Хроники Расколотого Трона

— Ты — Серебряная Стрела, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, как шорох гравия. Это был не вопрос, а утверждение.

— Ты знаешь моё имя, — ответила Вельда ровно, без интонаций. — Значит, знаешь и мою цену.

Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно, и в этом звуке не было ни тепла, ни насмешки. Только холодная, деловая оценка.

— Меня зовут Лоренцо, — сказал он с той же стальной нотой, с какой она говорила о заказах. — У меня есть работа. Сложная. Опасная. И хорошо оплачиваемая.

— Я не боюсь сложной работы, — ответила она. — Говори.

Он наклонился вперёд, и в тусклом свете лампы она увидела его лицо — узкое, бледное, с глубокими, тёмными глазами, которые, казалось, видели больше, чем хотели бы показывать. В правой руке он держал небольшой кожаный мешочек, который положил на стол между ними.

— Торговец, — сказал он, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Его зовут Келлен. Он держит лавку на южной окраине, у старых складов. Говорят, он продаёт оружие культистам. Тёмным магам. Всем, кто платит. Мне нужно, чтобы он исчез.

Вельда смотрела на мешочек, лежавший на столе. Она знала, что внутри — золото. Много золота. Она чувствовала его тяжесть, слышала, как оно позвякивает при каждом движении.

— Доказательства? — спросила она всё так же ровно.

— У меня есть информация, — ответил он с той же холодной, деловой оценкой. — Этого достаточно.

Она помолчала. Внутри неё, там, где когда-то была пустота, теперь было что-то другое. Не сомнение. Не страх. Просто тихое, спокойное знание. Знание того, что она делает. Знание того, что она больше не спрашивает. Знание того, что она стала той, кем никогда не хотела быть.

— Сколько? — спросила она.

Он назвал цену, и она услышала, как внутри неё шевельнулось что-то похожее на удивление. Это была огромная сумма. Такая, за которую можно было купить дом, землю, свободу. За которую можно было начать новую жизнь.

— Когда?

— Завтра ночью, — ответил он. — Он будет один. У него нет охраны. Только слуги, которые спят в задней комнате. Ты войдёшь, сделаешь дело и уйдёшь. Чисто. Тихо. Без следов.

Она взяла мешочек, чувствуя, как холод монет касается пальцев. Она не считала их. Она не хотела считать. Она просто знала, что этого достаточно.

— Я сделаю, — сказала она, и в голосе её не было ни колебания, ни сомнения. Только тихое, спокойное принятие.

Лоренцо поднялся, и его тень, длинная и узкая, упала на стену, как призрак.

— Ты не спрашиваешь, — сказал он, и в голосе его послышалось что-то похожее на любопытство. — Ты не спрашиваешь, кто он. Ты не спрашиваешь, почему. Ты не спрашиваешь, правда ли это. Большинство людей спрашивают. Большинство людей хотят знать, что они делают.

— Я знаю, что я делаю, — ответила она холодно, как утренний ветер. — Я делаю работу. Я получаю деньги. Я ухожу. Остальное не важно.

Он смотрел на неё долго, очень долго, и в его глазах она увидела то, чего не видела ни в ком другом: признание. Он понимал её. Он знал, что она не задаёт вопросов, потому что вопросы — это роскошь, которую она не может себе позволить.

— Ты — как я, — сказал он. — Мы оба знаем, что мир не чёрно-белый. Что иногда нужно делать то, что нужно. Без вопросов. Без сомнений.

Она не ответила. Она просто сидела, глядя на него, и чувствовала, как его слова остаются с ней. Он развернулся и исчез в темноте, оставляя её одну за столиком. Вельда смотрела на мешочек с золотом, и внутри неё, там, где было спокойствие, начинало разрастаться что-то новое. Не страх. Не сомнение. Просто тихое, холодное принятие. Она поднялась из-за стола и вышла из таверны в ночь. Ветер, всё такой же холодный и колючий, коснулся её лица, и она, подняв голову к звёздам, почувствовала, как внутри неё звучит тихий голос. Не её голос. Голос Силаса. «Ты ищешь баланс. И ты найдёшь его». Она усмехнулась — горько, безрадостно. «Я ищу не баланс, — прошептала она, обращаясь к звёздам. — Я ищу ответ. Ответ на вопрос, который я не могу задать». Она пошла вперёд, в темноту, чувствуя, как мешочек с золотом тяжелеет в её кармане. Она знала, что завтра убьёт человека. Она знала, что это будет легко. Она знала, что после этого она будет чувствовать то же, что чувствовала всегда. Пустоту. И холод. Но где-то глубоко внутри, там, где она не позволяла себе смотреть, что-то шевелилось. Что-то, что говорило ей: ты не должна этого делать. Ты не должна быть той, кем стала. Ты можешь выбрать другой путь. Она остановилась посреди пустой улицы, закрыла глаза и позволила себе на мгновение представить другой путь. Но она не могла. Потому что она была Серебряной Стрелой. И её стрелы всегда находили цель. Даже если эта цель была невиновна.

Следующая ночь над портовым районом выдалась тёмной и сырой — небо затянули низкие, тяжёлые облака, скрывавшие луну, и единственным источником света служили редкие масляные фонари, развешанные на углах улиц. Вельда двигалась по теням, бесшумно, как привыкла за годы скитаний, и каждый её шаг был выверен, каждое движение — точно. Она знала этот район. Она знала, где можно спрятаться, где можно пройти незамеченной, где можно исчезнуть, если что-то пойдёт не так.

Дом торговца стоял в конце узкой улицы, у самой стены, отделявшей город от портовых складов. Это было двухэтажное здание из серого камня, с узкими окнами, забранными решётками, и массивной дубовой дверью, обитой железом. С виду — обычный дом зажиточного купца. Но Вельда знала: за этими стенами живёт человек, который, по словам Лоренцо, продаёт оружие культистам. Человек, который должен умереть.

Она подошла к дому с задней стороны, где было темнее всего, и, проверив, что никто не смотрит, легко перелезла через невысокую стену. Двор был пуст — только несколько бочек с дождевой водой да старый, полусгнивший сарай. Она подошла к задней двери и, достав из кармана тонкий металлический стержень, быстро, без лишнего шума, открыла замок.

Внутри было тихо. Пахло старым деревом, воском и чем-то ещё — едва уловимым, домашним, как запах хлеба и сушёных трав. Она двинулась по коридору, держась у стены, и её глаза, привыкшие к темноте, быстро различали очертания. Она знала, что торговец должен быть на втором этаже — в спальне, где он спит один. Она знала, что слуги спят внизу, в задней комнате. Она знала, что у неё есть время.

Она уже подошла к лестнице, когда услышала голоса. Они доносились из комнаты на первом этаже — той, что была слева от входа. Она замерла, прислушиваясь. Голос был мужским — низким, усталым, и в нём слышалась та особенная, напряжённая нота, которая бывает у людей, живущих в постоянном страхе. И второй голос — тонкий, детский, с той особенной, звонкой чистотой, которая бывает только у тех, кто ещё не знает, что мир может быть жестоким.

— Папа, ты опять не спишь, — сказал детский голос, и в нём слышалась забота, слишком взрослая для такого маленького человека. — Ты обещал, что будешь спать.

— Я сплю, — ответил мужской голос с усталой, напряжённой нотой, к которой примешивалась нежность. — Я просто сижу. Думаю.

— О чём ты думаешь?

— О том, как мы уедем отсюда, — ответил мужской голос, и теперь в нём послышалась надежда. — О том, как мы найдём место, где будет безопасно. Где никто не будет нас искать.

— А почему нас ищут? — спросил детский голос, и к любопытству в нём примешался страх.

Мужской голос помолчал. Затем, когда он заговорил снова, в нём не было ни усталости, ни напряжения. Только тихая, спокойная любовь.

— Потому что есть плохие люди, — сказал он мягче, чем она ожидала. — Потому что они хотят причинить нам вред. Но я не позволю им. Я никогда не позволю им причинить тебе вред.

Вельда стояла в темноте коридора, чувствуя, как внутри неё начинает что-то шевелиться. Она слышала голос торговца — человека, которого должна была убить. Она слышала голос его дочери — ребёнка, который не знал, что его отец продаёт оружие культистам. И в этих голосах, в этой тихой, тёплой беседе, она слышала то, что не слышала уже очень давно. Любовь. Заботу. Надежду.

Она шагнула к двери комнаты и, приоткрыв её, заглянула внутрь. Торговец сидел на кровати, и рядом с ним, на коленях, стояла девочка лет восьми — светловолосая, с большими, серьёзными глазами, в которых отражался свет масляной лампы. Она держала его за руку и смотрела на него с той особенной, детской верой, которая бывает только у тех, кто ещё не знает, что мир может быть жестоким.

Торговец был не таким, как она представляла. Не толстым, не богатым, не самодовольным. Он был худым, бледным, с глубокими тенями под глазами и руками, которые дрожали, когда он гладил дочь по голове. В его взгляде, устремлённом на девочку, не было ни жадности, ни злобы. Только страх. И любовь.

Вельда стояла в дверях, чувствуя, как нож в её руке тяжелеет. Внутри неё, там, где была пустота, начинало разрастаться что-то новое. Не сомнение. Не страх. Понимание. Понимание того, что этот человек — не культист. Не торговец оружием. Просто испуганный отец, который пытается защитить свою семью. Как она пыталась защитить Мару. Как она пыталась защитить жителей Олд-Кросса.

Она медленно, очень медленно, убрала нож в ножны. Она не знала, что будет делать дальше. Она не знала, как объяснит Лоренцо, что не выполнила заказ. Она знала только одно: она не может убить этого человека. Не может убить отца, который разговаривает с дочерью. Не может убить того, кто боится за свою семью так же, как она боялась за свою.

Она вышла из дома так же бесшумно, как вошла. Она перелезла через стену, прошла по тёмным улицам, и только когда оказалась на пустынном перекрёстке, позволила себе остановиться. Она стояла посреди ночной улицы и чувствовала, как внутри неё теперь разрастается что-то новое. Не страх. Не сомнение. Просто тихое, спокойное понимание. Понимание того, что она не может продолжать так жить. Не может убивать невиновных. Не может быть той, кем стала. Она подняла голову к звёздам, которые начинали проступать сквозь разрывы в облаках, и прошептала: «Я не могу. Я не могу больше убивать невиновных. Я не могу быть той, кем стала». Никто не ответил. Только ветер, холодный и колючий, касался её лица, но в этот раз, впервые за долгое время, она не чувствовала себя одинокой. Она чувствовала, что внутри неё загорается искра. Маленькая, почти незаметная. Но живая.

Она всё ещё стояла в тени у старого колодца, на перекрёстке, где ветер играл с обрывками соломы, разбросанной по мостовой. Внутри неё всё кипело. Не от гнева, не от страха — от того, что она не знала, что делать. Она сжимала в руке мешочек с золотом, который Лоренцо дал ей как задаток, и чувствовала, как холод монет просачивается сквозь кожу, как тяжесть их становится невыносимой.

Она могла бы уйти. Просто развернуться и исчезнуть в ночи, оставив заказ невыполненным. Но она знала: Лоренцо не простит ей этого. Он пошлёт кого-то другого. Кого-то, кто не станет колебаться. Кого-то, кто убьёт торговца и его дочь, не задумываясь. И тогда кровь этого человека, кровь его ребёнка, будет на её совести. Как кровь жителей Олд-Кросса. Как кровь Мары. Она могла бы вернуться в дом и сделать то, за что ей заплатили. Один удар, быстрый и чистый, — и всё закончится. Она получит остаток платы, уйдёт, забудет. Как делала всегда. Но она знала, что не сможет забыть. Она будет слышать голос девочки каждую ночь. Она будет видеть её глаза — большие, серьёзные, полные веры в отца. И тогда она приняла решение. Она повернулась и пошла обратно к дому торговца.

Она вошла через ту же заднюю дверь, бесшумно, как тень, и двинулась по коридору к комнате, где всё ещё горел свет. Когда она открыла дверь, торговец вздрогнул и, схватив дочь за плечи, прижал её к себе. Его глаза, широко раскрытые от страха, встретились с её глазами.

— Не делай этого, — прошептал он, и голос его дрожал. — Не делай этого. Я отдам тебе всё. Всё, что у меня есть. Только не трогай её.

Вельда стояла в дверях, чувствуя, как его страх проникает в неё. Она смотрела на его дрожащие руки, на его лицо, искажённое ужасом, и знала, что должна сказать ему правду.

— Я не собираюсь убивать тебя, — сказала она ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я не собираюсь убивать никого из вас.

Торговец смотрел на неё с недоверием, и в его глазах, всё ещё полных страха, появился вопрос.

— Тогда зачем ты здесь?

— Я здесь, чтобы помочь тебе, — ответила она с той же стальной нотой, с какой отдавала приказы в бою. — Ты в опасности. Не от меня. От того, кто послал меня. Он хочет тебя убить. И если я не сделаю это, он пошлёт кого-то другого.

Она шагнула в комнату и, достав из кармана мешочек с золотом, бросила его на кровать.

— Я возвращаю тебе деньги, — сказала она. — Я не возьму их. Я не хочу твоей крови.

Торговец смотрел на мешочек, затем на неё, и в его глазах начало появляться что-то новое. Надежда.

— Но если ты не убьёшь меня, — сказал он, — он убьёт кого-то другого. Или пошлёт кого-то, кто убьёт меня.

— Я знаю, — ответила она холодно. — Поэтому я придумала план. Ты исчезнешь. Ты и твоя дочь. Вы уедете отсюда. Куда-нибудь, где вас никто не найдёт. А я скажу Лоренцо, что ты мёртв.

Торговец смотрел на неё, и в его глазах начало появляться что-то новое. Удивление. И благодарность.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он, и голос его дрогнул. — Зачем ты помогаешь мне?

Вельда помолчала. Она смотрела на него, на его дочь, которая, прижавшись к отцу, смотрела на неё с тем же страхом, но и с тем же любопытством, которое бывает у детей, не понимающих, что происходит.

— Потому что я убила достаточно людей, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Потому что я не хочу убивать невиновных. Потому что я хочу найти другой путь.

Торговец медленно кивнул. Он отпустил дочь и, подойдя к Вельде, протянул ей руку.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо тебе. Я никогда не забуду этого.

— Не благодари, — ответила она. — Просто уезжай. Сейчас же. И никогда не возвращайся.

Она помогла ему собрать вещи. Быстро, без лишних слов. Она проводила его и дочь до задней двери, где ждала телега, которую он держал для таких случаев. Когда они уже садились, девочка, та самая, светловолосая, с большими, серьёзными глазами, подошла к Вельде и, взяв её за руку, сказала:

— Ты хорошая. Я знаю. Ты не такая, как они.

Вельда смотрела на неё, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

— Будь осторожна, — сказала она, и голос её дрогнул. — Береги отца.

Девочка кивнула и побежала к телеге, где её уже ждал отец. Вельда стояла и смотрела, как они уезжают, как телега исчезает в ночи, оставляя за собой только облако пыли и тишину. Она стояла посреди пустого двора, чувствуя, как холодный ветер касается её лица, и в этом моменте, в этой тишине, она поняла, что сделала правильный выбор. Не потому, что он был лёгким. Потому что он был правильным. Она повернулась и пошла обратно в город — встречаться с Лоренцо. Она скажет ему, что задание выполнено. Она скажет ему, что торговец мёртв. Она возьмёт остаток платы и уйдёт. Но она знала, что это будет последнее задание, которое она выполнит. Она найдёт другой путь. Какой — она ещё не знала. Но она найдёт его.

Она нашла Лоренцо в той же таверне, где они встретились в первый раз, — «Сломанный якорь», портовый район, ночной час, когда даже самые отчаянные пьяницы уже разбрелись по своим углам. Он сидел за тем же столиком, у дальней стены, где было темнее всего, и в его позе, в том, как он держал кружку с элем, не прикасаясь к ней, чувствовалось напряжение. Он ждал её. Он знал, что она придёт.

Вельда подошла к его столику и села напротив, не спрашивая разрешения. Её лицо было спокойным, как у человека, который только что выполнил работу и готов получить плату. Но внутри неё, там, где была пустота, теперь билось что-то живое — не страх, не волнение, а холодная, собранная готовность.

— Твой торговец мёртв, — сказала она ровно, как говорят о погоде. — Задание выполнено.

Лоренцо долго смотрел на неё. В его глазах не было ни удивления, ни облегчения. Только холодная, оценивающая внимательность человека, который привык проверять каждое слово.

— Ты уверена? — спросил он. — Ты видела его тело?

— Я видела его, — ответила она, не отводя взгляда. — Он мёртв. Я сделала своё дело.

Он наклонился вперёд, и в тусклом свете его лицо, узкое и бледное, казалось вырезанным из старого камня.

— Тогда почему ты не принесла доказательства? — спросил он с той же стальной нотой, с какой она говорила о заказах. — Почему ты не принесла что-то, что подтвердило бы его смерть?

Вельда помедлила, чувствуя, как внутри неё начинает шевелиться что-то новое. Не страх. Не сомнение. Просто осознание того, что он знает. Он всегда знал.

— Он был не один, — сказала она всё так же ровно. — В доме была его дочь. Я не могла убить ребёнка.

Лоренцо усмехнулся — коротко, безрадостно, и в этом звуке не было ни удивления, ни злости. Только холодное, расчётливое понимание.

— Ты не убила его, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Ты помогла ему сбежать. Ты солгала мне.

Она не ответила. Она просто сидела и смотрела на него, чувствуя, как напряжение между ними растёт, как воздух становится плотнее, тяжелее.

— Я должна была, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Он был невиновен. Он просто пытался защитить свою семью.

— Все они пытаются защитить свою семью, — ответил он с холодной, деловой оценкой. — Это не делает их невиновными. Это делает их слабыми. А слабые — те, кто должны умереть.

Он поднялся из-за стола, и вместе с ним, как по команде, из тени в углу шагнули двое. Они были одеты в чёрное, и их лица скрывали капюшоны, но в их руках, сжимавших короткие, изогнутые клинки, не было сомнений. Они были его людьми. Они были готовы.

— Ты сделала ошибку, Серебряная Стрела, — сказал Лоренцо с холодной, расчётливой уверенностью. — Ты подумала, что можешь обмануть меня. Что можешь выбрать свой путь. Но я не прощаю предательства. Никому.

Вельда медленно поднялась из-за стола. Её рука легла на рукоять ножа, и она чувствовала, как внутри неё, там, где была готовность, теперь разрастается холодная, собранная ярость.

— Я не предала тебя, — сказала она ледяным тоном. — Я просто отказалась быть твоим орудием.

Он сделал знак рукой, и его люди двинулись вперёд. Они были быстрыми — тренированными, опасными, — но она была быстрее. Она всегда была быстрее. Первый клинок просвистел в воздухе, целясь ей в горло, но она, не глядя, шагнула в сторону, и лезвие прошло мимо. Её нож, выхваченный из ножен, описал короткую, точную дугу, и первый из нападавших рухнул с рассечённым горлом, даже не успев вскрикнуть. Второй, замахнувшись для удара, получил её нож в грудь — быстрый, чистый укол, от которого он замер, с удивлением глядя на неё, и медленно осел на пол.

Лоренцо стоял у стены, и в его глазах впервые появилось что-то новое. Не страх. Не гнев. Удивление. Удивление человека, который только что понял, что его добыча — не просто жертва, а хищник.

— Ты не та, кем казалась, — сказал он, и в голосе его послышалась та же холодная, оценивающая нота, но теперь в ней было что-то ещё. Уважение. Невольное, неохотное, но уважение.

— Я та, кем всегда была, — ответила она холодно. — Я просто забыла об этом.

Он шагнул к ней, и в его руке, появившейся из складок плаща, блеснул кинжал — длинный, тонкий, с рукоятью из чёрного дерева. Он двигался быстро, но она видела его движения так же ясно, как видела полёт своей стрелы. Она шагнула вперёд, перехватив его руку, и, развернувшись, вонзила нож в его грудь.

Он упал на колени, и из его горла вырвался хриплый, булькающий звук. Глаза его, тёмные и глубокие, встретились с её глазами, и в них не было ни злобы, ни страха. Только признание. Признание того, что она победила. Признание того, что она была сильнее.

— Ты... — прохрипел он, и голос его был слабым, почти беззвучным, — ты не такая... как они...

Она наклонилась к нему и, чувствуя, как его дыхание касается её лица, прошептала:

— Я знаю. Я всегда знала.

Он замер. Тело его обмякло, и он рухнул на пол, лицом вниз, оставляя после себя только лужу крови, которая медленно растекалась по деревянному полу.

Вельда стояла посреди таверны, тяжело дыша, и чувствовала, как дрожат её руки, всё ещё сжимавшие нож. Тишина, наступившая после боя, была такой глубокой, что она слышала, как где-то на кухне тикают часы. Мерно, неумолимо, как удары сердца, которое всё ещё билось в её груди, хотя она только что стояла на грани смерти. Она смотрела на тела, лежавшие у её ног, и чувствовала, как кровь — чужая, тёмная, густая — стекает с её ножа и падает на деревянный пол, оставляя на нём тёмные, медленно расползающиеся пятна.

Лоренцо лежал лицом вниз, и его рука, всё ещё сжимавшая кинжал, была вытянута вперёд, как будто он пытался достать её даже после смерти. Его люди застыли в неестественных позах, и их глаза, широко раскрытые, смотрели в потолок с выражением, которое она видела слишком много раз. Удивление. Неверие. И страх.

Она опустила нож. Он выпал из её пальцев и ударился о пол с тихим, почти жалобным звоном. Она смотрела на свои руки — руки, которые только что убивали, которые сжимали клинок, который вошёл в плоть, который забрал жизнь. Они были покрыты кровью. Её собственной крови не было. Только чужая. Она стояла, чувствуя, как внутри неё теперь разрастается что-то новое. Не страх. Не сожаление. Не холод. Тёплое, живое, настоящее. Она сделала это. Она спасла невиновного. Она убила заказчика. Она сделала выбор. Тяжёлый, грязный, но свой.

Она подняла голову и посмотрела на масляную лампу, висевшую над столом. Её свет, жёлтый и дрожащий, отражался в лужах крови, растекавшихся по полу. Она долго смотрела на этот свет, чувствуя, как внутри неё звучит тихий голос. Не её голос. Голос Силаса. «Ты не перестала верить. Ты просто перестала верить в тех, кто говорил тебе, во что верить. Это разные вещи». Она усмехнулась — не горько, не холодно, а просто, как усмехаются люди, которые наконец поняли то, что не могли понять долгие годы.

— Ты был прав, — прошептала она, обращаясь к пустоте. — Ты был прав. Я не перестала верить. Я просто перестала верить в ложь. И теперь я знаю, во что верить.

Она опустилась на колени рядом с телом Лоренцо и, взяв его за плечо, перевернула на спину. Его лицо было бледным, глаза — открытыми, но пустыми. Она смотрела на него долго, очень долго, и в его мёртвом взгляде она видела не врага, не чудовище, а просто человека. Человека, который, как и она, выбирал свой путь. Только его путь был другим.

— Ты ошибся во мне, — сказала она тихо. — Ты думал, что я — такая же, как ты. Что я буду убивать без вопросов. Что я не остановлюсь. Но ты ошибся. Я остановилась. Я нашла другой путь.

Она поднялась и, подойдя к столу, взяла мешочек с золотом — тот самый, который Лоренцо дал ей как задаток. Она сжала его в руке, чувствуя, как холод монет касается её пальцев, и на мгновение ей показалось, что она слышит его голос — холодный, деловой, безжалостный. «Ты не такая, как они». Она разжала пальцы, и мешочек упал на стол, оставив после себя только тихий, металлический звон.

— Я не возьму твои деньги, — сказала она ровно. — Я не хочу их. Я хочу только одного: быть свободной. Свободной от Света. Свободной от Тьмы. Свободной от всех, кто пытается сказать мне, во что верить.

Она повернулась и, не оглядываясь, вышла из таверны. Ночь встретила её холодным ветром и звёздами, которые светили так же ярко, как и всегда. Она остановилась на крыльце, подняла голову к небу и почувствовала, как ветер касается её лица, как его холод проникает сквозь кожу, как внутри неё теперь разрастается что-то новое. Она больше не служила Свету. Она больше не служила Тьме. Она не служила никому. Она служила себе. И это — это было свободой.

Она пошла по пустым улицам, чувствуя, как её шаги гулко отдаются в тишине ночи. Она шла, оставляя позади таверну, тела, кровь и прошлое. Она шла, чувствуя, как внутри неё теперь разрастается тихое, спокойное знание. Знание того, что она сделала правильный выбор. Знание того, что она может идти дальше. Знание того, что она — Серебряная Стрела. И что её стрелы всегда находят цель. Но теперь эта цель — не враги. Теперь эта цель — она сама. Её свобода. Её путь. Её жизнь.

Она остановилась на перекрёстке, где дорога расходилась на три направления, и, подняв голову к звёздам, прошептала: