Леший. В начале пути

Винт лежал на земле, держась за голову. Лицо — нехорошее. Напряжённое, сведённое, как бывает от сильной боли или от чего-то, что давит изнутри.

В грот вползало существо.

Крупная кошка — похожая на рысь, но крупнее, с длинными лапами и слишком длинным хвостом, в две длины тела. Хвост волочился по камню, на конце — что-то похожее на цветок, светившийся голубым. Свет пульсировал, иногда мерцал, ритмично — как дыхание.

Борланд смотрел на неё.

Кошка двигалась с трудом. Каждый шаг давался ей через боль — он видел это по тому, как она переносила вес, как чуть заваливалась на левый бок. Шла от входа вглубь, медленно, не глядя на людей. Прошла достаточно — и упала.

Просто легла на бок и больше не двигалась.

Винту сразу стало лучше — Борланд увидел, как напряжение сходит с его лица. Псионик. Когда кошка была в сознании и в стрессе, она давила на всё вокруг. Борланд почти не ощущал этого — что-то в нём, из его родного мира, из тех лет жизни рядом с аномалиями, ставило что-то вроде естественного экрана. Но Винт — другое дело, без привычки.

Борланд опустил взгляд на автомат. Понял, что так и не взял его в руки.

Вот почему она не атаковала.

— Винт, — сказал он негромко. — Ты как?

Тот приподнялся на локте, потёр висок.

— Нормально. — Пауза. — Что это было.

— Псионик. — Борланд смотрел на кошку. — Об оружии даже не думай.

— Она ранена.

— Вижу. — Он встал. — Она спасалась. Снаружи что-то происходит. Твоя готовность стрелять не давала ей шанса договориться с нами — псионики это чувствуют. — Пауза. — Умные они. Думаю, после отдыха уйдёт. А может, и поможет.

Винт посмотрел на него с тем выражением, с каким смотрят на человека, который говорит странные вещи, но почему-то им веришь.

— Я осмотрю её раны, — сказал Борланд. — Отдыхай. Теперь сюда вряд ли кто-то сунется — раз она здесь, значит, место безопасное. Можем проспать оба.

* * *

Он подошёл к кошке медленно, без резких движений.

Присел рядом. Достал фонарь, направил в сторону, чтобы не слепить. И начал осматривать.

Раны были везде — по бокам, на лапах, вдоль спины. Много ран. Но не то, что бывает от зубов или когтей. Борланд присмотрелся.

Порезы. Тонкие, ровные, с идеально чистыми краями. Слишком ровными для живого существа — будто резало что-то с постоянным, неизменным усилием. Узор складывался в подобие сетки — параллельные линии в двух направлениях, пересекающиеся под прямым углом.

Борланд запомнил. Такое оставляет не мутант и не оружие. Аномалия. Здесь есть свои аномалии, и одна из них режет именно так.

Он достал иглу — самую большую из тех, что были в аптечке — и нитку.

Кошка открыла один глаз. Посмотрела на него — долго, с тем спокойным нечеловеческим вниманием, каким смотрят существа, умеющие читать намерения напрямую. Потом закрыла.

Издала очень тяжёлый вздох.

Борланд начал шить.

* * *

Работа заняла около часа.

Он тихо матерился — вполголоса, без злости, просто потому что игла была слишком большой и пальцы уставали, и несколько раз он укалывался сам. Кошка лежала неподвижно. Иногда подрагивала, когда он трогал особенно глубокий порез, но не двигалась, не рычала. Терпела.

К концу Борланд откинулся назад, размял руки.

— Фуф. — Он посмотрел на дело своих рук — аккуратные стежки вдоль всех основных порезов. — Назову тебя Франкенштейн. Отдыхай. Надеюсь, я не ошибся и ты нас не съешь.

Он достал из контейнера «пламя земли» — тёплый оранжевый шарик лежал в ладони, светился тихо. Борланд смотрел на него секунду, потом на кошку. Почему — не мог бы объяснить. Просто что-то внутри сказало: надо.

Он примотал артефакт бинтом к груди кошки, там, где рёбра — чтобы тепло шло ровно, изнутри наружу.

Может, поможет. Может, нет. Но хуже не будет.

Он лёг на своё место.

Краем глаза заметил: Винт, который всё это время лежал с закрытыми глазами, наконец расслабился. По-настоящему — плечи опустились, дыхание выровнялось. Тело отпустило напряжение, которое держало всё это время, пока Борланд тихо матерился и штопал кошку.

Профессионал до мозга костей. Даже во сне — на страже.

Борланд закрыл глаза.

Грот был тих. «Пламя земли» давало чуть заметное тепло. Где-то рядом ровно дышал Франкенштейн.

Снаружи — что бы там ни было — подождёт до утра.

Глава 11. Мир псиоников

Борланд проснулся с ощущением, которого не помнил уже очень давно.

Будто спал дома. На нормальной кровати, под нормальным одеялом, и никуда не нужно было вставать.

Он лежал секунду, прислушиваясь к этому ощущению — непривычному, почти подозрительному. Потом посмотрел на Франкенштейна.

Кот лежал там же, где упал ночью. Не шелохнулся. Только хвост жил своей отдельной жизнью — медленно скользил по земле, поднимался, опускался, будто наблюдал за гротом независимо от хозяина. Голубой цветок на конце едва мерцал.

Вот значит как. Полазал в мозгах. Спасибо за одеяло, Франк.

Винт всё ещё спал — ровно, глубоко, без того напряжения в плечах, которое было вчера. Его сон тоже был под контролем.

Борланд встал, подошёл к коту. Присел рядом — аккуратно, без резких движений. Снял повязку, забрал «пламя земли», убрал в контейнер. Осмотрел швы — держатся, края не воспалились. Хорошо.

* * *

В грот проникало немного света — через расщелину, рассеянным, почти молочным потоком. Но хватало, чтобы рассмотреть.

Борланд смотрел на Франкенштейна и думал, что ночью, в темноте и стрессе, не успел толком увидеть, с кем имеет дело.

Тело — около двух метров в длину. Лапы с широкими мягкими подушками, как у льва — для тихого шага по любой поверхности. При этом сложение было рысье: коренастое, гибкое, с короткой шеей и широкими плечами. Кисточки на ушах — и на кончиках этих кисточек тоже что-то голубое, пульсировало в том же ритме, что и хвост. Шерсть чёрно-серая, переливается в слабом свете.

Ночной охотник. Днём будет заметен. Но ночью — в лунном свете не найдёшь, даже если знаешь, куда смотреть.

Он уже убирал руку, когда хвост двинулся.

Медленно, без угрозы — просто потянулся в его сторону. Цветок на конце чуть раскрылся, голубое свечение стало ярче.

Борланд замер.

Контакт?

В голове зачесалось — лёгкое, почти щекотное ощущение, как когда пытаешься вспомнить слово, которое вертится на языке. Не давление псионика на психику — что-то другое. Вопрос, почти.

Борланд поднёс руку к цветку.

Тот раскрылся полностью — и тонкие нити потянулись к его ладони. Коснулись.

Дальше он увидел себя со стороны.

* * *

Тело само опустилось на землю, село и сложило ноги по-турецки. Глаза закатились. Борланд наблюдал за этим откуда-то сверху и сбоку одновременно — и в то же время уже не наблюдал, потому что образы накрыли его и понесли.

Темнота. Страх — чужой, глубокий, животный. Не его страх — Франкенштейна.

Потом темнота стала ярче — не светлее, именно ярче, будто у темноты появилась насыщенность. И в этой насыщенной темноте появились ленты.

Жёлтые, белые, красные — они тянулись во всех направлениях, пересекались, пульсировали. Борланд смотрел на них и понял: это запахи. Чужие следы. Ментальные отпечатки. Всё то, что человек не воспринимает никак, здесь было видимым, почти материальным — как нити в пространстве, как карта, написанная на языке, которого он не знал, но почему-то читал.

И в этой карте — страх.

Очень глубокий. Глубже самосохранения.

Франкенштейн бежал. Борланд чувствовал это телом — ритм лап, качание хвоста, воздух, который бьёт в морду. Впереди красное марево с нитями — они висели в пространстве как паутина, неподвижные, плотные. Аномалия. Небольшая, но объехать — значит потерять секунды, а позади что-то шло, что-то, от чего бежал весь этот мир, прятал насекомых под землю и убирал птиц с неба.

Кот выбрал прямо.

Вспышка — как светошумовая граната изнутри черепа. Боль — не физическая, что-то глубже. Борланд почти вскрикнул чужим криком.

Потом боль отступила. И пришло другое.

* * *

Новые образы — спокойные, насыщенные. Другое время, другое настроение.

Охота. Ночной лес, полный лент-следов, пересекающихся и уходящих в темноту. Добыча — Борланд не понял, что именно, образ был нечётким, — но азарт был понятен без перевода.

Потом — другое. Люди.

Борланд смотрел на них внимательно. Странные. Большие головы — но лица человеческие, без следов мутации, без гниения. Уши заострённые, длинные. Движения плавные, спокойные. Они не боялись ни леса, ни лент в воздухе, ни самого Франкенштейна.

Местные. Аборигены.

Потом Леший подумал о том, что Химик рассказывал про выжигатель мозгов и его поле, сравнил с местным выбросом — и от этой мысли сознание кота отшатнулось. Метнулось в сторону, как пламя от ветра. Потом успокоилось.

— Ага. Значит, я тоже могу показывать тебе мультики. Это интересно.

Картинки стали тускнеть — одна за другой, как гаснущие лампы. Видимо, ночные раны и такой объём передачи информации брали своё. Последнее, что Борланд увидел — снова те люди с заострёнными ушами. Спокойные, привычные к этому миру. Живущие в нём как часть его.

Как когда-то моё племя.

Хвост мягко отцепился от его руки и обвился вокруг тела кота.

* * *

Борланд пришёл в себя и некоторое время просто сидел.

В голове было как после сильной гулянки — тяжело, немного мутно, мысли двигались медленнее, чем обычно. Он встал — и желудок качнулся куда-то не туда. Борланд сглотнул, остановился, переждал. Сдержался.

Подошёл к Винту, сел рядом. Немного полегчало.

Винт молчал. Смотрел — на него, на кота, снова на него. Где-то посреди контакта он проснулся — Борланд краем видел, как тот вскочил с вдохом, будто вынырнул, как рука дёрнулась к оружию и убралась обратно. Инстинкты сработали правильно: оружие сейчас не при чём.

Пока Борланд приходил в себя, Винт проверил провизию и поставил воду — тихо, без лишних движений. Нашёл себе занятие. Умел ждать.

Сейчас он смотрел и ждал рассказа.

Борланд помолчал ещё секунду. Потом начал.

— Это псионик. Сильный. — Он потёр висок. — Ночью снаружи был выброс — скорее всего, пси-волна, если здесь всё работает через ментальное поле. Он бежал от неё, попал в аномалию — отсюда порезы — и добрался сюда.

Пауза.

— Только что он показал мне, что было снаружи. Глазами. — Борланд помолчал, подбирая слова. — Этот мир — другой. Здесь всё через ментальное поле: следы, запахи, общение. Аномалии выглядят как паутина из нитей — красная, плотная. Маленькая, но режет чисто. — Он вспомнил узор на шкуре кота. — Как те порезы.

Винт слушал, не перебивая.

— И ещё. Здесь есть люди. — Борланд посмотрел на Франкенштейна. — Большеголовые, с заострёнными ушами. Не мутанты — просто другие. Живут здесь нормально, без страха. Знают этот мир.

Он помолчал.

— Нам нужно их найти.

Франкенштейн лежал неподвижно. Хвост медленно двигался по земле — живёт своей жизнью, наблюдает. Голубой цветок едва светился.

Борланд посмотрел на него.

Глава 12. Снова в путь

Позавтракали быстро — остатки консервов, чай из термоса. Переложили вещи, подтянули лямки. Борланд проверил Резак, детектор, аптечку. Всё на месте.

Франкенштейн всё ещё не просыпался.

Борланд подошёл к нему, присел. Кот дышал ровно — глубоко, медленно, как спят после большой потери крови. Хвост лежал неподвижно, цветок на конце едва светился — тускло, на минимуме.

Борланд взял хвост в руку — аккуратно, как берут что-то хрупкое — и подбросил в голове образ. Тех самых людей с заострёнными ушами. Большеголовых, спокойных, которых видел в чужих воспоминаниях.

В ответ пришло немного — два-три смазанных образа, почти без деталей. Лес. Направление. Что-то похожее на ориентир — тёмная скала или обрыв, Борланд не разобрал точно.

Он кивнул сам себе. Примерный курс — уже что-то.

Отпустил хвост. Похлопал кота по загривку — легко, как хлопают домашнюю кошку, хотя эта машина для убийств весила, наверное, как два взрослых человека.

— Как восстановишься — догоняй. Быть может, поохотимся вместе.

Встал. Кивнул Винту.

Выдвинулись.

* * *

Долина встретила их утренним туманом.

Он лежал низко, почти у самой травы — не густой, просто лёгкая взвесь, которая делала горизонт мягким и нечётким. Холмы по обеим сторонам были всё такими же — плавными, без резких форм, будто кто-то вылепил этот мир не торопясь и с удовольствием. Трава здесь росла иначе, чем в привычных зонах — длинная, почти по колено, тёмно-зелёная, с тонкими стеблями, которые гнулись от любого движения и долго потом раскачивались вслед.

Тишина стояла та же, что вчера. Без птиц, без ветра, без насекомых. Но сейчас она воспринималась иначе — не тревожно, а как часть этого места. Будто мир просто привык существовать без лишних звуков.

Где-то на востоке, за дальним холмом, небо было чуть светлее — там туман рассеивался быстрее, и в этом рассеянном свете что-то поблёскивало. Вода или роса на камнях — Борланд не определил, но отметил направление.

Прошли около полукилометра.

Винт вдруг нарушил тишину.

— Слушай. Есть у тебя что-нибудь, чтобы не так давило на мозги. — Он помолчал секунду. — С твоих слов мы идём к головастикам. Если мне ещё несколько раз прилижут мозги — мне совсем плохо станет. После твоего кота до сих пор мутит.

Борланд прошёл ещё несколько шагов.

— С собой ничего. Разве что алкоголь может притупить эффект. У тебя есть?

— Да. Но я его обычно таскаю на крайний случай. В зоне не пью.

— А крайний случай — это когда совсем припечёт. Так что и пулю в лоб пустить не останется.

Винт хмыкнул.

— Что-то в этом роде.

Борланд смотрел вперёд, на долину, на то, как туман начинает редеть у подножия дальних холмов.

— Тут мир псиоников. Думаю, аномалии здесь тоже умеют прятаться от них — чтобы поживиться живой плотью. А это значит, что рядом с такими аномалиями можно найти артефакт с похожими свойствами. Скорее всего — что-то, что глушит ментальный фон.

Винт выслушал. Промолчал. Его лимит на разговоры явно был исчерпан.

* * *

Борланд вёл их по долине ещё с полчаса.

Местность менялась медленно, почти незаметно. Трава становилась гуще, холмы — чуть выше, с более крутыми склонами. Кое-где из земли торчали камни — серые, округлые, будто вытолкнутые снизу. Между ними росло что-то похожее на мох, но с синеватым отливом, и Борланд обходил эти пятна стороной — мало ли.

Детектор молчал. Фон был ровный, почти нулевой — не мёртвый, а скорее чистый, как бывает в местах, где зона ещё не успела набрать силу или уже давно устоялась в равновесии.

Зато воздух здесь был другим.

Борланд поймал это только сейчас — что-то в нём было плотнее, чем обычно. Не давило, не мешало дышать, просто — присутствовало. Как будто воздух нёс в себе что-то невидимое. Информацию, может быть. В мире псиоников это не казалось странным.

Потом он увидел лес.

Тёмный, плотный, он начинался у подножия одного из холмов — резко, почти без перехода, будто кто-то провёл границу. Деревья были незнакомые — высокие, с гладкой тёмно-серой корой и кронами, которые смыкались так плотно, что внутрь почти не проникал свет. Снизу лес выглядел как сплошная тень.

Хорошее место для аномалий.

Если после выброса по всей зоне выбросило свежие артефакты — здесь шанс найти что-то интересное выше, чем в открытой долине. Выброс всегда тормошит зону изнутри, выталкивает на поверхность то, что раньше лежало глубоко.

— Привал, — сказал Борланд, когда они дошли до границы леса.

Сели у крайних деревьев. Борланд достал термос — чай Химика, собранный из зональных трав, которые тот годами подбирал и смешивал. Крепкий, с горчинкой, с каким-то травяным запахом, который невозможно было описать точно. Тонизировал хорошо — лучше любого кофе.

Еды оставалось немного. Дня на два, если не жадничать.

Винт молча взял кружку, отпил. Смотрел на лес.

Борланд тоже смотрел на лес и думал, что Химик перебрал в своей жизни столько разных травок из столько разных миров, что однажды эта смесь должна была произвести что-нибудь совершенно неожиданное. До сих пор, к счастью, только вкусный чай.

* * *

Винт встал, кивнул в сторону деревьев — отлучиться.

Борланд кивнул в ответ, допил чай.

Через пару минут он услышал крик.

Резко. Не слова — просто звук, тот, который вырывается, когда тело понимает раньше головы. Борланд вскочил и бросился на звук, одновременно бросив взгляд на детектор.

Детектор молчал.

Он выбежал на небольшую опушку за крайними деревьями — и увидел Винта.

Тот лежал на земле в странной позе — руки раскинуты, тело напряжено, как у человека, который падает с большой высоты и пытается за что-то схватиться. Глаза открыты. Крик уже закончился — адреналин схлынул, осталось только это напряжённое молчание и белые костяшки пальцев, вцепившихся в траву.

Визуально — ничего. Просто человек лежит на поляне.

Борланд остановился. Смотрел. Детектор молчит. Пси-аномалия — датчики такое не берут.

Потом он присмотрелся.

Трава вокруг Винта лежала ровно — как ряска на воде. А сам Винт был чуть ниже её уровня. На сантиметр. На два. Медленно, почти незаметно, как часовая стрелка — он уходил вниз.

Зыбучий песок. Видимо псионический. Убивает страхом падения — пока ты в голове летишь с огромной высоты, тело тихо тонет в земле. Медленно. Страшно. Без следов.

Такие выводы делал Борланд внутри себя, оценив аномалию.

Борланд не стал думать долго.

Достал захват — тот самый, которым раньше подцеплял артефакты. Подошёл к границе аномалии — дробинки показали её быстро, он раскидал несколько вокруг и следил, как они проваливаются в грунт, обозначая края. Лёг на землю за границей, вытянулся, потянулся к Винту.

Крюком зацепил за воротник — ткань натянулась, держит, но на такой вес захват не рассчитан. Медленно, плавно потянул.

Винт завалился на бок. Правая рука ушла в землю по плечо — трава над ней даже не шевельнулась, просто накрыла сверху, как накрывает ряска.

Борланд бросил захват, пополз вперёд по краю аномалии, дотянулся до руки — пальцы нашли запястье. Схватил.

Начал ползти назад. Медленно. Земля под Винтом отпускала неохотно — будто живая, будто понимала, что добычу забирают.

Потом отпустила.

* * *

Они лежали рядом на траве и переводили дыхание.

Не лёгкий ты, братец, — подумал Борланд.

— Что это было, — сказал Винт. Не вопрос — просто слова, которые нужно было произнести.

— Тошнит?

— Мутит. Как после кота.

— Поздравляю. Пси-аномалия. Назовём её пси-зыбь. — Борланд сел, потёр ладони о траву. — Видимо внушает страх падения с большой высоты. Пока ты в голове летишь — тихо засасывает. Датчики молчат.

— По моим ощущениям пролетел этажей сорок, дна так и не увидел, — сказал Винт.

Потом посмотрел на свою правую руку.

В ней что-то было.

Бесформенный бледный кусок — если присмотреться, похожий на корень петрушки, только чуть светлее и плотнее. Он держал его, не осознавая, — рука сжала там, внутри аномалии, и не отпустила.

Винт аккуратно положил его перед собой на траву.

Тошнота накатила сильнее — резко, ощутимо, Борланд увидел это по его лицу. Винт поднял артефакт обратно. Полегчало.

Борланд смотрел на него. Потом на артефакт. Потом снова на Винта.

— Хм. — Он усмехнулся. — А ты настоящий ковбой. И портки не испачкал, и артефакт добыл.

Эту шуточку он, сам того не заметив, перенял у Пригоршни. Как и несколько других.

Винт криво улыбнулся. Промолчал.

* * *

Вернулись к вещам. Борланд достал контейнер, Винт аккуратно убрал артефакт внутрь. Контейнер закрылся с мягким щелчком.

— Не фонит, — сказал Борланд. — Но свойств никто не знает. Пока держи свою «петрушку» в контейнере — злоупотреблять не стоит.

Винт кивнул.

Борланд смотрел на лес — тёмный, плотный, равнодушный. Где-то там, в его глубине, жили свои аномалии. Свои артефакты. Своя логика.

Он закинул рюкзак.

— Идём.

Глава 13. Лес

Лес поглотил их быстро.

Несколько шагов вглубь — и долина за спиной исчезла, будто её не было. Кроны смыкались над головой плотно, почти без зазоров, и свет здесь был не светом, а его слабым воспоминанием — серым, рассеянным, без теней. Глаза привыкали медленно.

Стволы деревьев стояли тесно, тёмные, со стальным отливом, будто отлитые из чего-то тяжёлого. Кора покрыта мелкими трещинами — глубокими, ровными, похожими на письмена, — и в глубине этих трещин что-то слабо мерцало. Голубоватое, едва заметное, пульсирующее в медленном ритме, не совпадающем ни с чем видимым.

Борланд остановился у одного из стволов, поднёс руку ближе. Тепло — чуть больше, чем должно быть у дерева. И что-то ещё, на самой границе восприятия. Не угроза. Присутствие.

Весь лес общается. На языке псиоников. В этом мире почти всё живое — и деревья тоже.

Он убрал руку и пошёл дальше.

* * *

Шли молча.

Борланд не чувствовал никакого дискомфорта от напарника. Винт просто растворялся — двигался так, что его почти не было слышно, не было видно краем глаза, не было ощущения чужого присутствия за спиной. Но ощущение прикрытого тыла было. Странное, почти домашнее — как ходить по зоне одному и в то же время знать, что за спиной всё чисто.

Борланд поймал себя на этой мысли и чуть усмехнулся. Хороший напарник — тот, которого не замечаешь.

Примерно через полчаса лес чуть раздвинулся — небольшая прогалина, мох, поваленное дерево поперёк пути. И на краю прогалины — олени.

Трое. Стояли неподвижно, смотрели в сторону людей. Шерсть у них была серебристо-голубая — не белая, не серая, именно такая, будто каждый волосок нёс в себе слабый свет. Рога — тёмные у основания и светлеющие к концам, с тем же голубым отливом — медленно пульсировали, каждый в своём ритме, и эти ритмы складывались во что-то похожее на разговор. Сигналы. Короткие вспышки, паузы, снова вспышки. И хвост — длинный, тонкий, с таким же цветком на конце, как у Франка. Только у этих он светился ровнее, без мерцания — будто сытые и спокойные.

Они переговаривались.

Потом, не торопясь, ушли в темноту между деревьями — бесшумно, как тени.

Борланд смотрел им вслед. Потом перевёл взгляд на Винта. Тот тоже смотрел — молча, с тем выражением человека, который каждый день видит что-то новое и уже почти привык, но ещё не совсем.

Пошли дальше.

* * *

Ещё дважды детектор Борланда промолчал там, где нужно было остановиться.

Первый раз — Винт начал морщиться, чуть сбил шаг. Борланд поймал это краем зрения, достал дробинки, раскидал веером. Две провалились в грунт сразу. Пси-зыбь, небольшая, у корней старого дерева. Обошли.

Второй раз — то же самое, только ближе к тропе. Борланд уже научился читать лицо Винта в этом лесу — лёгкое напряжение вокруг глаз, чуть сжатые зубы. Молчаливый индикатор. Лучше любого детектора для пси-аномалий.

Попались и другие — знакомые. Жарка притаилась у вывороченного корня, слабая, почти без свечения. Гравиконцентрат висел между двумя стволами — небольшой, вялый, без той плотности, что бывает в обычных зонах. Оба выглядели здесь не в своей тарелке — как чужаки, которых занесло не туда. Борланд обошёл их не замедляясь.

* * *

Ручей нашёлся ещё через двадцать минут.

Узкий, с тёмной водой — не грязной, просто тёмной от дна, которое было выложено всё тем же стальным камнем. Борланд присел, достал тест-полоски, кинул таблетки очистки. Пока вода отстаивалась, набрал во фляги.

Пошли вдоль ручья.

Здесь было чуть светлее — вода не давала кронам смыкаться полностью, и узкая полоса неба тянулась над руслом серой лентой. Борланд видел впереди, где долина ручья поворачивала и за поворотом начинался подъём к скальному обрыву — тёмному, с прямыми стенами, едва различимому в дальней темноте леса. Где-то там, если верить образам Франкенштейна, должен был быть лагерь.

Мир казался спокойным. Слишком.

Борланд шёл и думал об этом — о том, как этот лес тихо, без усилий, расслаблял. Не гнетущим образом, не через страх — через красоту почти. Мерцающие стволы, серебристые олени, тёмная вода. Смотришь — и забываешь, что это зона.

Через час ходьбы вдоль ручья в голове появилась тихая тревожность.

Борланд остановился. Прислушался к себе — не к звукам, внутрь.

Винт тоже остановился. Начал смотреть по сторонам — медленно, без резких движений.

Плеть пришла снизу — из-под трав, у самой земли, тонкая, гибкая, быстрая. Обвилась вокруг щиколотки Борланда как змея и дёрнула в сторону. Сильно. Он едва устоял на ногах — качнулся, шагнул, удержался.