Хроники Расколотого Трона

Арден выдохнул и медленно, очень медленно опустился на мох. Его трясло. От холода, от страха, от ярости — от всего сразу. Он знал, что не может напасть на четверых эльфов с обломком стрелы за поясом и ящиком за спиной. Он знал, что единственный способ помочь Вельде — остаться в живых и найти способ добраться до неё позже. Но от этого знания было тошно.

Он поднял голову и посмотрел в ту сторону, куда ушла процессия. Там, впереди, в непроглядной тьме, находилось что-то важное. Возможно, их лагерь. Возможно, то самое святилище, о котором она говорила. Возможно, место, где содержат пленников. И он пойдёт туда. Не сейчас — сейчас он не видел вообще ничего, и идти в полной темноте было бы самоубийством. Но как только свет вернётся, он найдёт их. И тогда

«Тогда — что? — спросил он себя. — Ты даже не маг. У тебя нет оружия. Ты трус и лавочник».

— Зато у меня есть ящик, — прошептал он в ответ, и в его голосе прозвучала странная, незнакомая ему самому решимость. — И в этом ящике что-то, за что платят двести корон. Может, пришло время узнать, что именно.

Он забрался поглубже под корни старого дерева, образовывавшие нечто вроде норы, прижал короб к груди и закрыл глаза. Спать здесь было нельзя — она сама говорила. Но он не спать собирался. Он собирался ждать. Ждать рассвета. Или того, что сходило здесь за рассвет. А когда придёт время — идти вперёд. Потому что назад — нельзя.

Часть II. Глава 17. Крик в темноте

Очнулась Вельда от боли — старой, знакомой, тупой, пульсирующей в левом плече, куда пришёлся удар эльфийского клинка, и острой, режущей болью в запястьях, стянутых грубой верёвкой над головой. Она висела, не касаясь ногами земли, и собственный вес медленно, неумолимо вытягивал суставы из суставных сумок. Где-то она уже испытывала это раньше — в Ордене, на тренировках, когда молодых курсантов подвешивали за руки и заставляли висеть час, два, три, пока не научатся терпеть. Тогда она продержалась дольше всех. Сейчас это воспоминание казалось ей почти забавным.

Она приоткрыла глаза. Вокруг был полумрак, но не тот зелёно-бурый сумрак Чащи, к которому она начала привыкать за день пути, а другой — багровый, пульсирующий, как отсвет далёкого пожара. Свет исходил от стен, или, вернее, от того, что росло на стенах: по каменной кладке, грубой и древней, тянулись толстые, мясистые лианы, и внутри этих лиан, под полупрозрачной кожицей, что-то светилось — медленно, ритмично, в такт биению невидимого сердца. Подземелье. Они утащили её под землю. В тот самый храм-древо, о котором в Белогорье ходили слухи, граничащие с бредом: дескать, эльфы поклоняются не богам, а самому лесу, и их святилища — это живые деревья, растущие вниз, в глубину, к самому сердцу земли.

Похоже, слухи не врали. Зал, в котором она висела, был невелик, но высок — свод терялся где-то наверху, в багровой мгле. Стены, сложенные из грубо отёсанного камня, перемежались живой древесиной: толстые корни дуба, того самого, что, вероятно, стоял наверху, пронизывали кладку, как вены пронизывают плоть. На корнях, на камнях, даже на полу — всюду виднелись вырезанные знаки, те самые спирали и пересекающиеся круги, что они с Арденом видели на заброшенном святилище у прогалины. Только здесь знаки были свежими, глубокими, и внутри них тоже пульсировал свет — не багровый, а бледно-голубой, как тот, что излучал посох эльфа.

Воздух был тяжёлым, спёртым, пахло сырой землёй, старой кровью и чем-то сладковатым — не то гниющими грибами, не то разлагающейся плотью. Вельда втянула его носом и поморщилась. Запах был знаком до тошноты: так пахли подвалы Ордена, когда она ещё служила, — подвалы, куда приводили пленников и откуда их выносили уже не способными говорить.

— Очнулась, — произнёс голос. Эльфийский. Низкий, гортанный, но язык был человеческим, понятным — только слова звучали так, словно их катали во рту, пробуя на вкус.

Она подняла голову и встретилась с ним взглядом. Эльф стоял шагах в пяти, скрестив руки на груди. Тот самый, что возглавлял атаку. Высокий, жилистый, с пепельной кожей и длинными чёрными волосами, заплетёнными в десятки тонких косиц, унизанных мелкими костяными бусинами. На нём был лёгкий доспех из тёмной, почти чёрной кожи, искусно выделанной и украшенной тиснением. В правой руке он держал обнажённый клинок — длинный, узкий, слегка изогнутый, как сабля, но заточенный только с одной стороны. Клинок был чист. Пока чист.

— Я — Кейлит, — сказал он. — Командир этой стражи. Ты нарушила границу Чащи с оружием в руках. Твой спутник бежал. Но он далеко не уйдёт. А ты ответишь на мои вопросы. Сейчас или позже. Быстро или медленно. Выбор за тобой, но итог один: ты заговоришь.

Вельда молчала. Она смотрела на него и думала о том, что эльфы, какими их рисуют в книгах — прекрасные, бессмертные, высокомерные, — имеют мало общего с этим существом. В лице Кейлита не было ни следа той утончённой красоты, которую приписывали его народу. Была хищная, обострённая долей чуждость. Была усталость, глубокая, многолетняя, залёгшая складками у рта. И было что-то ещё, что Вельда распознала без труда, потому что видела это в зеркале каждое утро: холодная, выжженная изнутри решимость, какая бывает только у тех, кто давно перестал надеяться, но ещё не разучился выполнять приказы.

— Меня зовут Вельда, — сказала она. Голос звучал хрипло, но ровно. — Серебряная Стрела. И я не отвечаю на вопросы без защитника.

Кейлит склонил голову набок — то ли не понял шутки, то ли не оценил.

— Ты не в том положении, чтобы острить.

— Я всегда не в том положении. Привычка.

Он шагнул ещё ближе — теперь его лицо было всего в ладони от её. Чёрные глаза, лишённые зрачков, оказались неожиданно глубокими: в них можно было разглядеть крошечные алые точки, словно отражения далёких звёзд на дне колодца. От него пахло сухой землёй и чем-то пряным, как гвоздика.

— Мне нужно знать, — произнёс он тихо, почти шёпотом, — откуда у людей этот артефакт. Что вы везли. Кто вас послал. И зачем. Ответь сейчас, и умрёшь быстро. Я не получаю удовольствия от пыток.

— А я не получаю удовольствия от предательства, — ответила она. — Так что мы в тупике.

— Твой спутник тебя бросил. Он сейчас где-то там, в лесу, и молится, чтобы мы его не нашли. А ты висишь здесь и защищаешь его. Почему? Из верности? Из чувства долга? — эльф чуть прищурился, и алые точки в его глазах вспыхнули ярче. — Или ты просто не знаешь ответов на мои вопросы? Может, он тебя использовал? Может, ты для него — просто щит, который не жалко потерять?

Вельда усмехнулась разбитыми губами. Во рту стоял медный привкус крови.

— Он — торговец. Он боится собственной тени. Он не маг, не воин, не герой. И да, он меня бросил. Как я ему и велела.

— И ты всё равно его защищаешь?

— А ты своих защищаешь? — она кивнула на стоявших у входа стражей — двоих, с луками и короткими клинками. — Даже зная, что они обречены торчать в этом лесу до самой смерти, потому что кто-то когда-то проиграл войну и подписал ваш Договор Крови? Даже зная, что их дети никогда не увидят солнца? Ты всё равно стоишь здесь и выполняешь приказы?

Лицо Кейлита не изменилось. Но алые точки в его глазах на мгновение потускнели.

— Ты ничего не знаешь о Договоре, — сказал он.

— Я знаю достаточно. Я знаю, что ваш народ — не стражи, а рабы. И что ты, Кейлит, носишь свои костяные бусы не как украшение, а как память о тех, кто пытался нарушить приказ и погиб. Я знаю это, потому что я сама носила такие же, — она перевела дыхание, — только серебряные.

Эльф долго молчал. Потом медленно, очень медленно провёл пальцем по лезвию своего клинка — и на стали осталась тонкая алая полоса. Он поднял окровавленный палец к её лицу.

— Ты сильная. Это хорошо. Сильные умирают долго. И в долгой смерти есть время для разговора.

Он повернулся к стражам и бросил короткую фразу на своём гортанном языке. Те двинулись вперёд, и в их руках Вельда увидела то, от чего кровь похолодела даже у неё: корни. Живые, извивающиеся, которые эльфы держали, как змей, и на концах этих корней пульсировали крошечные алые огоньки — точно такие же, как те, что горели в глазах Кейлита.

— Это займёт время, — сказал он, отходя в тень. — Но ты заговоришь. Они все говорят.

Вельда закрыла глаза и ушла глубоко в себя, туда, где ещё хранились обрывки старых молитв, которым учили в Ордене, и воспоминания о том, каково это — умирать. Не в первый раз. И, возможно, в последний. Но пока она ещё дышала, пока в ней теплилась жизнь, она знала одно: этот эльф не узнает от неё ничего. Не потому что она героиня. А потому что единственное, что у неё осталось, — это право распоряжаться собственной смертью. И она не отдаст его никому.

Корни зашевелились, приближаясь, и в их пульсации ей почудился ритм — медленный, как сердцебиение самой Чащи. Они остановились в полудюйме от её лица. Вельда смотрела на них, не отводя глаз. Она знала этот приём — вернее, слышала о нём. В Ордене Серебряных Часовых был старый мастер-дознаватель, который любил рассказывать курсантам о методах допроса, принятых у других рас. «Корона корней», — называл он это с мрачным восхищением. Медленное прорастание древесных волокон сквозь кожу, сквозь мышцы, вдоль нервных стволов. Они двигаются не быстро — не быстрее, чем растёт трава, — но каждый их рывок, каждое микроскопическое удлинение отдаётся в теле такой болью, будто тебя режут изнутри. И самое страшное: они не убивают. Пока не прикажут.

Кейлит стоял в стороне, прислонившись спиной к пульсирующей стене святилища, и ждал. Его лицо было бесстрастно, но Вельда заметила, что он не смотрит на корни. Он смотрит на неё — на её глаза, стиснутые зубы, вздувшиеся жилы на шее. Ему нужна была не пытка. Ему нужна была реакция.

— Итак, — произнёс он, когда тишина затянулась до предела. — Первый вопрос. Откуда у людей этот артефакт?

Вельда облизнула пересохшие губы. Язык едва ворочался, во рту было сухо, как в пустыне, но голос, когда она заговорила, прозвучал почти ровно:

— Из лавки.

— Что?

— Из лавки древностей. В Белогорье. «Редкости Рива». Хорошая лавка, кстати. У них там есть заспиртованный глаз василиска. Мутный, правда. Но для коллекции

Кейлит моргнул — медленно, как ящерица.

— Ты надо мной издеваешься.

— Немного, — признала она. — Но ты спросил — я ответила. Артефакт нам передал наниматель. Маг. Имени его я не знаю, а если бы знала — не сказала бы. Я не из тех, кто сдаёт заказчиков.

— Даже под пыткой?

— Особенно под пыткой. — Она криво усмехнулась. — Репутация, знаешь ли. Стоит один раз расколоться, и потом уже никто не нанимает. А жить на что-то надо.

Эльф оттолкнулся от стены и подошёл ближе. Корни у её лица дрогнули и чуть подались вперёд — самую малость, на волосок, — но она почувствовала это кожей: холодное, влажное прикосновение, от которого по спине пробежала судорога.

— Ты не понимаешь, — сказал Кейлит тихо. — Это не обычный допрос. Мне плевать на твою репутацию, на твоего нанимателя и даже на тебя. Но артефакт, который вы несёте, — он опасен. Не для нас. Для всего. Если он попадёт не в те руки

— А ваши руки, стало быть, — те самые? — перебила она.

— Наши руки — единственные, которые не выпустят его из Чащи, — отрезал он. — Мы стражи. Мы храним границу. Тысячу лет мы стоим здесь и не даём ничему войти и ничему выйти. Ты думаешь, мы убиваем людей из жестокости? Из ненависти? — он покачал головой. — Мы убиваем потому, что таков Договор. Любой, кто несёт магию через этот лес, — угроза. Любой, кто переступает черту с оружием или артефактом, должен умереть. Так было всегда. Так будет, пока стоит лес.

— Красивая речь, — сказала Вельда. — Но я всё равно не скажу.

— Почему?

— Потому что ты хочешь знать не только, откуда артефакт, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Ты хочешь знать, куда мы его несли. И кому. А это уже не про безопасность Чащи. Это про что-то другое. Может, про то, что вы, стражи, боитесь. Может, про то, что Договор, о котором ты говоришь, — не такой уж нерушимый. Может, вы ищете способ его разорвать. И этот артефакт — ключ.

На мгновение в его глазах что-то мелькнуло. Не гнев. Не страх. Скорее — тень подтверждения. Словно она попала в точку, о которой он сам думал долгими ночами, но никогда не произносил вслух. Потом это исчезло — сменилось прежней, ледяной бесстрастностью.

— Ты умна, — сказал он ровно. — Жаль. Умные умирают труднее.

Он подал знак. Корни рванулись вперёд.

Вельда стиснула зубы. Первое прикосновение было почти нежным — холодные усики скользнули по её предплечьям, оставляя влажный след. Потом они начали ввинчиваться. Медленно. Неумолимо. Она чувствовала, как тончайшие волокна проходят сквозь поры кожи, как они раздвигают ткани, обвивают нервы, и каждый нерв отзывался вспышкой боли — не острой, режущей, а глубинной, выворачивающей наизнанку, как будто сама её суть протестовала против этого вторжения. Она закричала. Не от слабости — от неожиданности. Тело само исторгло звук, раньше, чем она успела его подавить, и крик этот заметался под каменными сводами, отразился от пульсирующих лиан, вернулся к ней искажённым, чужим.