Леший. В начале пути

— Плотоядные кусты, — сказал он, не повышая голоса. — Будь внимательнее.

Винт уже держал кукри в руке. Одним движением — без замаха, коротко — перерубил плеть у основания. Та дёрнулась, отползла под траву и затихла.

Отошли ближе к воде, к самому краю берега.

— Бегать кусты по идее не умеют, — сказал Борланд, глядя на траву. — Видимо мы попали на их границу. Поэтому и не утянули.

— Чёрт возьми. — Винт убрал кукри. — Я уже начал терять бдительность. Будто по заповеднику прогуливаемся.

— Те же мысли были в голове. — Борланд посмотрел на лес. — Он буквально усыпляет. Специально или нет — не знаю. Но работает.

Пойдём. Пока новые плети не подтянулись.

* * *

Начинало вечереть.

Свет в лесу не менялся — его и так почти не было — но что-то в воздухе стало другим. Тяжелее, что ли. Мерцание в стволах деревьев стало чуть ярче — едва заметно, но Борланд видел.

Движение он поймал периферийным зрением — правее, между стволами. Что-то тёмное, бесшумное, на уровне человеческого роста.

Винт показал знаком — два пальца, направление. Борланд кивнул.

Они шли ещё минут пятнадцать. Движение не прекращалось — справа, слева, иногда сзади. Бесшумное, аккуратное. Не преследование — скорее сопровождение. Круг сужался медленно, без спешки, с той профессиональной методичностью, которая говорит об опыте.

Берут в кольцо.

— Достань свою петрушку, — сказал Борланд негромко. — Думаю, мы уже близко к деревне. Скорее всего — контакт.

Винт достал контейнер, открыл, взял артефакт в руку.

— Мысли о сражении убери подальше. Оружие опусти. — Борланд замедлил шаг и остановился. Сел прямо на землю — спокойно, без суеты. — И давай присядем.

Винт помолчал секунду. Сел рядом.

Лес стоял вокруг них тихо. Мерцал.

— Сейчас к нам пустят переговорщика, — сказал Борланд.

И стал ждать.

Глава 14. Контакт

Они ждали пять минут.

Борланд сидел, положив руки на колени, и смотрел на лес. Винт сидел рядом — чуть позади, спиной почти к дереву, с петрушкой в сжатом кулаке. Лес мерцал. Где-то далеко, в темноте между стволами, двигалось что-то бесшумное.

Потом из темноты вышел силуэт.

Мужчина. Крупный — не высокий, а именно крупный, с той коренастой массивностью, которая бывает у людей, чьё тело строилось не для скорости, а для силы. Толстая шея плавно переходила в большую голову — непривычно большую, с широкими скулами и тяжёлыми надбровными дугами. Из-под тёмных бровей смотрели глаза — глубокие, тёмные, внимательные. Кисти рук, сжимавшие копьё, были гипертрофированы так, как бывает только у профессиональных армрестлеров — каждая жила проступала под кожей, каждый сустав был крупнее обычного.

Борланд смотрел на него и думал, что аборигены похожи на контролёров, если убрать уши — заострённые, длинные, как у эльфа из старых книг. Только без уродства. Без миазм на коже.

Потом он увидел ещё одну деталь.

Из затылка, вплетённый в косичку из тёмных волос, выходил отросток — тонкий, около метра длиной, с тем же голубым цветком на конце, что был у Франка, что был у оленей. Цветок едва светился в сумраке леса — тихо, ровно.

Абориген подошёл и встал в трёх метрах от них. Не ближе.

* * *

Борланд встал. Медленно, без резких движений. Краем глаза видел, как Винт тоже поднимается — нехотя, с той осторожностью человека, которомуэтот контакт даётся через силу.

Абориген замешкался при их движении — на долю секунды, едва заметно. Потом снова замер.

Тёмные глаза смотрели на Борланда.

Борланд посмотрел в ответ — прямо, спокойно. И подбросил в голове несколько образов. Простых. Два человека идут через лес. Поднятые ладони. Что-то тёплое, без угрозы — насколько вообще можно передать «привет» картинкой.

Время остановилось.

Борланд стоял и ждал. Слышал за спиной, как Винт едва слышно переступает с ноги на ногу. Сжимает петрушку в руке. Не хотел он этого контакта — слишком чувствительно реагировал на пси-воздействие, слишком свежи были пси-зыбь и Франкенштейн.

Борланд ждал с интересом.

Наконец абориген заговорил.

Голос был низкий, с хрипотцой — как у человека, который редко пользуется голосовыми связками и каждый раз как будто вспоминает, как это делается. Слова выходили медленно, с паузами, немного ломано — будто он искал их не в собственной памяти, а где-то снаружи. В голове Борланда.

— Вы не «отрезанные». Другие. Чего вы хотите?

Борланд расслабился. Не демонстративно — просто отпустил напряжение в плечах. Если он сканирует голову — пусть видит то, что там есть.

— Хотим подружиться. Узнать этот мир немного — и после продолжить свой путь. — Пауза. — Оружие можем передать вам. Пустите к себе?

Абориген молчал.

Три минуты тишины. Борланд не торопил. Винт за спиной тихо переминался с ноги на ногу и в конце концов привалился спиной к дереву. Наверное, мысль расстаться с оружием давалась ему физически тяжело.

Наконец абориген сказал:

— Подождите. Нам нужен ответ от босса. Курьер уже уехал в село.

Борланд чуть задержал дыхание.

Вот оно. Они не знали их языка. Они сканировали память — его память, образы, звуки — и собирали из этого что-то похожее на речь. «Босс», «курьер», «уехал», «село» — слова понятные, но немного не те. Как перевод через третий язык: смысл доходит, но с искажениями.

Значит, пока он стоит здесь — его голова открыта. Библиотека, из которой берут нужные тома.

Интересно.

* * *

Прошло минут пятнадцать.

Темнело. Не резко — лес и так был тёмным — но что-то в воздухе стало другим. Тяжелее, что ли. Мерцание в стволах деревьев стало чуть ярче — едва заметно, но Борланд видел.

Он смотрел на аборигена и видел, как тот начинает нервничать. Едва заметно — чуть переместил вес, пальцы на копье сжались чуть плотнее. Отросток с цветком на конце двигался беспокойнее.

Помня Франкенштейна — ночь здесь была временем охотников. Очень опасных.

Потом абориген выдохнул и заговорил быстрее, чем раньше.

— Ночь идёт. Давайте поспешим. До святого места ещё час в пути. Нам привели лошадей — должны успеть.

Из леса вышли двое.

Такие же коренастые, с теми же ушами, с теми же отростками. И вели с собой существ, которые были лошадьми только в самом общем смысле этого слова.

Тело — крупное, тяжёлое, вороное, с той же гладкой шерстью, что отливала в темноте. Но там, где должны были быть копыта, — лапы. Широкие, с когтями, похожими на драконьи, — изогнутые, тёмные, с тихим щелчком задевавшие корни при каждом шаге. А морда — Борланд посмотрел на морду и решил, что смотреть лучше не надо. Челюсти были не лошадиные.

Боевой скакун. Настоящий.

У каждого существа — длинный тонкий хвост с цветком на конце. Всадники запрыгнули на своих коней, и их цветки потянулись друг к другу и сплелись воедино. Тихо, привычно, как рукопожатие.

Борланд смотрел на это секунду.

Всадники протянули им руки.

Он посмотрел на Винта. Тот смотрел на существо с выражением человека, который принял решение и теперь просто выполняет его — без лишних эмоций, потому что эмоции сейчас не помогут.

Борланд взялся за протянутую руку — крепкую, с широкой ладонью — и одним движением оказался на спине существа. Тело под ним было горячим, плотным, с совсем не лошадиным запахом.

Существо не шевельнулось.

Секунду спустя Винт устроился позади второго всадника.

И они рванули в темноту леса.

* * *

Лес летел мимо — стволы, мерцание, корни, ветки на уровне лица. Борланд пригнулся, держался. Существо под ним двигалось иначе, чем лошадь — более плавно, более низко, почти бесшумно, когти не стучали, а мягко отталкивались от земли. В темноте оно видело лучше, чем он.

Борланд держался и думал, что этот мир преподносит сюрпризы быстрее, чем он успевает к ним привыкнуть. Где-то там в темноте их ждёт новая культура, новый виток истории.

Хорошо.

Глава 15. Деревня

Ворота появились внезапно — в расщелине между двумя скальными стенами, там, где казалось, что проход просто заканчивается тупиком.

Массивные, из тёмного дерева, окованного чем-то металлическим с синеватым отливом. Высотой метра три, не меньше. На каждой створке — письмена, вырезанные глубоко, с той аккуратностью, которая приходит от многолетней практики. Спирали, угловатые знаки, что-то похожее на карту или схему — и снова спирали, только другие. Голубое мерцание шло и от ворот тоже — слабое, ровное, как у всего живого в этом мире.

Всадники заметно ускорились на последних метрах. Один из них что-то коротко бросил в темноту, не оборачиваясь, — и ворота начали открываться. Без скрипа, без усилия. Изнутри.

Когда они въехали, Борланд оглянулся. За воротами стояли двое — коренастые, с копьями, с тем напряжением в плечах, которое бывает у людей, когда ночь уже близко, а дело ещё не сделано. Они закрыли ворота сразу, как только последний всадник пересёк порог.

* * *

Долина внутри скал открылась сразу — широкая, неожиданно большая после тесноты расщелины. Борланд смотрел и думал, что снаружи не угадал бы и четверти этого пространства.

Деревня занимала примерно две трети долины. Дома стояли в два ряда, без правильной планировки — каждый там, где нашлось место. Часть была вырублена прямо в скальной породе: тёмные проёмы дверей, узкие окна без стёкол, прикрытые шкурами. Другие дома собраны из стволов тех самых тёмных деревьев — плотно, без щелей, с крышами из чего-то похожего на дёрн. Живые — в голубых прожилках мерцания по брёвнам.

Между домами — узкие проходы, почти улицы. И везде письмена.

На скалах — выбитые в камне, глубокие, с тёмными краями, явно старые. На столбах, которые стояли вдоль проходов — деревянных, высоких, с грубо вырезанными фигурами наверху, то ли идолы, то ли просто знаки. На воротах каждого дома — свои, короткие, похожие на имя или метку.

Борланд смотрел на скальные письмена дольше, чем на остальные.

Что-то в них было не так. Не сами знаки — другой ритм. Другая рука. Спирали на скалах были тоньше, более вытянутыми, с иным наклоном. Деревянные столбы и двери — грубее, проще, как будто копируют, но не совсем понимают, что именно. Те, кто жил здесь сейчас, не писали этих скальных знаков. Они нашли это место — давно покинутое, уже пустое — и обжили его по-своему, оставив чужие письмена нетронутыми. Как оставляют чужие могилы.

Кто жил здесь раньше — вопрос интересный.

В дальней части долины темнело что-то похожее на возделанные грядки — ровные, аккуратные полосы земли между камнями. Живут здесь давно. Осели всерьёз.

* * *

На улицах было почти пусто.

Несколько фигур мелькнули между домами и исчезли — быстро, без лишних движений. Борланд поймал на себе взгляды: короткие, оценивающие, без особой враждебности, но и без тепла. Любопытство, плотно прикрытое осторожностью. Чужаки внутри ворот — это не обычно. Это либо очень хорошо, либо очень плохо, и пока непонятно что.

Один из детей — маленький, с непропорционально крупной головой, с коротким ещё отростком из затылка, почти без цветка — высунулся из проёма двери и уставился на Борланда. Взгляд у него был тем же, что у взрослых: глубокий, внимательный, с той прямотой, которая бывает у существ, не умеющих притворяться. Потом из темноты дверного проёма вынырнула рука и утянула ребёнка обратно.

Напряжение в деревне было ощутимым — не агрессивным, но плотным. Как воздух перед грозой. Ночь шла, чужаки пришли, и то и другое требовало решения.

Их привели к деревянному дому на окраине — отдельно стоящему, чуть в стороне от остальных. Гостевой или карантинный — Борланд не стал угадывать.

* * *

— Будьте здесь до утра. Утром поговорите со старейшиной. Снаружи вас будут охранять.

Борланд отметил про себя: язык стал лучше. Заметно. Слова точнее, конструкции ровнее. Скорее всего, знания передаются по цепочке — быстро, без потерь. То, что узнал переговорщик за эти часы, уже есть у всех. Полезное свойство для выживания.

— Хорошо. Доброй ночи вам.

Сопровождающий кивнул и ушёл в темноту. Снаружи тихо встали двое с копьями.

Они вошли внутрь.

* * *

Мебель была деревянной — грубоватой, но с той практичностью, которая важнее красоты. Стол, две лавки, две кровати у стены — лапник, покрытый шкурами, мягче, чем ожидалось. На столе еда: фрукты незнакомые, тёмные и плотные, овощи — что-то похожее на корнеплоды, вода и напиток, запахом напоминающий квас.

Борланд не торопился. Растёр сок фрукта на запястье, подождал. Потом то же с овощем. Покраснения не было. Он отрезал небольшой кусок, съел медленно. Вкус — кислый, с горчинкой, не неприятный. Подождал ещё минуту. Нормально.

— Ешь понемногу, — сказал он Винту. — Желудок с непривычки взбунтуется.

Ели молча, без лишнего.

— Винт, убери уже петрушку в контейнер. А то ещё сам в петрушку превратишься.

Винт молча убрал артефакт.

— Что будем делать. — Он налил себе квасного напитка, посмотрел на кружку. — Мы сейчас, можно сказать, в плену. Тебе не кажется, что такой риск не оправдан?

— Мы под охраной. Воспринимай это так. — Борланд отрезал ещё кусок фрукта. — Они тоже рискуют, принимая нас к себе. Считай, что это мера предосторожности. Взаимная.

Винт посмотрел на него. Потом на кружку. Отпил.

Больше не спорил.

* * *

Легли, когда снаружи стало совсем тихо.

Борланд лежал и слушал деревню — она замолкла быстро, как замолкает место, где давно знают: ночью тихо. Лёгкий ветер шёл между скалами, где-то далеко — может, за воротами — что-то ухнуло один раз и замолкло.

Винт лежал рядом и думал о чём-то своём. Лицо закрытое, как всегда.

Борланд начал тихо подбрасывать образы — не целенаправленно, просто так. Любопытство, открытые ладони, что-то похожее на «мы не угроза». Прислушался к себе. Лёгкое касание, аккуратное, как в первый раз. Едва ощутимое, как когда ветер трогает волосы и не понимаешь сразу, был он или нет. Они осторожно трогали чужой разум. Значит, не спят. Наблюдают.

Он подбросил образ — Винт морщится от пси-контакта, лицо напряжённое.

Касание стало чуть теплее. Потом отступило.

Борланд посмотрел на Винта. Тот лежал с закрытыми глазами — и лицо у него было чуть мягче, чем минуту назад. Случайность или нет — не понять.

Интересно.

Он утонул в своих мыслях — не сразу, постепенно, как тонут в тёплой воде. Думал о деревне, о письменах на скалах, о том, кто жил здесь до этих людей. Потом мысли поплыли сами по себе.

Приснился тот день — маленький Борланд стоит над телами родителей, небо в глазах матери. Потом — расщелина разлома, рука Пригоршни, которая тащит его через границу. Потом — утро у холма, Химик и Никита провожают взглядами. Потом — Франк. Тёмная шерсть, голубой цветок, тяжёлый вздох существа, которое решило им доверять.

Дальше — не помнил.

Глава 16. Знакомство

Борланд проснулся раньше Винта.

Тот лежал на спине, дышал ровно — глубоко, без напряжения в плечах. Вымотался. Пси-зыбь, Франкенштейн, контакт с аборигенами — всё это брало своё по-разному, и у Винта брало через голову.

На столе прибавилось: рядом со вчерашними фруктами и чаркой кваса стоял глиняный горшок и пара тарелок. Борланд подошёл, заглянул. Горячий — только поставили. Внутри каша, клейкая, с лёгкой масляной плёнкой, похожая на геркулес. Запах — нейтральный, без кислинки.

Он поел — немного, чтобы избежать казусов с желудком.

Потом в голове появился образ.

Рассвет. Свежий воздух. Скалы в утреннем свете.

Борланд поднял взгляд — никого рядом не было. Он прислушался к себе. Лёгкое касание, аккуратное, как в первый раз.

Зовут выйти?

Он надел штаны, накинул куртку на голый торс и вышел.

* * *

— Доброе утро!

Он протянул руку первому из двух караульных — и одновременно подбросил в голове образ. Рукопожатие. Крепкое, короткое — как делают в его мире при знакомстве.

Секундное замешательство. Потом массивная рука сжала его ладонь — осторожно сначала, потом уверенно. Борланд почувствовал себя как в детстве, когда жмёшь руку деду: твоя рука просто тонет в чужой.

Второй сделал то же самое. Чуть неловко, но сделал.

Оба улыбнулись — не так, как улыбаются привычно, а с той задержкой, которая бывает у людей, осваивающих чужой жест. Скорее всего эмоции они передавали иначе — через отросток, через образы, через то касание, которое Борланд чувствовал на краю восприятия. Улыбка была для него. Знак на его языке.

— Тебя ждёт старейшина. Иди между домов, увидишь дом в камне и древний камень перед ним.

Борланд кивнул. Зашёл обратно, оделся полностью, проверил Резак — на месте — и вышел.

* * *

Деревня утром выглядела иначе.

Без ночного напряжения, без суеты ворот и тёмных силуэтов. Просто — пустые улицы, утренний свет, который едва пробивался через расщелину в скалах узкой полосой и ложился наискось на камень. Мерцание в стволах домов из живого дерева было тише, чем ночью, — дневное, почти незаметное.

По пути никто не встретился. Борланд шёл медленно, смотрел на письмена.

Здесь, при свете, они читались иначе. Два слоя — это было видно чётко. Скальные знаки шли глубже, выбитые с той точностью, которая требует либо особого инструмента, либо очень много времени. Спирали — вытянутые, с тонкими окончаниями, с каким-то ритмом внутри. Борланд смотрел на них и думал о древнеегипетских иероглифах — Химик показывал, объяснял, раскладывал по слоям смыслов. Эти знаки были похожи по принципу, но глубже. Старше. Будто египетское письмо было попыткой повторить что-то вот такое — и не совсем справилось.

А поверх, на столбах и дверях, — другие. Толще, грубее, с теми же элементами, но без той точности. Как когда учишь мёртвый язык: слова угадываешь, смыслы подтасовываешь, понимание — интуитивное, приблизительное. Народ, живущий здесь сейчас, пытался читать и повторять то, что нашёл. Понимал — наверное. Но не полностью. Чего-то в этих повторах не хватало. Может, контекста. Может, времени.

Кто написал первое — интереснее всего.

С этими мыслями он дошёл до главного дома.

* * *

Перед входом в скальный дом стоял камень.

Большой, круглый, около трёх метров в диаметре, плоский — вровень с землёй почти. В центре — стержень, вертикальный, тёмный, с заострённым концом. Он отбрасывал тень на поверхность круга.

Борланд остановился. Посмотрел внимательнее.

На первый взгляд — солнечные часы. Но нет. Слишком много делений, слишком много символов между ними, слишком много отдельных секций — круг был будто поделён на фрагменты, каждый со своим набором знаков. И тень от стержня сейчас падала туда, куда солнце с этого угла расщелины упасть не могло — что-то искажало пространство, преломляло свет.

Не солнце. Что-то другое указывает на время в этом мире. Какой-то другой источник — постоянный, с ритмом. Может, пси-поле. Может, что-то ещё.

Он стоял и смотрел на камень, когда из дома вышел мужчина.

Борланд поднял взгляд — и чуть остановился.

Рослый. На голову выше остальных аборигенов, которых он видел, и при этом с той же коренастой массивностью — только умноженной. Широкие плечи, короткая толстая шея, сразу переходящая в крупную голову. Кисти рук — как у кузнеца, который всю жизнь работает молотом. Отросток из затылка длиннее, чем у переговорщика, цветок на конце — крупнее, светится ровнее.

Физическая сила у них тоже имеет значение. Не только ментальная.

Он смотрел на Борланда изучающе. Взгляд задержался на камне — на том, где стоял Борланд — и в этом взгляде было что-то похожее на интерес. Как будто ему было важно, что именно чужак думал, стоя перед этим кругом.

— Здравствуй, Леший. Пройдём внутрь — там нас не услышат.

— Здравствуй... — Борланд сделал паузу.

— Арх. Зови меня так. — Губы чуть дрогнули — улыбка, почти. — Мне очень понравилась ваша наука. Археология. Учитывая, что мы поселились в истории — мы будто археологи. Изучаем это место.

— Хорошо. Арх.

Борланд пошёл следом и думал о том, сколько они успели прочитать из их голов за одну ночь. Вся терминология, все образы, все случайные мысли — всё это теперь было у Арха. И у остальных. Они читали их с той жадностью, с которой читают новую книгу, когда давно не было новых книг.

От этой мысли он неожиданно улыбнулся.

* * *

Внутри было светлее, чем снаружи — откуда-то сверху шёл рассеянный свет через узкие проёмы в скальном потолке. Мебель та же — дерево, без украшений, но линии здесь были другими. Мягче. Будто каждый угол чуть скруглён, каждая поверхность чуть изогнута — как будто тот, кто делал эти вещи, думал не о форме, а о том, как они будут лежать в руке или под телом.

Они сели за стол. Арх разлил квас из кувшина — неторопливо, привычным движением.

Посмотрел на Борланда.

— Я хочу услышать твою историю, Леший. И ваши планы.

Борланд взял кружку. Подумал секунду.

И начал.

Глава 17. По следам истории

Просидели они, по ощущениям Борланда, часа три.

Говорил в основном он. Арх слушал — неподвижно, с тем вниманием, которое не требует кивков и реплик. Только изредка что-то менялось в отростке: цветок чуть сжимался или раскрывался, пульсировал иначе. Борланд не знал, что это значит, но привык к этому быстро — как привыкаешь к тому, что собеседник барабанит пальцами по столу.

Рассказал о родном мире — племя, аномалии, как культивировали и применяли, как защищались. О том, как лишился дома в двенадцать лет и обрёл другой. О Химике и Пригоршне — коротко, без лишнего. О мирах, через которые прошли. О последнем, где прожил несколько лет. Получилось сухо и сжато, но по делу.

Показал Резак. Объяснил принцип — где миры касаются друг друга, лезвие чувствует это раньше любого прибора. Арх смотрел на нож так, как смотрят на вещи, которые понятны интуитивно, но требуют времени, чтобы сложиться в слова.

Потом достал «пламя земли».

Арх взял артефакт в ладонь — осторожно, как берут что-то живое. Подержал. Борланд видел, как меняется выражение его лица — не быстро, медленно, как меняется что-то глубокое.

— Возьми, — сказал Борланд.

Арх поднял взгляд.

— Мне он нужен меньше, чем тебе.

Арх помолчал секунду. Потом достал из-за ворота цепочку — длинную, из крупных бусин тёмного дерева, тяжёлую. Самая большая бусина была в центре — заметно крупнее остальных, с более тёмным деревом и плотным мерцанием внутри. Он снял её с цепочки и заменил на «пламя земли».

Что-то изменилось сразу.

Голубые огоньки в древесных бусинах заиграли иначе — ярче, с другим ритмом, будто цепочка вдохнула. Борланд смотрел на это и думал, что артефакт оказался здесь не просто украшением, а чем-то, что встроилось в систему, о которой он ещё не знал всего.

Большую бусину Арх протянул Борланду.

— Возьми. Это нарост с дерева. Они очень редкие — обычно все стволы ровные, без выростов. Эти наросты — своего рода аномалии. Концентраторы.

Борланд взял. Подержал в ладони — тяжёлая, тёплая, с едва ощутимым пульсом внутри. Что именно она концентрирует и как — он не понял. Но ввиду её редкости и того, что Арх носил её на видном месте, принял без лишних вопросов.

Потом Арх полез за пазуху и достал камень.

Небольшой, с гранитную щебень средней фракции. Красный — не яркий, а глубокий, почти тёмный, как запёкшаяся кровь. Положил на стол.

— Кровь камня. — Он подобрал слова медленно. — Усиливает восстановление тела. Немного — выносливость. Ничего плохого в нём нет.

Борланд убрал оба артефакта в карман. Кивнул.

— Спасибо.

* * *

Настала очередь его вопросов.

Арх отвечал охотно — с той открытостью, которая бывает у людей, привыкших к тому, что сокрытие бессмысленно: всё равно прочитают.

Историю своего народа он изложил просто: они просто жили. Четыре поколения на этом месте. До них — другие, чьи знаки остались на скалах.

Борланд слушал и отмечал ключевое.

Зона здесь обширная — почти весь мир. Но есть оазисы, где можно не выживать, а жить. Эта деревня — один из них. Оазисы — это останки старой цивилизации. Аборигены называли их Богами и Демонами: от одних рун исходила светлая энергия, от других — тёмная. Руны защищали оазисы от ночи. Не от хищников — от чего-то другого, что в ночи есть и чему нет точного названия.

— Что это — ночное? — спросил Борланд.

Арх помолчал. Потом покачал головой — не отказываясь отвечать, а подбирая слова, которых, кажется, в его языке не существовало.

— Не знаем. Хищники иногда нападают, иногда приходят сами — спрятаться. Значит, они его тоже боятся.

Борланд подумал о той первой ночи в гроте. О Франкенштейне, который бежал не от хищника — от чего-то другого. О том, что он тогда определил как выброс.