Хроники Расколотого Трона

Они пришли через три дня, когда она уже была далеко. Она узнала об этом от торговца, которого встретила на дороге. Он был бледен, его руки дрожали, и когда она спросила его, что случилось, он ответил хриплым, сломленным голосом:

— Олд-Кросс. Сожгли дотла. Всё. Людей. Дома. Всё.

Вельда остановилась. Она стояла посреди дороги, чувствуя, как мир вокруг неё начинает плыть. Она слышала слова торговца, но не могла поверить им. Не могла принять их. Она вернулась в Олд-Кросс на следующий день, когда солнце уже клонилось к закату, и увидела только пепел. Чёрный, дымящийся пепел, который когда-то был городом. Обгоревшие балки, обугленные тела, которые никто не собрал. И тишина. Та самая тишина, которая бывает только на месте бойни.

Она стояла на пороге того, что когда-то было казармой, и смотрела на обгоревший остов. Где-то внутри, под слоем пепла, лежало тело Хардина — толстого, краснолицего мужчины, который дал ей работу, когда никто другой не дал бы. Где-то там лежали люди, которых она охраняла. Люди, которые не знали её прошлого. Люди, которые не заслуживали смерти. Она упала на колени в пепел, чувствуя, как он обжигает её кожу, как запах гари проникает в лёгкие, как слёзы, которые она сдерживала так долго, наконец хлынули наружу. Она плакала не о себе. Она плакала о них. О Хардине. О его людях. О всех, кто погиб из-за неё.

— Это моя вина, — прошептала она сломленным голосом. — Это всё моя вина.

Она не знала, сколько времени просидела там, в пепле, чувствуя, как холодная ночь опускается на руины. Она не знала, когда поднялась и пошла прочь. Она просто шла — через лес, через поля, через дороги, которые вели в никуда. Она шла, оставляя позади пепел и тишину. Она шла, чувствуя, как внутри неё, там, где была пустота, теперь разрастается что-то новое. Не страх. Не боль. Вина. Глубокая, всепоглощающая вина, которая говорила ей: это ты. Это из-за тебя. Ты приносишь смерть всем, кто тебя окружает. Она остановилась на краю леса, когда уже стемнело, и, опустившись на колени, подняла голову к небу, усыпанному звёздами. Она смотрела на них долго, очень долго, и в их холодном, равнодушном свете она увидела ответ. Она не может быть обычным человеком. Она не может спрятаться. Она не может позволить себе никого любить. Потому что каждый, кто приближается к ней, умирает.

— Я буду одна, — прошептала она, и в этом слове не было ни сожаления, ни надежды. Только принятие.

Она встала и, поправив лук за спиной, пошла дальше в ночь. Она шла одна, и тени вокруг неё сгущались, как её собственная душа. Она не знала, куда идёт. Она не знала, что ждёт её впереди. Но она знала, что больше никогда не позволит никому приблизиться к ней. Никогда. Потому что она — Серебряная Стрела. И её стрелы всегда находят цель. Даже если эта цель — она сама.

Таверна «Кривой клинок» стояла на перекрёстке трёх дорог, в том самом месте, куда сходились торговые пути из южных княжеств и северных земель, и потому здесь всегда было шумно, грязно и полно людей, которым лучше было не задавать вопросов. Вельда сидела в дальнем углу, за столиком, который никто не хотел занимать из-за сквозняка и шаткой ножки, и смотрела, как хозяин таверны — низкорослый, лысый мужчина с лицом, напоминавшим старую, потрескавшуюся кожу, — протирал кружки, не глядя на посетителей.

Она была здесь уже третий день. Спала на сеновале за таверной, ела один раз в день — то, что оставалось от ужина, — и ждала. Ждала того, кто мог бы предложить ей работу. Ту самую работу, за которую платят и не спрашивают лишнего. Она ненавидела это. Ненавидела себя за то, что пришла сюда. Но она должна была есть. А для того, чтобы есть, нужно было платить. А для того, чтобы платить, нужно было работать. Или убивать. Она выбрала работать.

— Ты та самая, про которую говорили, — сказал хозяин, подходя к её столику и ставя перед ней кружку с тёплым, разбавленным элем. — Лучница. Из северных земель. Говорят, ты метко стреляешь.

— Кто говорил? — спросила она ровно, без интонаций.

— Люди, — ответил он, пожав плечами. — В таких местах, как это, слухи распространяются быстрее, чем чума. Ты нужна одному человеку. Завтра утром. Вон там, — он кивнул в сторону двери, за которой сгущались сумерки, — у старого колодца. Он будет ждать.

Вельда не спросила, кто этот человек. Не спросила, что ему нужно. Она просто кивнула, допила эль и вышла из таверны, чувствуя на спине взгляд хозяина, который, как она знала, уже подсчитывал свою долю за то, что свёл её с этим незнакомцем.

Заказчик оказался купцом — толстым, краснолицым, с пальцами, унизанными золотыми кольцами, которые он, казалось, носил не ради красоты, а чтобы показать, что может позволить себе такие кольца. Он стоял у колодца, нервно оглядываясь, и когда Вельда подошла, прошептал, наклоняясь к ней:

— Мне нужно, чтобы ты сопроводила мой товар до южных ворот. Там, где лес начинается. Недалеко, но дорога опасная. Говорят, бандиты орудуют.

— Почему я? — спросила она всё так же ровно.

— Потому что ты не задаёшь лишних вопросов, — ответил он, и в его глазах мелькнула та самая хитрая, оценивающая искра, которую она знала слишком хорошо. — И потому что ты не похожа на тех, кто будет болтать.

Она не стала спорить. Назвала цену, он заплатил половину вперед, и они отправились в путь.

Задание было скучным. Она вела телегу через лес, чувствуя на себе взгляды из темноты, но бандиты не напали — может быть, потому что она держала лук наготове, а может быть, потому что они знали, что в телеге нет ничего ценного. Купец, как она догадалась, просто проверял дорогу, используя её как приманку. Или как щит. Ей было всё равно. Когда они добрались до южных ворот, купец заплатил остаток и исчез в толпе, даже не поблагодарив. Вельда стояла на дороге, глядя, как его фигура удаляется, и чувствовала, как внутри неё, там, где была пустота, начинает разрастаться что-то новое. Не холод. Не боль. Просто... ничего.

Она не знала, когда перестала чувствовать. Может быть, в тот день, когда сгорел Олд-Кросс. Может быть, в ту ночь, когда она убила культистов в переулке. Может быть, когда оставила медальон на камне у дороги. Она просто знала, что теперь внутри неё нет ни страха, ни надежды, ни даже отчаяния. Только тишина. И холод.

Следующие задания были такими же — мелкими, скучными, безопасными. Она охраняла караваны, сопровождала купцов, иногда — и это было самое неприятное — выбивала долги из тех, кто не хотел платить. Она не убивала без крайней нужды. Она просто стояла с луком наготове, и люди, глядя в её глаза, понимали, что спорить с ней не стоит. Она не знала, что они видели в её глазах. Может быть, пустоту. Может быть, холод. Может быть, то самое, что заставляло их отступать без боя.

Но иногда она вспоминала. Иногда, когда она сидела у костра, глядя на огонь, или когда ветер доносил до неё запах дыма, она чувствовала, как внутри неё, там, где была пустота, начинает шевелиться что-то живое. Боль. Тоска. Воспоминания. Она вспоминала Мару — её тихую улыбку, её печальные глаза, её последние слова. Она вспоминала Каллана — его руки, его голос, его поцелуй. «Я буду ждать тебя. Всегда». Она вспоминала Орлина — его лицо, изрезанное морщинами, его единственный глаз, в котором она видела усталость и надежду. «Ты была лучшей из всех, кого я учил». И каждый раз, когда она вспоминала, она чувствовала, как холод внутри неё становится глубже. Потому что она знала, что не может вернуться. Не может позвонить. Не может написать. Она должна была забыть. Должна была стать той, кого не существует. Тенью, которая проходит сквозь мир, не оставляя следов.

Она не знала, когда перестала спрашивать имена. Когда перестала интересоваться, кто её заказчики и зачем им её услуги. Она просто делала работу. Получала деньги. Уходила. И так продолжалось недели, месяцы. Она потеряла счёт времени. Она потеряла счёт заданиям. Она потеряла счёт себе.

Часть I. Глава 8. Искра среди пепла

Однажды, когда она сидела в очередной таверне, ожидая очередного заказчика, она услышала, как кто-то за соседним столом произнёс имя, которое заставило её сердце пропустить удар.

— ...Серебряная Стрела, — говорил голос — низкий, хриплый, принадлежавший старому солдату с седыми усами и пустым рукавом, заправленным за пояс. — Слышал о ней. Говорят, она была лучшей в Ордене Серебряных Часовых. А потом исчезла. Никто не знает, куда.

— Мёртва, наверное, — ответил другой голос. — Или в бегах. Такие не пропадают просто так.

— Может быть, — сказал старый солдат и пожал плечами. — Но я слышал, что она была одной из лучших. Настоящая легенда.

Вельда сидела неподвижно, глядя в кружку с элем, и чувствовала, как внутри неё, там, где была пустота, начинает шевелиться что-то живое. Не гордость. Не боль. Просто отголосок той, кем она когда-то была. Она поднялась из-за стола и вышла из таверны, не допив эля. Внутри неё, там, где был холод, что-то изменилось. Не стало теплее. Не стало светлее. Просто она поняла, что не может продолжать так жить. Что она не может просто исчезнуть. Что она должна найти свой путь. Свой собственный свет. Даже если этот свет окажется тьмой. Она не знала, как это сделать. Не знала, куда идти. Но она знала, что должна попытаться. Должна найти смысл. Должна перестать быть тенью. Даже если это будет стоить ей жизни. Она пошла вперёд, в ночь, чувствуя, как ветер касается её лица, а звёзды смотрят на неё с той же холодной, равнодушной высоты, что и всегда. Она шла, оставляя позади таверну, заказчиков, монеты. Она шла, и впервые за долгое время ей казалось, что она идёт не в никуда. А куда-то. Куда-то, где она сможет найти ответ. Где она сможет найти себя.

Она узнала его по походке. За два года она забыла многое — лица заказчиков, названия городов, имена людей, которых встречала на дорогах. Но его походку она узнала мгновенно. Лёгкую, чуть пружинистую, как у человека, который привык двигаться бесшумно, но не прятаться. Она сидела у костра на окраине леса, где остановилась на ночлег, и когда услышала шаги за спиной, её рука сама легла на рукоять ножа.

— Не надо, — сказал голос, и от этого голоса у неё перехватило дыхание. — Я не враг.

Она медленно повернулась. Он стоял в двадцати шагах от неё, на границе света и тени, и за два года он изменился. Стал шире в плечах, жестче, и в его глазах, тёмных и глубоких, появилась та особая, усталая мудрость, которая приходит только с годами и потерями. Но он был тем же. Тем, кто сказал ей тогда, в лесу, после первого убийства: «Ты спасла жизнь. Запомни это». Тем, кто ждал её у ворот цитадели в ту ночь, когда она уходила. Тем, кто обещал ждать всегда.

— Каллан, — сказала она, и голос её был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Как ты меня нашёл?

— Я искал тебя два года, — ответил он с усталостью, которая была не только в голосе, но и в его глазах. — Я искал тебя везде. Я спрашивал о тебе в каждом городе, в каждой таверне, у каждого, кто мог тебя видеть. Ты оставляешь следы, Вельда. Ты думаешь, что не оставляешь, но ты оставляешь.

Она не ответила. Она просто стояла, чувствуя, как холод внутри неё начинает таять, уступая место чему-то другому. Тому, что она пыталась забыть. Тому, что она не могла забыть.

— Зачем ты искал меня? — спросила она, и голос её дрогнул.

Он шагнул вперёд, и свет костра упал на его лицо, освещая морщины у глаз и седину в волосах, которой не было два года назад.

— Орден хочет вернуть тебя, — сказал он с той же твёрдой, официальной нотой, с которой говорил о заданиях. — Они говорят, что готовы простить тебя. Что они понимают, почему ты ушла. Что они хотят, чтобы ты вернулась.

Она усмехнулась — горько, безрадостно.

— Они хотят вернуть меня, — повторила она со стальной ноткой, присущей ей в бою. — Они хотят, чтобы я снова стала их пешкой. Чтобы я снова убивала за них. Чтобы я снова верила в их ложь.

— Нет, — сказал он с твёрдостью, с какой когда-то убеждал её не уходить. — Я не поэтому пришёл. Я пришёл не за ними. Я пришёл за тобой.

Она смотрела на него, и внутри неё, там, где была пустота, что-то шевельнулось. Не надежда. Не боль. Просто отголосок той, кем она когда-то была.

— Я не могу вернуться, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Я не могу снова стать частью этого. Я не могу снова верить в Свет.

— Я знаю, — ответил он с той же печалью, что и в её голосе. — Я знаю, что ты не можешь вернуться в Орден. Я знаю, что ты больше не веришь в Свет. Я знаю, что ты потеряла веру. Но я не прошу тебя верить в Свет. Я прошу тебя верить в меня.

Она не ответила. Она стояла неподвижно, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, и знала, что если она заговорит, они хлынут наружу. Она не могла позволить себе плакать. Не сейчас. Не перед ним.

— Я люблю тебя, — сказал он, и слова эти, произнесённые в тишине ночи, прозвучали как клятва. — Я люблю тебя с того самого дня, когда ты стояла на плацу и считала удары колёс. Я люблю тебя, потому что ты — Серебряная Стрела. Потому что ты не боишься быть собой. Потому что ты — единственная, кто имеет значение.

Она чувствовала, как каждое его слово проникает в неё, согревая тот холод, который поселился в её груди. Она хотела шагнуть к нему, хотела обнять его, хотела сказать, что тоже любит его, что она всегда любила его, что она никогда не переставала любить его. Но она не могла. Потому что если она сделает это, она принесёт ему смерть. Как принесла смерть Маре. Как принесла смерть жителям Олд-Кросса.

— Я не могу, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я не могу вернуться. Я не могу быть с тобой. Я приношу только смерть. Каждый, кто приближается ко мне, умирает. Ты знаешь это. Ты видел это.

— Я не боюсь смерти, — ответил он со стальной нотой, присущей ему в бою. — Я боюсь только одного — потерять тебя.

Она стояла перед ним, чувствуя, как слёзы текут по её щекам, и знала, что должна сказать ему правду. Должна сказать ему, что она больше не та, кого он любил. Что она стала другой. Холодной. Пустой. Что она не может дать ему того, что он хочет.

— Я не та, кого ты любил, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Я изменилась. Я стала другой. Я не могу быть той, кем была.

— Я знаю, — ответил он с тёплой, знакомой нотой, которая появлялась у него только с ней. — Я знаю, что ты изменилась. Я знаю, что ты стала другой. Но я люблю тебя не за то, кем ты была. Я люблю тебя за то, кем ты есть. И я буду ждать тебя. Всегда.

Он шагнул к ней и, взяв её лицо в свои ладони, посмотрел ей в глаза. В его взгляде, тёмном и глубоком, она увидела всё, что он не мог сказать. Любовь. Боль. Надежду.

— Я буду ждать тебя, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Я буду ждать тебя столько, сколько нужно. Я буду ждать тебя, пока ты не найдёшь свой путь. Пока ты не найдёшь себя.

Она не ответила. Она просто стояла, чувствуя, как его руки касаются её лица, как его дыхание касается её губ, как его тепло разливается по её телу, согревая тот холод, который поселился в её груди.

— Прощай, Вельда, — сказал он с той же печалью, что и в её голосе. — Я буду ждать тебя. Всегда.

Он повернулся и пошёл прочь, в темноту, оставляя её одну у костра. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как каждое его слово остаётся с ней, как его тепло постепенно уходит, уступая место холоду. Она знала, что он уходит. Знала, что она теряет последнее, что у неё было. Она опустилась на колени у костра, чувствуя, как слёзы текут по её щекам, как холод внутри неё становится глубже. Она не знала, сколько времени просидела так, но когда она подняла голову, костёр уже догорел, а на небе начали проступать первые звёзды. Она смотрела на них, чувствуя, как внутри неё, там, где была пустота, теперь разрастается что-то новое. Не надежда. Не боль. Просто тихое, тёплое воспоминание о том, что она была любима. Что она была нужна. Что она была жива. Она встала и, поправив лук за спиной, пошла дальше в ночь. Она шла одна, но теперь, впервые за долгое время, она чувствовала, что не совсем одна. Что где-то там, в темноте, есть кто-то, кто ждёт её. Кто любит её. Кто не оставит её. И это знание, холодное и тёплое одновременно, осталось с ней. Навсегда.

Таверна «Мёртвый путник» стояла на самой окраине города, там, где мостовая сменялась грязью, а фонари уже не зажигали, потому что никто не хотел платить за свет для тех, кто не мог позволить себе даже кружку тёплого эля. Вельда сидела в самом дальнем углу, прижавшись спиной к облупившейся стене, и смотрела на свои руки.

Они лежали перед ней на столе — грязные, с обломанными ногтями, покрытые мелкими шрамами, которых она даже не помнила. Кожа на костяшках была стёрта, на ладонях — мозоли, оставшиеся от лука, от ножа, от верёвок, которые она держала слишком долго. На левом запястье, там, где когда-то светилось серебро медальона, теперь была только бледная полоса — след от цепочки, которую она носила девять лет, а потом оставила на камне у дороги.

Она не знала, сколько времени сидит здесь. Может быть, час. Может быть, вечер. Может быть, день. В таверне было шумно — кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то бил кулаком по столу, требуя ещё эля. Но все эти звуки доносились до неё как сквозь толщу воды, приглушённые, далёкие, не имеющие к ней отношения. Она была в центре этого шума, но не была его частью. Она была пустотой, вокруг которой кипела жизнь.

Она подняла руки к тусклому свету масляной лампы, висевшей над столом, и долго смотрела на них. Эти руки когда-то держали лук, когда она была новобранцем и дрожала над телом первого убитого врага. Эти руки сжимали плечо Мары, когда та умирала, и гладили её лицо, когда она уже не дышала. Эти руки обнимали Каллана в ту ночь, когда они поклялись быть вместе. Эти руки резали глотки культистам в храме, в поместье, в переулке Олд-Кросса. Эти руки брали монеты за убийства и не дрожали. Она смотрела на них и не узнавала их.

— Ты пьёшь? — голос хозяина таверны, низкий и хриплый, вырвал её из оцепенения. Он стоял рядом, держа в руке грязную тряпку, и смотрел на неё с тем же выражением, с каким смотрел на всех посетителей — равнодушным, усталым, привыкшим к тому, что люди в его заведении не хотят ни о чём говорить.

— Нет, — ответила она хрипло, как человек, который долго молчал.

— Тогда уходи, — сказал он без злости, только с усталостью. — Ты заняла место. Место нужно платить.

Она не ответила. Она просто сидела и смотрела на свои руки, и хозяин, пожав плечами, отошёл, оставляя её в покое. Ей было всё равно. Ей было всё равно на таверну, на хозяина, на людей, которые кричали и смеялись вокруг. Ей было всё равно на мир, который продолжал вращаться, несмотря на то, что она чувствовала себя мёртвой.

Она снова посмотрела на свои руки. Они лежали перед ней, неподвижные, как у статуи, и она вдруг вспомнила, как они выглядели когда-то — чистыми, с аккуратно подстриженными ногтями, с кольцом на пальце, которое подарил Каллан. Она вспомнила, как он взял её за руку в тот день, когда они стояли у окна в цитадели, и сказал: «Я хочу, чтобы ты носила его. Не как знак принадлежности. Как знак того, что ты не одна». Теперь кольца не было. Она сняла его в тот день, когда ушла из Ордена. Она не помнила, где оставила его. Может быть, в кармане. Может быть, на дороге. Может быть, в той гостинице, где ночевала перед тем, как стать наёмницей. Она не помнила. Она не хотела помнить.

Она закрыла глаза, и перед ней всплыли лица — лица тех, кого она убила. Культисты в храме, которые падали под её стрелами один за другим. Бандиты в лесу, которых она прикончила, когда они напали на караван. Те двое в переулке Олд-Кросса, которые искали её, чтобы отомстить. Она не знала их имён. Она не знала их историй. Она не знала, были ли у них семьи, дети, люди, которые любили их. Она просто убивала их, потому что они стояли на её пути. Или на пути тех, кто платил ей. Она открыла глаза и снова посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Они были спокойны. Спокойны, как у человека, который привык к смерти. И это было самое страшное.

— Кто я? — прошептала она так тихо, что никто не услышал.

Она не знала ответа. Она была солдатом, который служил Свету, а потом узнал, что Свет был ложью. Она была наёмницей, которая убивала за деньги, потому что не знала, как ещё выжить. Она была женщиной, которая любила и была любима, но оставила всё позади. Она была пустотой, которая притворялась человеком.

Она подняла руки к свету и долго смотрела на них, чувствуя, как внутри неё, там, где была пустота, начинает расти что-то новое. Не надежда. Не боль. Вопрос. Тот самый вопрос, который она боялась задать себе все эти годы.

— Зачем я здесь? — спросила она, и голос её дрогнул. — Зачем я живу?

Никто не ответил. Только шум таверны, только смех и крики, только запах кислого эля и дыма. Она сидела одна, в грязном углу, и смотрела на свои руки, которые убивали за Свет, убивали за деньги, убивали просто так. И она не знала, кто она.

Она не знала, сколько времени прошло, когда она наконец поднялась из-за стола. Ноги её не слушались, но она заставила себя идти. Она вышла из таверны, и ночь встретила её холодным ветром и звёздами, которые светили так же равнодушно, как и всегда. Она остановилась посреди пустой улицы, подняла голову к небу и долго смотрела на звёзды. Они были такими же, как в ту ночь, когда она стояла у окна в цитадели. Такими же, как в ту ночь, когда она держала на руках тело Мары. Такими же, как в ту ночь, когда Каллан сказал ей: «Я буду ждать тебя. Всегда».

Она не знала, что делать. Она не знала, куда идти. Она не знала, кто она. Но она знала, что не может оставаться здесь. Не может оставаться в этой грязи, в этой пустоте, в этом забвении. Она должна была найти ответ. Должна была найти себя.

Она пошла вперёд, в темноту, чувствуя, как ветер касается её лица, как звёзды смотрят на неё, как внутри неё начинает теплиться что-то маленькое, почти незаметное. Не надежда. Не вера. Просто искра. Искра, которая говорила ей: ты не можешь сдаться. Ты должна найти ответ. Ты должна найти себя. Она шла, оставляя позади таверну, город, свою старую жизнь. Она шла, и впервые за долгое время ей казалось, что она идёт куда-то. Куда-то, где она сможет найти ответ. Где она сможет найти себя. Где она сможет стать той, кем должна быть.

Часть I. Глава 9. Искра в золе

Южные земли были серыми. Не в смысле цвета — хотя и цвета в них тоже было мало: выцветшая трава, бледное небо, серая пыль на дорогах, которые тянулись через пустоши, где даже ветер казался уставшим. Серыми они были по настроению. Здесь не жили ни надежда, ни страх, ни даже боль — только бесконечная, унылая пустота, заполнявшая всё пространство, как вода заполняет трещины в рассохшемся корабле.

Вельда шла по этой пустоте уже не помня сколько дней. Может быть, недель. Может быть, месяцев. Она потеряла счёт времени, как потеряла счёт городам, которые проходила, и лицам, которые видела. Она бралась за любую работу — ту, что предлагали, ту, что платила, ту, что не требовала лишних вопросов. Охраняла караваны, везущие контрабанду через горы. Сопровождала купцов, торговавших с тёмными магами. Убивала людей, которых не знала, за деньги, которые не считала. Ей было всё равно. Она была пустой, и пустота внутри неё была такой же серой, как эти земли.

Однажды, когда она шла через очередную пустошь, ветер донёс до неё запах дыма. Вельда остановилась, принюхиваясь, и почувствовала, как внутри, там, где была пустота, шевельнулось что-то похожее на любопытство. Дым был не от пожара — слишком слабый, слишком спокойный. Дым от костра. От человеческого жилья.

Она пошла на запах и через час нашла его — маленький, покосившийся домик у подножия холма, сложенный из серого камня и обломков старого дерева. Вокруг домика был небольшой сад, в котором росли какие-то растения, названий которых она не знала, а у самого входа, на плоском камне, сидел старик.

Он был стар — настолько, что возраст его не поддавался определению. Лицо, покрытое глубокими морщинами, напоминало кору старого дуба, а глаза, светлые и прозрачные, смотрели на мир с той спокойной мудростью, которая бывает только у людей, проживших долгую жизнь и не жалеющих о ней. Он был одет в простую, выцветшую одежду, и его руки, тонкие и жилистые, лежали на коленях, как у человека, привыкшего ждать.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он, и голос его был тихим, мягким, как шёпот ветра в листве. — Я ждал тебя.

Вельда остановилась в нескольких шагах от него. Внутри неё, там, где была пустота, зашевелилось что-то новое — не страх, не настороженность, а простое любопытство. Она не знала, почему не пошла дальше, как делала всегда. Она просто стояла и смотрела на него, и он смотрел на неё.