помоложе и в самом призывном возрасте пребывает.

- В самом деле, господа студенты, - с привычной университетской суровостью вскинул густые брови профессор философии, - Нет ли у вас намерений пойти добровольцами?

- Государство не для того вкладывало в наше образование столько средств, господин профессор, - слабым нерешительным голосом ответил чернявый худенький молодой человек в очках, - Ведь хватает пока и необразованных... Призыву пока студенты не подлежат... А мы, так сказать, вечные студенты... Следовательно в нас вложено средств больше обычного.

- По закону пока ещё студенты призыву не подлежат. А если не будет хватать, пойдёте?

- Призовут, так и пойду..., - промямлил в ответ Яков Шкловский.

- А я не собираюсь туда идти, - сверкнув чёрными глазами резко и самоуверенно заявил нечёсаный кудрявый долговязый студент, - Что я там забыл? За царя на заклание? Нет уж, увольте. И уж не за ТАКОГО царя во всяком случае. А на месте Шкловского, будучи чистым евреем, тем более бы не пошёл. За Россию евреи не обязаны умирать, слишком уж их обижает нынешнее правительство. Мой отец русский, но не в этом суть: я не стану воевать из иных побуждений. Я – революционер, господа, и вижу свою задачу несколько иной и даже готов жизнь положить за дело политического прогресса, господа!

- Совершенно верно мыслите, господин студент, - поощряющим тоном сказал профессор.

- Какой возвышенный слог! – язвительно усмехнулся Николай Врангель, - Да Вашими устами с трибун бы выступать. Но левые столь возвышенно уже не говорят. Не модно стало. Берёте пример с правых, сударь. А что это Вы всё о евреях норовите высказаться ? Никто тут пока что и не думал поднимать еврейский вопрос.

- Для нас, у евреев и даже полуевреев, этот вопрос наболевший, - недобрым тоном ответил Илья Жирнов, - Если Вы помните, не далее, как в шестом году Николай отказался утверждать изменения по еврейскому вопросу, предложенные Столыпиным, мотивируя свой отказ дать нам больше свободы внутренним голосом, гласом своей совести. Вот, где само фарисейство и есть, господа!

- Но Вы очень легко и непринуждённо обошли стороной самую суть дела, милейший, - зашёлся Врангель саркастическим смехом, - Ведь после отказа Николая Столыпин обратился к нему с предложением провести указ общим законодательным порядком, через Думу. Царь согласился, но ни Вторая, ни Третья, ни Четвёртая Думы не обсуждали до сих пор этого законопроекта. Вы не задавались вопросом: почему? Ведь казалось бы... Ответ прост: подобное решение еврейского вопроса не устраивало ни крайне правых, не желавших ни в чём уступать евреям, ни самих левых, для которых царская поддержка означала признание за «реакционно-антисемитской» властью заслуги разрешения заскорузлого давнего вопроса, который должен был считаться в принципе неразрешимым в России самодержавной до её либерализации. Вот в чём суть дела, сударь. А Вы либо не понимаете этого, либо же, будучи левым, намеренно умалчиваете. А если учесть тот факт, что наша печать уже на три четверти в еврейских руках, становится очевидным, что в определённых кругах было решено временно поддерживать победу и патриотизм, ибо в Первую революцию ставка на поражение в Японской оказалась несостоятельной. За такую поддержку еврейство вероятно надеется на благодарность властей после войны. Эдакий халдейский трюк... А почему происходит такой расклад в политике? Потому, что экономика страны развивается с 1907 года с немыслимой стремительностью10, потому, что выгодно в неё вкладывать средства. Сибирь влечёт всё растущий поток народа и заполоняет перед войной внутренний рынок чудовищным количеством пшеницы и коровьего масла. Европа завалена русским маслом из его давней житницы – севера Вологодчины и, в добавок, теперь из Сибири. Вывоз масла превысил в два раза стоимость добычи сибирского золота. Это так – не более, чем пример.

- Ну и что Вы хотите этим сказать? – взгляд Ильи растерянно забегал.

- Вы, Илья, рассуждаете несколько демагогически, - сказала Ольга, сделав шаг в сторону от настойчивого запаха жирных давно немытых волос Ильи, заглушенного одеколоном, - В годину войны продолжать революцию я считаю кощунственным. А Николай Николаевич говорит верно и уж он-то большой либерал и никак не мыслит себе давить на еврейство.

- Ольга Сергеевна, о чём Вы говорите! – моляще-театральным тоном ответил студент-юрист Илья Жирнов, - Наше социал-демократическое движение настолько слабо и забито, что лишь война, как и некогда Японская, может его оживить.

- Значит пусть гибнет больше наших бойцов на фронтах? Что там лишний десяток тысяч? Лишь бы некоторые антиправительственные партии взяли власть. Не важно, что от этого войну проиграть можно? Какой цинизм! – не на шутку возмущается Настасья.

- У Настасьи Николаевны брат в самом пекле сражается, а Вы тут политическую демагогию, студент, разводите, - останавливает ответную реплику студента уничтожающий взгляд Врангеля сквозь монокль.

- Что же мне поделать, если такие, как брат госпожи Ртищевой - основная опора трона, который мы намерены устранить? – недобро усмехается Жирнов.

- Поймите, Настасья Николаевна, - улыбается с прищуром философ, - война это печальная неизбежность и всякие эмоции тут излишни. Война - это закономерность развития. Мы же не можем отбросить технический прогресс? Вы же не хотите забыть про существование электричества и вернуться к свечам? Вот и расплачиваемся за комфорт. Германский проект строительства Багдадской железной дороги не на шутку встревожил Лондон, Петербург и Париж. Англичан уже годами беспокоит выход могучего континентального конкурента к Индии. А русских в последнее время тревожит неуклонное приближение немцев к Босфору и Дарданеллам. Немцы не могут больше без личной железной дороги Берлин-Багдад и лишь она позволяет им стать действительно великой империей. Россия не может допустить германского господства на Балканах, поскольку ей так же остро необходимы Проливы. И все жертвы вертятся вокруг эдакого расклада... А Вы, господин студент, как смотрите на возможность отправки на фронт? – тяжёлый взгляд профессора обращается на чахлого студентика в оловянных очках на кончике длинного носа, который усиленно налегал на самые крепкие вина.

- Я, господин профессор, тоже на службе у революции и считаю своим священным долгом...

- Довольно демагогии, юнец, потерявший всякое чувство исторической связи с народом и Отечеством, лицемер! – полыхает своими бездонными серыми очами Ртищева.

- Всё, дамы и господа! Довольно! Мы уже переходим на личные выяснения, – резко воскликнула Ольга, - На этом мы завершаем политические дебаты сегодня и приступаем к беседам об искусстве, Индии, о чём угодно, но не о политике и не о фронте!

- Что Вам на это ответить, прекрасная Ольга Сергеевна? – делано риторическим тоном воскликнул Кока, - Новости следующие: Ахматова не признаёт Северянина, как Лев Толстой – Шекспира, что вполне понятно, на мой взгляд.

- А восходящая звезда - Цветаева боготворит Блока, - добавила Ольга.

- А Бальмонт, в свою очередь, превозносит уже Ахматову, - развила мысль зеленоокая Аглая.

«Опять ты тут со своим Бальмонтом. Это уже диагноз» - подумала Настасья – «А ведь я сама недавно восхищалась этим поэтом... Чего злобствовать-то так? Но после Гумилёва он померк. Бальмонт отдал талант в угоду вкусам своей публики».

- Вы бы нам рассказали, Кока, как у Вас в «Бродячей собаке11» в последнее время, чем живёте? – спросила Третнёва, - Говорят, что Ахматова уже окончательно рассталась с Гумилёвым.

- А что обо всяких блохастых псах в благородном обществе вещать? Не оценят, - с ехидцей поглядывая на профессора философии ответил Николай.

- Повеса-муж Гумилёв требовал от Анны Андреевны поклонения себе, не допуская мысли, что она существо самостоятельное и равноправное. Пожалуй и любил её, но не сумел понять. Она же - мнительно-горда и умнее его чисто по-женски и не смешивала личной жизни с поэтическим бредом. При всей своей внешней хрупкости она сильна волей, здравым смыслом и трудолюбием. Естественно, что коса нашла на камень, - язвительнам тоном проговорил Сергей Маковский, разгладив тонкими пальцами с излишне ухоженными ногтями свой и без того идеальный пробор.

- А вот, послушайте заметку из иллюстрированного журнала «Искра» от 29 июня нынешнего года, господа, - заговорило хрипло, по-стариковски, Черепаховое пенсне, - «Перелёт Петербург—Киев», та-ак... «в Киев прилетел на своем знаменитом «Илье Муромце» И. И. Сикорский12... Благодаря белой ночи полёт начался при прекрасных условиях, но вскоре поднялся сильный встречный ветер, вследствие чего вместо нормальной скорости - сто вёрст в час, «Илья Муромец»13 ограничился скоростью в 70 вёрст... «Илья Муромец» реял всё время в грозовых тучах. Два часа пришлось лететь под проливным дождём и при встречном ветре. «Илья Муромец» поднимался на высоту тысячи саженей, чтобы очутиться выше облаков... Не видя земли, лётчики ориентировались по компасу...» так-то, господа, чудеса техники! «...Сикорский с товарищами оставался в Киеве до 26 июня, причём сделал несколько полётов над Киевом... На протяжении двух лет аэропланы Сикорского завоёвывали главные призы на состязаниях военных самолётов».

- Заметьте, господа, «военных»... Всё, что у нас не делается хорошего, всё лишь на благо военной машины! – бросил Яша Шкловский, от которого пахнуло слегка подтухшим яйцом,

- Нам необходимо либерализовать государственную машину. Почему бы не взять пример с англичан?

- Потому, что сначала надо изменить государственный строй, господин мудрый студент! – грубо оборвал его Жирнов менторским тоном, Даже в диком Тибете с двенадцатого года провозглашается Республика. Пусть хоть Китайская...

- Британцы, бесспорно, народ передовой, - спокойным тоном начал индолог, - И если бы Христос выбрал для своего пришествия нынешние времена, то избрал бы английский язык вместо арамейского.

- Изволите шутить, господин профессор? – усмехнулся Маковский.

- Я никогда не шучу, сударь. Мир полон интересных вещей и загадок и без шуток. Я даже книги перестал уважать с некоторых пор, когда осознал, что устная традиция индийской культуры настолько преобладает над письменной, что древние основополагающие тексты, из Вед, проговариваются, вернее поются хором. При ошибке, в ходе пения, человека поправят. То есть, тысячелетняя устная традиция эпоса, порождает меньше ошибок, чем переписывание текстов в христианских монастырях от руки с повторением ошибок и добавлением новых. Иной раз и намеренно. От колыхания хаоса к музыкальному сочетанию гласных в слова складывались безбрежные и бездонные Веды, у которых нет автора, которые суть порождение самой Вселенной. Нет в Индии Книги, как у христиан. Впрочем, почти все верующие там безграмотны. Но суть не в этом...

- Веды полны тайн и знаков! – расширила зрачки зелёных очей Алгая, вдохновлённая мефистофельской внешностью знатока Вед с длинными торчащими усами.

- Без аглицкого образца парламентарного строя далеко не пойдём. Тут и Веды не помогут, - глуповато осклабился Зуев.

«Сюда ущербных недоумков, или отвратных циников приглашают, а я сижу, дурища, и выслушиваю весь этот бред» - сокрушалась про себя Настасья, а вслух сказала:

- Если Вы помните, господин Зуев, в приснопамятный 1818 год русские войска выводили из Парижа. В отличие от французов, покидающих Москву, русские не волокли с собой тюки с награбленным, не говоря о том, что ни единый дворец, дом, не говоря о храмах, ограблены не были. И это после разорения кремлёвских соборов в 1812-м... А любимая думцами парламентарская Британия без веского повода браво обстреливала из корабельных орудий мирное население черноморских, балтийских, беломорских городов и Петропавловска-Камчатского во время Крымской кампании.

- Так, то отсутствие мародёрства в Париже не нашего солдатика заслуга, а строгости Александра Благословенного исключительно. Царь ни в коем случае не хотел ударить в грязь лицом и желал показать себя вдвойне европейцем, - снисходительно бросил философ.

- Как известно, бонапартовские солдаты превращали в конюшни многие московские церкви, а уходя пытались взорвать все кремлёвские соборы! Прилегающий же к Ивану Великому, успели частично разрушить. Но эти факты не мешают российским либералам устанавливать на своих рабочих столах бронзовые бюсты Наполеона. Таковые же Кутузова и вовсе не изготавливались, так как спроса на них не предвиделось, - неумолимо довела мысль до логического завершения окончательно рассерженная Ртищева.

- Всё это так. И давняя мысль русской интеллигенции о том, что союз с Англией, или Францией непременно подразумевает «свободу», а союз с Германией – «разгул реакции», - усмехнулся Сновидов, осклабившись Ртищевой, - Уж слишком простенькая мысль.

- Столыпинская аграрная реформа могла бы и сработать, если бы у нас установился парламентский строй, - задумчиво произнёс Борис, - А некоторые усматривают в начатой Столыпиным революции экономической пролог социальной. Когда Столыпин для своей вымученной реформы просил 15-20 лет спокойствия, Чупров с учениками опасались, что социальный взрыв будет неизбежен. Как показало время, хуторяне – порождение реформ, оказывались не раз более склонными к бунтарским настроениям, нежели общинные крестьяне. Кстати, изначально Столыпин отнюдь не хотел разрушения общины, а лишь предполагал постепенное её отмирание.

- Залеченная было Столыпиным болезнь вновь начинает проявляться, - сказал Кока, - Забастовки вновь принимают стихийный характер и перед самой войной Петербург пришлось объявить на военном положении.

- Ваш Столыпин - это тот самый известный хирург маркиза де Сада, который готов отдать собственную дочь в жертву медицинского эксперимента, - самодовольно просиял от своей остроты философ.

- Ваш цинизм безмерен, господин профессор! – поморщилась Ольга.

- Цинизм – удел спокойных мирных людей, а идеализм – опасных маньяков, Ольга Сергеевна, - парировал философ.

- Профессор, нас с Вами, стариков, эта публика не слишком жалует. Пойдёмте-ка лучше сразимся в винт, на худой конец – в ералаш, да хоть бы и в лото, домино... – зевнуло черепаховое пенсне, - Раз уж нас с Вами в армию не призывают.

- Вы оба подаёте молодёжи беспримерный образец цинизма, почтенные господа петербуржцы, - резанула Ртищева, - Достойно ли это почтения к летам вашим? Профессор отвратительно высмеивает маленькую девочку, ставшую жертвой чудовищ-террористов, искалечивших ребёнка. Но Вы на его стороне, сударь!

- Я удаляюсь! - подпрыгнули мешки под глазами черепахового пенсне от гнева, - Кто присоединится к бедному старику скрасить последние деньки настольной вознёй?

- Я как всегда, как и во всём с Ва-ами, Матвей Нифонтович, - пропел философ, - Мы покидаем вас, дамы и господа. Если Вы надумаете опять повертеть стол, - обратился он к хозяйке, - посмущать спиритизмом умы, то я в Вашем распоряжении. Но никакой политики!

- Прихватите с собой чашечку чая, господа, - бросила им Третнёва, указывая на корзинки с различными сортами печений, тарелочки с маленькими бутербродиками, фруктовый пирог, блюдечки с резаным лимоном и со сливками и поднос с чашками возле медного самовара, принесённого только что служанкой.

Борис вошёл с двумя графинами, наполненными коньяком и ликёром. Уже почти засыпающий за столом студент в оловянных очках и его сосед – поэт-неудачник с обрюзгшим лицом потянулись к графинам со своими рюмками.

- Более того, господа, - произнёс вдруг Борис Охотин, видимо развивающий собственную мысль, продолжая разговор с собой вслух, - ведь первые дни работы Третьей Думы показали, что самодержавие безвозвратно ушло в прошлое уже тогда. Вспомните раздор, вспыхнувший при составлении адреса Николаю от всей Думы. Правые отчаянно настаивали на включении в текст слова «самодержавие», а кадеты только слова «конституция». Спор шёл до поздней ночи. Предложение правых озаглавить адрес: «Его Величеству Государю Императору, Самодержцу Всероссийскому» не прошло уже тогда! Это была немалая победа, господа! Кадетская «Речь» после этого напечатала, что Дума «положила грань межеумочному состоянию великой страны, и объявила, что конституция в России действительно существует», а крайне левый «Товарищ» писал, что «Самодержавие погибло на Руси бесповоротно». Николай был тогда поражен, что Дума отвергла его титул, закреплённый в Основных законах. А крах Думы означал собой и крах политики Столыпина.

- Совершенно верно, господин Охотин, - язвительно подчеркнув обращение к бывшему мужу, добавила Настасья, - После этого премьер-министр встречается с октябристами и пытается доказать изменнику Гучкову, что тот совершает грубую ошибку своим желанием установить союз с явными противниками власти, что может перечеркнуть мирные перемены и породить новую смуту.

- А Толстой разродился знаменитой репликой о «возе», - вклинился Кока, - «Народы... хотят свободы, полной свободы. С тяжёлого воза надо сначала скидать столько, чтобы можно было опрокинуть его. Настало время уже не скидывать понемногу, а опрокинуть». И всё кричим: «Ах, Толстой!» А он, фактически, к смуте призывал...

В этот момент из спальни вернулась Ольга Сергеевна и с радостной улыбкой всё ещё звонким девичьим голоском в свои бальзаковские годы объявила:

- Дамы и господа, у меня приятный сюрприз!

- В самом деле, Ольга Сергевна? Поведайте нам скорее! – молящим тоном воскликнул Сергей Маковский.

- Мне только что телефонировала Зинаида Серебрякова-Лансере и сказала, что скоро придёт.

- Великолепно! Зинаида Евгеньевна Серебрякова-Лансере. Давно хотел посмотреть на эту интригующую упрямую особу из «Мира искусств»! – оживился Кока Врангель, - Видел немало её работ на наших и соседских выставках, но почему-то не встречал до сих пор их автора. Говорят, она весьма миловидна. Ученица самого Браза! Её дед, Николай Бенуа – известный зодчий, отец, Евгений Лансере – скульптор анималист, брат же – прекрасный художник. Не семья, а кладезь талантов.