Тени Турнира теней

Путь назад оказался намного проще благодаря окрепшему чувству направления, обретённым знаниям, а также и надёжному проводнику, выданному в Герате, хорошему отдыху и наполнению организма должным количеством чистой пресной воды с гор. «С честью выполнили мы задание, Ваш-Бродь, да ещё целыми вернулись», - приговаривал Кунаковсков. Аркадий поглаживал жаркий потный храп любимого скакуна своего. Гордости Аркадия от чувства того, что он первым из европейцев пересёк Степь Отчаяния не было предела. Лишь много позже он узнал, что Лавр Корнилов сделал это до него132. Свой отчёт начальству Аркадий богато иллюстрировал разборчивыми фотографиями и картами собственного изготовления. Он упомянул поразившее его разнообразие огнестрельного оружия, встреченного у афганцев. Британцы постарались снабдить беспокойного соседа своим старьём от души: там попадались и магазинки Гра-Кропачека с подствольным магазином, Генри-Мартини и винтовки Винчестера, револьверы чуть ли не всех систем – Ремингтона, Кольта, Мервина и прочие. В основном это прошлый век, но оружие добротное, писал подъесаул. Как только доклад был сделан, Аркадий смог обратиться к повторному пристальному прочтению долгих писем от родных и друзей, которые лишь слегка пробежал, поняв, что всё в порядке и никаких бед пока не случилось. Его ждали письма от любимой сестры Евпраксии, как всегда грустные и с упоминанием новостей от всех членов семьи, от брата Глеба с политическими нападками в адрес подкапывающих трон и верного давнего друга Сергея Бородина о подвигах его родственника Георгия-Бурана, и более далёкого, со стороны жены – барона Врангеля, о любимой жене Зое, принесшей ему первенца. Сергей попал на фронт уже есаулом при родном гвардейско-казачьем полку, присоединенном к другому подразделению. Принимал участие в Варшавско-Ивангородской и Лодзинской операциях, затем и в Праснышненской операции, и под городом Холм. «Сейчас», - скромно приписал в конце Сергей, - «легко ранен, остался в строю133. Зато жена приезжала ко мне на пару дней. Она купила мне иконку с преподобным Сергием Радонежским за 18 рублёв золотом. Передала мне пожелания скорейшего выздоровления от бригадного, бывшего командира Синих кирасир, блестящего генерала барона Жирар де Сукантон, её родственника, состоявшего в свите царя при Ставке». Аркадия даже кольнула зависть к тому, что друг его уже давно семейный и имеет сына, а он сам всё бобылём... Охотин решился, наконец, написать Евпраксии о достойной гибели Гринёва, но так и не собрался – пришёл приказ готовиться в очередной рейд.

8. Антон и его духовный отец

«По моему мнению, наибольшая опасность, которая грозит России - это расстройство Церкви православной и угашение живого религиозного духа... Никакое государство не может жить без высших духовных идеалов. Идеалы эти могут держать массы лишь тогда, если они просты, высоки, если они способны охватить души людей, - одним словом, если они божественны... Япония нас побила потому, что она верит в своего Бога несравненно более, чем мы в нашего».

С. Витте

«Духовные силы русского народа, на основании уроков истории, будут тем прочнее, чем прочнее в нём сохранится, прежде всего, вера в Бога, вера в святой Промысел Его...

Отнимите от человека веру и понятия о нравственности, и человек перестанет быть способен к жертве, к подвигу... Рухнут они - рухнет и русское государство».

Генерал А. Куропаткин

«...французы нередко говорят в беседах с нами: «Вы, вы счастливее нас... у вас Бог есть главная жизненная потребность, у нас Он только роскошь...» Признаюсь, я предпочел бы, чтобы не французы нам это говорили с завистью, а чтобы мы это говорили французам с гордостью».

Князь Мещерский

Младший из братьев-Охотиных, Антон, в хмурый осенний день 1914 года был занят дольше обычного в Малом театре, подрабатывая оформлением декораций. Начальство ценило прилежание двадцатичетырёхлетнего юноши, с особой фантазией и чувством писавшем на темы из былой жизни волжского купечества для воплощения драм Островского на сцене. Весь вымазанный красками худой и бледный молодой человек с внешностью вечного ли студента, нестеровского ли отрока Варфоломея, только на десять лет постарше, вкладывал в работу всю душу. Казалось, что невысокий оклад его мало интересует, что для него много важнее пытаться выразить даже в декорации что-то своё, личное и возвышенное. Проходящих мимо он и вовсе не замечал и покидал рабочее место лишь когда сторож звал его на выход, ворча, что «электричество выключается и театр закрывается». Бормоча под нос то ли молитву, то ли чудную песнь, странный юноша столь же незаметно и молча покидал здание театра, как и входил в него утром. Антон бормотал, не прекращая, именно молитву. А молился он за братьев, ушедших на фронт, за победу в войне, за усопших родителей и за своих сестёр – Варвару, ушедшую в далёкий монастырь на Белозерщине и за Евпраксиюшку, поведавшую ему уже давно, что и она готовится к постригу. Будучи немного не от мира сего, Антоша, в отличие от своих братьев, не заметил, что у Евпраксии возник роман с другом брата Аркадия, приезжавшим из Персии. Сама сестра его уже засомневалась в предстоящем постриге. Молился Антон и за духовного учителя своего отца Виссариона. Искренние, шедшие от самого сердца, молитвы требовали времени, вот и молился Охотин неустанно весь день напролёт за своей работой. Тайком от Евпраксии Антон обращался на призывной пункт, желая подобно братьям своим оказаться на фронте, но не был взят из-за слабого здоровья. Сказали, что «в этом году таких ещё не берут». При этом Антон не подлежал призыву и как младший сын в семье. Смирившись с таким положением, Антоша решил податься на фронт с медицинской частью, а когда узнал, что сестра тоже готовится совершить такой шаг, то попросил её, имевшую опыт сестры милосердия в Японскую, представить и его, как желающего служить в полевом лазарете. На том они и договорились. Евпраксия ждала теперь приглашения от своей подруги, бывшей жены брата Бориса, Настасьи Ртищевой, которая обратилась у себя в Питере через тётушку к самим великим княгиням с просьбой помочь устроиться в лазареты, открывающиеся в Царском Селе, Павловске, или Петергофе134. Сестра умолчала Антону о том, что она отправляется далеко не в полевой лазарет, но отстоящий на сотни вёрст от линии фронта. Ей казалось, что в таком случае немного солгать не грех – брат сохраннее будет. В том, что брату не откажут она была почти уверена, зная о нехватке медицинского персонала. На следующий день у Антона был выходной и он решил провести этот день в библиотеке Румянцевского музея135, подучить историю российскую. По пути из театра домой Антон надумал зайти на вечернюю службу в Высоко-Петровский монастырь, где надеялся встретить своего любимого отца Виссариона – неизменного авторитета во всём. Любил Антон больше всего старейшую часть города, сами стены домов которой грели душу больше, чем Пречистенка с Поварской и Молчановками, где проживали преимущественно дворяне, но которые, в свою очередь, были ему милее Арбата – района интеллигентски-профессорского. На Арбате росли новые дома, как грибы после летнего дождя. Булыжные мостовые главных улиц постепенно заменялись где торцом, где асфальтом, что тоже не нравилось Охотину Младшему. Уходили в прошлое и милые сердцу конки, а трамваи удручали своим мертвенным чисто механическим шумом.

На радость Охотина-младшего отец Виссарион не был излишне занят в тот вечер и уделил духовному чаду внимание. Поговорить с таким человеком для Антона было всегда откровением. Казалось, что этот несколько моложавый человек с неглубокими морщинами на благородном лице и чёрной бородой с незначительной проседью и особым огнём во взоре тёмных суровых очей, знает буквально всё. Ему не было ещё и пятидесяти, но его мнение высоко ставилось старшим по чину и возрасту чёрным и белым духовенством. Антон задал вопрос, как это было заведено между ними уже много лет:

- Отец Виссарион, а почему мы отступаем теперь и на Южном фронте? Чем вызвано то, что при Елизавете мы лихо били пруссаков, при самом Фридрихе Великом бивали, а теперь?

- Вопрос твой, Антон, несколько не по адресу. Я что же генерал какой? – пробасил Виссарион, улыбаясь в бороду, поглаживая большой, потемневший от времени кипарисовый крест на груди, - Скажу тебе так, со своей колокольни, как мне это понятно: Исконно российское самодержавие считало смыслом своего существования служение Богу, Божией Правде и Божией Церкви. Русские, во всяком случае со времён Ивана Великого, были глубочайше убеждены в том, что они обязаны, почти не имея личной жизни, служить Государю и своему государству, чтобы оградить Отечество от опасности захвата иноверцами. Превыше всего для них было обеспечение себе и своему потомству возможности свободного исповедания святого Православия с соблюдением всех православных законов и обычаев. Внецерковных целей в государственной жизни, во всяком случае лучшие из предков наших, себе не ставили. Личная слава, расширение государственных границ, достижение привольной, лёгкой жизни были им достаточно чужды. Неспроста лучшие представители московского боярства, по окончании многолетней государевой службы, часто принимали постриг. После долгого духовного процветания, давшего сонм святых русского народа, уже XVII век оказался неожиданно беден святыми. В конце столетия, после Реформы, не стало святых на Руси. А при Алексее Тишайшем высшее общество уже поворачивается лицом к Западу и даже начинает копировать европейские моды и привычки. Никон сокрушил основы русской идеи «Москва – Третий Рим» вкупе с древлеправославием. После реформы Русь стала иной, менее вдохновенной. Желая по-своему и радикально переделать все порядки на западный манер, Пётр Великий породил «колосса на глиняных ногах». Если до него, а особенно ещё до Раскола, Русь стояла на тесном сплочении веры и царя, что сплачивало народ, то после того, как самых верных людей превратили в «отверженных старообрядцев», а потом ещё и вместо патриархата учредили чуждый народному и церковному духу Священный Синод, пошатнулись все основы. Лучшие уже по скитам да болотам хоронились, а карьеристы, проходимцы лезли в гору. В нравственном отношении старообрядцы и сейчас зачастую выше нас. Служба у границы Дикого Поля от засечных полос в допетровские времена была делом трудным и опасным. О том свидетельствует кажущиеся с некоторых пор нелепыми царские указы о «запрете перехода из дворян в холопы». Кто из новых постпетровских новых дворян хотел принять постриг по завершении нелёгкой службы? Уже почти никто: идеалом стали наслаждение жизнью и западный практицизм. Идеалы сменились за одно поколение! С ростом «вольностей дворянских» новое дворянство уже и вовсе начинает превращаться в класс паразитический. После указа голштинца Петра III о дворянской вольности, высшее сословие освобождается от обязательной службы. Дворянство превращается в «нетчиков», а безделие становится хорошим тоном. В Екатерининское время усилившееся дворянство уже не стремится обучаться в математических и навигационных школах, а предпочитает нахватываться сурогата гуманитарных знаний от учителей-французов. Матушка-Государыня упраздняет более двухсот пятидесяти православных монастырей. Вдумайся в эти цифры! Даже изрядный вольнодумец, но патриот Пушкин писал, что это нанесло сильный удар просвещению народа! Император Павел пытался накинуть вновь уздечку на дворянство, но это стало уже невозможным. За попытку устранить сословные привилегии Павел был успешно ошельмован и назван умалишенным. Пропасть между новым дворянством и огромным крестьянством растёт как никогда. Вплоть до общения на разных языках. Особенно до Александра Третьего это стало модным – без французского – «просто пошло», а русский становился для некоторых второстепенным. Как мог народ такое воспринимать? Мог ли он считать таких дворян за своих - изнеженных и глубоко чуждых? Дворянин прошлого, пусть грубый и часто даже более жестокий с крестьянами, чем поздний, вызывал у народа уважение к себе храбростью на поле брани.

Всё же наш Государь давно считается ктитором всей Православной Вселенской Церкви, выступает на защиту православной веры и Церкви, оберегает церковный мир во всём мире, но и заботится о нашем воинстве Христовом. Это вселяет надежды. По словам Апостола Павла из его Второго послания к Фессалоникийцам: «Тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят из среды Удерживающий теперь». Тогда - под главою величайшего христианского государства - Римской Империи и подразумевался сей «Удерживающий». Русская Православная Церковь относит эти слова святого Апостола к Русскому Царю, Наследнику Византийских императоров, главы Третьего Рима. Потому Император наш – особа священная, преемственный носитель силы благодати Святого Духа, удерживающей распространение зла. И наш народ по-своему понимает и чувствует это. Думаю, что нынешний Император глубоко проникнут сознанием сей лежащей на Нём мистической миссии. Похоже, что Он, как и Его Отец, прекрасно осознают глубочайшие ошибки Петра, который был ослеплён материальными достижениями западных держав. Наш царь понимает, что пора восстанавливать понятное народу нашему главенство духовного над материальным и, насколько мне известно, Государь готов возложить, если Господу будет угодно, бремя патриаршества на себя. Монашеский подвиг и никакие иные трудности Его не смущают. Он уверен, что это станет во благо процветания Родины. Весной 1905 года, наступил подходящий миг, когда Государь сообщил членам Святейшего Синода о Своем намерении отказаться от монаршеского служения с целью занять патриарший престол.

- Отец Виссарион, Вы точно знаете, что так и было? – спросил ученик, задумчиво глядя на образа в старых почерневших ризах с каменьями.

- Лишь настолько знаю, сын мой, насколько мне позволено что-либо знать в этом мире. Следует учитывать и то, что в отличие от прочих христианских народов, русская нация есть порождение Православной Церкви. Мы не имели столь древнего и богатого языческого наследия от римской культуры, как западноевропейцы. Русские не имели ещё даже своей государственности, когда благодатное семя византийского учения упало на чистую почву восточнославянских язычников и породило веру чистую с меньшим числом лжеучений, чем у них на Западе. Оскуднение Церкви в послепетровские времена порождает невежество и алчность сельских попов, духовное обнищание роняет авторитет Церкви в глазах народа. А какие силы толкали Николая Первого согласиться на очередные гонения на старообрядцев? Всё те же амбиции слишком «вольного дворянства», погрязшего в масонстве, целью которого стало стереть из памяти народа культуру дореформенную. Старые книги с иконами просто напросто уничтожались. Но надежда на возрождение два столетия как утраченной «симфонии» духовной и светской властей ещё зиждется в наших сердцах, покуда правят такие понимающие государи как Алексадр Третий и Сын Его. Без веры человек лишь умный зверь. Ангелы вопияша! - произнёс священник с особой горечью и глубоко запавшие глаза его сверкнули, - На что же ещё нам, простым смертным, можно уповать?

- Отец Виссарион, а что именно произошло год назад со сторонниками имяславской ереси?

- Видишь ли, сын мой, течение из Новой Фиваиды136 даже трудно еретическим назвать. По сравнению с теми же толстовцами, еретиками злостными, какие же они еретики? Слышал об этом лишь краем уха, что в соответствии с предписанием Святейшего Синода летом тринадцатого года канонерская лодка доставила архиепископа Вологодского Никона Рождественского и профессора Троицкого на гору Афон «дабы усмирить бунт монашеский». Перепись, проведённая архиепископом, показала, что среди около двух тысяч российских монахов человек шестьсот записали себя имяборцами, пятьсот - имяславцами, триста-четыреста уклонились от переписи, а прочие записались нейтральными. Долгий месяц архиепископ Никон вёл переговоры с имяславцами и пытался заставить их поменять свои убеждения добровольно, но получил отказ. Прибыл пароход «Царь» с сотней солдат, а за ним и «Херсон» с солдатами и российским консулом в Константинополе. Велено было взять мятежников приступом, но без кровопролития. Но иноки оказывали сильное сопротивление. Их стали поливать водой из пожарных шлангов. По неявным слухам имелись раненые и даже убитые. Не верю я в такое. Если кто и погиб, то случайно. После взятия Пантелеймонова монастыря монахи из Андреевского скита сдались добровольно. Сорок больных монахов не тронули и оставили на Афоне, а порядка двух сотен увезли прочь. Часть иноков добровольно покинули монастырь. Кое-кто отправился на Камчатку к отцу Нестору Анисимову. Остальные подписали бумагу, что они отвергают имяславие. Зачинщики были лишены духовного звания. Руководителя – ярого имяславца Антония Булатовича сослали в его родовое имение в Харьковскую губернию. В начале нынешнего года некоторые из имяславских лидеров были благосклонно приняты Государем и Государыней.

Изначально в гонения на имяславцев подлил масла недалёкий и излишне рьяный епископ Гермоген. Будучи в составе Синода, он переругался с обер-прокурором Саблером и обратился к царю в Ливадию с телеграммой, резко обличающей Синод в попустительстве ересям. Напустился Гермоген и на должности диаконис, позволившие Великой княгине Елизавете открыть свою Марфо-Марьинскую обитель. В этом я ничего дурного разглядеть не смог, как ни старался. Какая же ересь в диаконисах? Где сыскать более приверженных православию женщин-не монахинь, чем в кругу Великой княгини? Государь издал распоряжение о том, чтобы епископ вернулся назад в свою Саратовскую епархию. В столице Гермоген успел ещё начудить вместе с иеромонахом Илиодором, оказавшимся гнусным отступником почище Гапона. Они сошлись поначалу с Распутиным, а потом между ними дошло до рукоприкладства. Они силой отняли у старца письма от членов Царской семьи с целью спекулировать ими в дальнейшем. Началась нечистоплотная газетная интрижка с раздуванием роли Распутина. И в чьём органе печати ты думаешь? В гучковском – в «Голосе Москвы»!Это лишний штрих к тому, что против имяславия столь рьяно ополчились не лучшие силы. Больше ничего не могу добавить.

- Осуждаете ли Вы сами этого грешного имяславца Булатовича, отец Виссарион?

- На фоне того, что сейчас творится в России я бы и не посылал те пароходы на Афон и не брал в плен имяславцев, несмотря на их ересь. Они-то верующие и, в целом, верные сыны России. Почитай, сын мой, «Африканский дневник» несколько легкомысленного поэта Гумилёва. Иной раз не грех и светское почитать, развивает - даёт пищу для понимания окружающего. Казалось бы, типичный поэт нашего времени и далёк от высоких побуждений. Но нет, он пишет о «мечте, живущей при всей трудности её выполнения». Поэт стремился отыскать в Данакильской пустыне «неизвестные загадочные племена», хотел «их объединить и, найдя выход к морю, цивилизовать». Побуждения поэта не исключали прославление России и православия. С детства Гумилёв восхищался эфиопскими экспедициями Булатовича сумел повторить африканский маршрут имяславца. Если этот человек служил другим для подражания в хорошем, значит он не так плох, а Гумилёв, как мне кажется, человек глубоко православный, если вдумчиво прочесть его поздние стихотворения. Секты же, крамольные, растут как на дрожжах. Такой напасти по силе ещё не было, - мрачно отвечал Виссарион, поправляя фитиль в толстой свече из жёлтого воска.

- Гумилёва пробовал читать однажды. Сестра давала томик. Но как-то не тронуло.

- Он поверхностен, но мил по-своему. Мне грех читать не духовное, знаю. Но иной раз полезно, чтобы отстаивать веру Христову крепче. А дабы не уподобиться одному елецкому священнику, следует больше читать.

- А чем этот священник отличился?

- В своем донесении начальству перепутал впервые появившихся в Ельце баптистов с буддистами... Кстати, Гумилёв, приветствовавший эту войну как «дело святое», утверждал, что ему «серафимы, ясны и крылаты, за плечами воинов видны». Сказано хорошо, хоть и сильно я сомневаюсь, что война не за свой очаг, не за свою землю может быть «святым делом». Народ это так не понимает. Но главное, что в тяжёлую годину поэт полностью за наших воинов и политику правительства, что заметно отличает его от настроения либеральной интеллигенции.

- А священнику грех в такой войне участвовать?

- Участвовать, помогать – нет, но убивать даже врага – да. Священник может службу на передовой справлять, раненым помогать, утешать. Конечно, и при лазарете работать.

- Вот и у меня такая мысль возникла, отец Виссарион. В госпиталь на передовую...

- Дело праведное. В такое время естественно быть на фронте.

- Каждому мужчине! И я так думаю. По здоровью в солдаты не взяли, но в санитары – можно.

- Даже священнику подобает поближе ко фронту быть. Есть и у меня намерения отправиться, да вот всё дела не пускают. Хотел бы поближе к солдату. Ну мне пора, Антон.

Охотин зашёл в иконописную мастерскую к отцу Агафоклу. Антон истосковался по церковному письму и попросил Агафокла дать ему немного поработать над иконой в качестве подмастерья. Добродушный чернец рад был дать кисти своему давнему ученику.

- Посмотри, Антон, на этот образ. Писан он древним приёмом, известным у наших предшественников как письмо «вапами». Работается доска как будто водяной краской, но к ней добавляется немного яичного желтка, замешанного на воде. Когда работа завершена, доску поливают олифой или варёным маслом, коими пропитывается весь слой краски. Позже слой масла снимается, а краска становится чрезвычайно крепкой. Другой способ достижения такой крепости неизвестен.

На следующий день был святой праздник Покрова Пресвятой Богородицы и заутреню Антон отстоял в Казанском соборе, а потом ещё заглянул в часовню Иверской Богоматери, что у Воскресенских ворот. Во время службы, или уже в часовне, он выронил из кармана свой излюбленный карандаш и в целях его нахождения проделал весь путь от часовни до собора, тщательно осматривая брусчатку Красной площади и нашёптывая пятидесятый псалом царя Давида и Символ Веры. И помогло: карандашик засиял хозяину тиснёнными золотом буковками, лёжа на ступенях храма. «Способ давно проверенный» - подумал Антон и направил стопы в знакомый монастырь. Охотина усадили за иноческий стол, как старейшего завсегдатая. Отец-настоятель прочёл молитву Пресвятой Богородице и благословил начало трапезы. Расставили по одной миске на пятерых, и монахи принялись черпать кислые щи, соблюдая трогательную почтительную очерёдность. За щами последовала холодная окрошка с мелкой рыбой, а затем - пшённая каша с не очень свежим подсолнечным маслом. Когда приходило время для смены блюд, отец-настоятель сильно дёргал за шнурок с кистью, чтобы звенел небольшой колокол. На протяжении всей трапезы один из братии заунывно в однодышку читал из «Четьи-Минеи». Пахло свечным воском. По особому случаю пили не воду, а чай. Отец-настоятель заметил в адрес гостя из столицы на Неве, отца Валентина:

- Слышал, что у вас в столице, отец Валентин, уже и иноки перешли на чай. Что не вспоминают вовсе былых запретов отцов святых на этот напиток басурманский.

- Что Вы, отец Паисий! Уж не верите ли Вы всем наветам, что годами обращены против нашего столичного священства? Откуда только берут такое? Ума не приложу. Если и попиваю напиток сей, так только будучи приглашённым в гости к людям светским. Мирянам – не грех. Ну и я особого греха в том не вижу, ежели в гостях. Бывает и засиживаюсь за самоваром в хороших петербургских семьях, грешным делом. Там эти файф-о-клоки – дело святое для них, для мирян.

- У вас там, в Чухонии, слышал я, и чай-то пить не умеют. И самовары тульские к вам не завозят.

- Ну что Вы, отец Паисий, право так на столицу нашу взъелись? И тульские бывают...

Отец Виссарион сделал знак Антону и они поспешили покинуть трапезу, не вдохновлённые пустопорожними разговорами. Оба брели по полупустой улице, усыпанной жёлтыми и красноватыми листьями.

- Вот посмотри, Антон, на этих мужичков – городских ли, из села ли заехавших, - задумчиво и медленно проговорил Виссарион, - Всё чаще заметны у них в зубах постоянно дымящиеся пахитоски, всё тщедушнее они на вид. В молодость мою, помню, куда больше здоровья в народе было. Питие и курево были ещё исключением, а не правилом. А с начала смуты пятого года, так и вовсе народ неспокоен и курит и пьёт много больше и запреты на продажу водки с начала войны вряд ли помогут. На передовой, говорят, с выпивкой очень строго, и слава Богу. Кто уцелеет в этом натиске Лукавого на наши устои? Лишь крепкие верой и духом. Такие, как отдельные ещё живучие крестьянские общины и как общины старообрядческие даже в той же Москве. Приди на Рогожское кладбище и почувствуешь сразу - кто соль земли на земле российской. Нам надо со старобрядцев пример брать: почти не пьют, курево не терпят, не сквернословят, во всяком случае понапрасну. Даже чай до последних лет отвергали. Все их охранительные меры неспроста были. Как начали им картошку навязывать – заявили, что «яблоки сии поганые есть не будут» и правильно! Почему? А посмотри на призывников поколения, родившегося после Турецкой. Тогда много разговоров началось, что те, кто рос на ржи и пшенице были крепче, а те, что на картошке – хилее стали. Вот и не зря, как видишь, их священники, да и многие наши, противились введению «поганых яблок», чаепития крепкого, «китайской отравою» чай именовали, а до того - и «дыма нечистого» табачного. А ещё раньше осуждали и питие перегонного зелья, вместо медов вводимого. Со времён Грозного, на доходы от винокурения позарившегося, пьянство неуклонно множится. И не просто так противились! Здоровье всего народа напасти эти ослабили!