Хроники Расколотого Трона

— Капитан Вельда, — произнёс он ровным, спокойным голосом человека, привыкшего к тому, что его приказы не обсуждаются. — Я не ожидал тебя так рано.

— Вы знали, — сказала она ледяным тоном. — Вы знали, что барон Вальдемар сотрудничает с культистами. Вы знали, что он поставляет им оружие. И вы послали нас туда, чтобы проверить, готова ли я предать вас.

Вентрис медленно поднялся из-за стола. Он был высоким — выше её, выше Каллана, — и в его фигуре, прямой и неподвижной, чувствовалась та особая, властная уверенность, которая бывает у людей, привыкших повелевать. Он обошёл стол и остановился напротив неё, глядя сверху вниз, и в его взгляде она не видела ни раскаяния, ни оправдания. Только оценку.

— Ты права, — сказал он всё так же ровно. — Я знал. Я знал обо всём. О поставках, о культистах, о бароне. Я знал, что они готовят войну. И я знал, что ваш отряд — лучший из тех, кто мог бы это проверить.

— Вы послали нас умирать, — сказала она, и в голосе её послышалась дрожь — не от страха, от ярости. — Вы послали нас в ловушку. Вы знали, что мы можем не вернуться. Вы знали, что Мара...

Она замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле. Она не могла произнести имя Мары. Не здесь. Не перед ним.

— Мара была хорошим солдатом, — сказал Вентрис без скорби, без сочувствия, просто констатируя факт. — Она погибла, выполняя долг. Это то, за что мы платим им. Это то, за что мы платим всем.

— Вы платите им жизнями? — спросила она, и голос её стал твёрже, холоднее. — Вы платите им кровью, чтобы скрыть свои преступления?

— Я плачу им, чтобы защитить Свет, — ответил он с твёрдостью, присущей ему в бою. — Иногда, Вельда, Свет требует тени. Иногда, чтобы сохранить мир, нужно приносить жертвы. Ты должна понять это. Ты должна молчать.

— Молчать? — переспросила она с горькой усмешкой. — Вы хотите, чтобы я молчала о том, что вы послали мой отряд на смерть? Вы хотите, чтобы я молчала о том, что вы покрываете предателя?

— Я хочу, чтобы ты помнила, — сказал он тише, но не менее твёрдо, — что мы служим не себе. Мы служим Свету. И иногда Свет требует жертв. Ты видела это. Ты знаешь это.

— Я знаю только то, что вы предали нас, — ответила она. — Вы предали моих людей. Вы предали Мару. Вы предали всё, во что мы верили.

Она повернулась и, не прощаясь, направилась к двери. За её спиной голос Вентриса прозвучал снова — тихий, почти мягкий, но в нём слышалась та же стальная нота, с какой он отдавал приказы:

— Подумай, Вельда. Подумай о том, что ты делаешь. Если ты расскажешь правду, ты разрушишь всё, что мы строили. Ты разрушишь Орден. Ты разрушишь Свет.

Она не обернулась.

В коридоре её ждал Каллан. Он стоял у стены, прислонившись плечом к каменной кладке, и его лицо, обычно спокойное и уверенное, было бледным. Он слышал всё. И в его глазах она видела то, что не могла выразить словами: страх. Не за себя — за неё.

— Вельда, — сказал он тихо, почти неслышно. — Ты не должна идти к Орлину. Если ты расскажешь ему правду, они уничтожат тебя. Они уничтожат нас.

— Я должна, — ответила она твёрдо. — Я должна рассказать ему правду. Я должна рассказать всем.

— И что это изменит? — спросил он с горечью. — Ты думаешь, Орлин не знает? Ты думаешь, он не догадывается? Он — часть этого. Все они — часть этого. Свет, которому мы служим, не такой светлый, как нам казалось. Мы не можем изменить это.

— Мы можем попытаться, — сказала она без сомнений. — Мы можем хотя бы попытаться.

Он шагнул к ней и взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, и она почувствовала, как это тепло проникает сквозь холод, который сжимал её грудь.

— Я не хочу потерять тебя, — сказал он с той уязвимостью, которую показывал только ей. — Я не хочу, чтобы они уничтожили тебя.

— Они не уничтожат меня, — ответила она. — Я не позволю им.

Она высвободила свою руку и, не оглядываясь, направилась к лестнице, ведущей в башню Орлина. Каллан не пошёл за ней. Он стоял в коридоре, глядя ей вслед, и чувствовал, как внутри него, там, где только что была надежда, разрастается страх. Он знал, что она права. Но он также знал, что правда, которую она собирается рассказать, может стоить ей жизни.

Орлин сидел в своей башне, в том самом кресле, в котором она видела его сотни раз, и смотрел в окно. Когда она вошла, он не обернулся. Он просто сидел, глядя на догорающий закат, и в его единственном глазу, обычно холодном и оценивающем, она увидела то, чего не видела никогда раньше: печаль.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Я знал, что рано или поздно ты узнаешь правду.

— Вы знали, — сказала она, и голос её дрогнул. — Вы знали, что они делают. Вы знали, что они послали нас умирать. И вы ничего не сказали.

Он медленно повернулся к ней, и в его глазах, освещённых тусклым светом свечи, она увидела ответ.

— Я знал, — сказал он. — Но я ничего не мог сделать. Они слишком сильны. Слишком влиятельны. Если я заговорю, они уничтожат меня. И они уничтожат тебя. Ты должна понять, Вельда: Свет, которому мы служим, несовершенен. Он создан людьми. А люди иногда ошибаются. Иногда они предают.

— Тогда зачем мы здесь? — спросила она с той же горечью. — Зачем мы сражаемся? Зачем мы умираем?

Он поднялся из кресла и, подойдя к ней, положил руку на её плечо.

— Мы здесь, чтобы защищать тех, кто не может защитить себя, — сказал он с той редкой, тёплой нотой, которую она слышала только в самые трудные моменты. — Мы здесь, чтобы делать то, что правильно. Даже когда правильно — это трудно. Даже когда правильно — это больно.

Она смотрела на него и чувствовала, как слёзы подступают к горлу. Она хотела сказать ему что-то — что она не может молчать, что она не может предать Мару, что она должна рассказать правду, — но слова застряли в горле.

— Я не могу молчать, — сказала она наконец. — Я не могу позволить им уйти от ответственности.

— Я знаю, — ответил он с той же печалью. — Иди. Сделай то, что должна. Но помни: ты не одна. Что бы ни случилось, ты не одна.

Она повернулась и вышла из башни, чувствуя, как его слова остаются с ней — тёплые, успокаивающие. И когда она спускалась по лестнице, когда ветер касался её лица, она знала: она сделает это. Она расскажет правду. Она не позволит им предать Мару. Не позволит им предать всех тех, кто верил в Свет. Даже если этот Свет окажется ложью.

Но прежде чем покинуть цитадель навсегда, она снова поднялась в башню — уже в темноте, когда коридоры опустели, а ветер за окнами выл особенно тоскливо. Орлин стоял у окна, когда она вернулась. Он не обернулся на звук открывшейся двери, но она знала — он слышал её шаги. Слышал её дыхание. Слышал тот холод, который она принесла с собой из кабинета командира. Закат уже догорел, и за стёклами, отражавшими теперь только темноту и свечи, простиралась ночь — такая же тёмная, как та правда, которую он должен был ей сказать.

— Ты говорил, что Свет требует жертв, — произнесла она, и голос её, ровный и холодный, разрезал тишину, как лезвие. — Ты говорил, что иногда нужно делать выбор. Теперь я хочу знать: ты знал? Ты знал, что они делают?

Орлин медленно повернулся к ней. Его лицо, изрезанное морщинами, казалось вырезанным из старого, потрескавшегося камня — неподвижное, суровое, но в единственном глазу она увидела то, чего не видела никогда раньше. Усталость. Такую глубокую, такую древнюю, что она невольно отшатнулась.

— Я знал, — сказал он голосом человека, который говорит правду, зная, что она может разрушить всё. — Я знал об этом много лет. С тех пор, как Вентрис впервые пришёл к власти. С тех пор, как они начали использовать тёмные силы для достижения своих целей.

— И вы ничего не сделали? — спросила она, и в голосе её послышалась дрожь — не от страха, от ярости, которая клокотала под холодной поверхностью. — Вы смотрели, как они убивают невинных? Как они посылают людей на смерть? Как они покрывают предателей?

— Я сделал то, что мог, — ответил он с той же усталостью. — Я пытался остановить их. Я говорил с Вентрисом. Я говорил с советом. Я говорил со всеми, кто мог слушать. Но они не слушали. Они слишком сильны, Вельда. Слишком влиятельны. Они контролируют Орден. Они контролируют Церковь. Они контролируют всё.

— Тогда зачем вы здесь? — спросила она громче, острее. — Зачем вы учили нас? Зачем вы говорили нам о Свете, о справедливости, о том, что мы должны защищать тех, кто не может защитить себя? Если вы знали, что всё это — ложь?

Он шагнул к ней, и в его единственном глазу мелькнула та самая редкая, почти болезненная искра, которую она видела только в самые трудные моменты.

— Потому что я верил, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я верил, что мы можем изменить это изнутри. Я верил, что если мы будем достаточно сильны, если мы будем достаточно упорны, мы сможем повернуть Свет в нужное русло. Я ошибался. Я ошибался много лет. И теперь, — он помолчал, и голос его стал тише, почти беззвучным, — теперь я плачу за эту ошибку.

Вельда смотрела на него, и внутри неё, там, где только что была ярость, теперь разрасталась пустота. Та самая пустота, которую она знала слишком хорошо. Но теперь она стала другой. Более глубокой. Более окончательной.

— Я ухожу, — сказала она ровным, почти безразличным голосом человека, который принял решение и не собирается его обсуждать. — Я не могу оставаться здесь. Я не могу служить им. Я не могу делать вид, что ничего не знаю.

Орлин не пытался остановить её. Он просто стоял и смотрел на неё, и в его единственном глазу она увидела то, чего не видела никогда раньше: смирение. Он знал, что она уйдёт. Он знал, что она должна уйти. И он не мог её винить.

— Я знал, что этот день настанет, — сказал он мягче, чем она ожидала. — Я знал, что рано или поздно ты узнаешь правду. И я знал, что ты не сможешь жить с ней.

— Тогда зачем вы учили меня? — спросила она с горечью. — Зачем вы делали из меня то, кем я стала?

— Потому что я видел в тебе то, чего не видел ни в ком другом, — ответил он с той самой тёплой, знакомой нотой. — Я видел в тебе надежду. Я видел в тебе свет, который не мог погаснуть. И я хотел, чтобы ты нашла свой путь. Даже если этот путь будет не таким, как я представлял.

Она не знала, что ответить. Она стояла перед ним, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, и знала, что если она заговорит, они хлынут наружу. Она не могла позволить себе плакать. Не сейчас. Не перед ним.

— Прощайте, наставник, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Я никогда не забуду того, чему вы меня научили.

— И я никогда не забуду тебя, — ответил он с той редкой, кривой усмешкой, которую она так хорошо знала. — Ты была лучшей из всех, кого я учил. И ты всегда будешь ею.

Она повернулась и вышла из башни, чувствуя, как его слова остаются с ней — тёплые, успокаивающие. Она спускалась по лестнице, и каждый шаг отдавался в её груди, как удар колокола, возвещающий конец. Она знала, что оставляет не просто Орден. Она оставляет свою веру. Свои идеалы. Всё, во что она верила.

Внизу, у выхода из цитадели, стоял Каллан. Он не спал. Он ждал её, и в его глазах она увидела всё, что он не мог сказать. Боль. Страх. Надежду.

— Ты уходишь, — сказал он, и это был не вопрос, а утверждение.

— Я ухожу, — ответила она твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Я не могу оставаться здесь. Я не могу служить им.

— Я знаю, — сказал он с той же горечью. — Я знаю, что ты должна уйти. Но я хочу, чтобы ты знала: если ты уйдёшь, я останусь один. Я не смогу жить без тебя.

Она подошла к нему и взяла его лицо в свои ладони, чувствуя, как его щёки, покрытые лёгкой щетиной, касаются её пальцев.

— Ты не останешься один, — сказала она мягче, чем хотела. — Ты всегда будешь со мной. Я буду помнить тебя. Я буду любить тебя. Всегда.

— Тогда не уходи, — прошептал он с той уязвимостью, которую показывал только ей. — Останься. Мы найдём способ. Мы изменим это изнутри. Мы...

— Нет, — перебила она, и голос её стал твёрже, хотя слёзы уже начинали течь по её щекам. — Мы не можем изменить это. Мы никогда не сможем изменить это. Свет, которому мы служим, ложен. И если я останусь, я стану такой же, как они. Я не хочу быть такой.

Он не ответил. Он просто стоял и смотрел на неё, и в его глазах, влажных от слёз, она увидела то, что он не говорил: что он понимает. Что он отпускает её. Что он всегда будет любить её.

— Я буду ждать тебя, — сказал он наконец тихо, почти беззвучно. — Я буду ждать тебя всегда. Где бы ты ни была. Что бы ни случилось.

Она поцеловала его — в последний раз, чувствуя, как его губы касаются её губ, как его тепло разливается по её телу, согревая тот холод, который поселился в её груди. И когда она отстранилась, она знала, что этот поцелуй останется с ней навсегда.

— Прощай, Каллан, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я никогда не забуду тебя.

Она повернулась и пошла к воротам, чувствуя, как его взгляд прожигает её спину. Она не оборачивалась. Она знала, что если обернётся, то не сможет уйти. А она должна была уйти. Должна была найти свой путь. Свой собственный свет. Даже если этот свет окажется тьмой.

Она вышла за ворота цитадели, и ночь встретила её холодным ветром и звёздами, которые светили так же равнодушно, как и всегда. Она подняла голову к небу и, чувствуя, как слёзы текут по щекам, произнесла одними губами:

— Я найду свой путь. Я не позволю им победить.

Она шла вперёд, в темноту, оставляя позади всё, что когда-то было ей дорого. И она знала, что этот путь будет долгим и трудным. Но она также знала, что у неё есть цель. И что она никогда не сдастся. Потому что она — Серебряная Стрела. И она всегда попадает в цель.

Часть I. Глава 7. Потерявшая счёт

Она вышла за ворота цитадели на рассвете, когда небо над горами только начинало сереть, а первые лучи солнца ещё не коснулись шпилей главной башни. Ветер был холодным и колючим — тем самым, осенним, который пробирается под одежду и оставляет на коже мурашки, даже когда ты закутан в плащ. Вельда не чувствовала холода. Она не чувствовала ничего.

За её спиной остались стены, которые она знала с двенадцати лет. Каждый камень, каждая трещина, каждая выбоина — всё это было частью её жизни, её истории, её веры. Теперь она оставляла это всё позади. Не как беглец, не как предательница. Просто как человек, который больше не мог здесь оставаться. Потому что если бы она осталась, она бы сломалась. Или стала такой же, как они.

Она шла по дороге, уводившей от цитадели вниз, к лесу, который начинался у подножия холма. Шаги её были ровными, но внутри неё, там, где ещё вчера была ярость, теперь была только пустота. Та самая пустота, которую она знала слишком хорошо. Она чувствовала её в тот день, когда держала на руках тело Мары. Она чувствовала её в ту ночь, когда стояла среди тел врагов. Она чувствовала её каждый раз, когда думала о том, что Свет, которому она служила, был ложью.

Теперь эта пустота стала другой. Более глубокой. Более окончательной. Как будто кто-то вырезал из неё сердце и оставил только оболочку. Она прошла около мили, прежде чем остановиться. Дорога здесь делала поворот, и с этого места цитадель была видна вся — от массивных стен до главной башни, где когда-то горел свет в окне Орлина. Она смотрела на неё долго, очень долго, и чувствовала, как внутри неё, там, где была пустота, начинает разрастаться что-то другое. Боль. Тихая, глубокая, как океанское течение.

Она расстегнула ворот плаща и сняла с шеи серебряный медальон. Тот самый, который Орлин вручил ей девять лет назад, когда она, шестнадцатилетняя девчонка, стояла в оружейной и чувствовала, как холод серебра касается её кожи. Дубовый лист и перекрещённые стрелы — символ Ордена Серебряных Часовых, символ Света, которому она клялась служить. Она держала его на ладони, чувствуя, как металл, тёплый от её тела, начинает остывать на утреннем ветру. Внутри неё, там, где была пустота, что-то шевельнулось. Не надежда. Не сожаление. Просто воспоминание. Она вспомнила, как Орлин вложил этот медальон в её раскрытую ладонь: «Отныне ты — Серебряная Стрела». Как Каллан смотрел на неё в тот первый день, стоя под навесом: «Ты лучшая». Как Мара, тихая и незаметная, смотрела на неё с той же печальной улыбкой, с какой смотрела на всё: «Я хотела, чтобы ты гордилась мной».

Вельда закрыла глаза и позволила этим воспоминаниям на мгновение заполнить пустоту. Она чувствовала тепло рук Каллана, слышала голос Орлина, видела лицо Мары — живое, улыбающееся, настоящее. А затем она открыла глаза, и всё исчезло. Она опустилась на колени у обочины дороги, где земля была мягкой от утренней росы. Она не знала, зачем делает это. Может быть, потому что ей нужно было оставить здесь часть себя. Может быть, потому что она не могла унести этот медальон с собой. Он был символом всего, во что она верила. И она больше не могла носить его.

Она положила медальон на плоский камень, лежавший у корней старого дуба. Серебро тускло блеснуло в первых лучах солнца, пробивавшихся сквозь ветви. Она смотрела на него, чувствуя, как слёзы начинают подступать к горлу, но они не текли. Она не могла плакать. Она не могла ничего.

— Прощай, — прошептала она, и голос её был хриплым, как у человека, который долго молчал.

Она поднялась и, не оглядываясь, пошла дальше. Она знала, что этот медальон будет лежать здесь, на этом камне, до тех пор, пока его не найдёт кто-то другой. Может быть, путник. Может быть, зверь. Может быть, никто. Она знала, что больше никогда не вернётся за ним. Внутри неё, там, где была пустота, теперь начало разрастаться что-то новое. Не надежда. Не боль. Просто чувство. Чувство, что она сделала правильный выбор. Что она не могла остаться. Что она должна была уйти. Она шла по дороге, ведущей в лес, и ветер, всё такой же холодный и колючий, касался её лица. Она чувствовала, как с каждым шагом пустота внутри неё начинает заполняться чем-то другим — не теплом, не светом, а просто тихой, спокойной решимостью. Она не знала, куда идёт. Она не знала, что найдёт впереди. Но она знала, что никогда не вернётся назад.

К полудню она добралась до небольшого ручья, где остановилась, чтобы напиться. Вода была холодной и чистой, и она, опустившись на колени, долго пила, чувствуя, как ледяная влага стекает по горлу, принося с собой странное, почти забытое ощущение — она была жива. Она дышала. Она двигалась. И это было единственное, что имело значение. Она подняла голову и посмотрела на небо, голубое и ясное, без единого облачка. Где-то там, за горами, осталась цитадель. Где-то там остался Каллан. Где-то там остался Орлин. Где-то там осталась Мара — в памяти, в сердце, в каждом ударе её пульса. Она встала и, поправив лук за спиной, пошла дальше. Впереди был лес. Впереди был мир, который она знала только по патрулям и стычкам. Теперь этот мир ждал её. Не как солдата, не как капитана, не как Серебряную Стрелу. Просто как человека, который потерял всё, но нашёл себя. Она шла вперёд, и ветер, ещё холодный, но уже не такой колючий, касался её лица. Она не знала, что ждёт её впереди. Она не знала, будет ли она когда-нибудь счастлива. Но она знала, что будет идти. Потому что это был её путь. Её дорога. Её жизнь. И она собиралась прожить её — не для Света, не для Ордена, не для кого-то ещё. Для себя.

На закате, когда лес начал темнеть, а тени стали длиннее, она остановилась у старого, полуразрушенного дома на краю деревни. Она не знала, кто здесь жил. Она не знала, пуст ли он или занят. Она просто знала, что больше не может идти. Она опустилась на порог, прислонившись спиной к стене, и закрыла глаза. Внутри неё, там, где была пустота, теперь звучал тихий голос. Не её голос. Голос Мары. Голос, который она слышала в тот последний миг, когда держала её на руках: «Я хотела, чтобы ты гордилась мной». Вельда открыла глаза и посмотрела на звёзды, которые начинали проступать сквозь вечернюю синеву.

— Я горжусь тобой, — прошептала она. — Я всегда гордилась тобой.

И в этот миг, в тишине ночи, она почувствовала, как внутри неё загорается что-то маленькое, тёплое. Не надежда. Не свет. Просто искра. Искра, которая говорила ей: ты не одна. Ты никогда не будешь одна. Потому что те, кого ты любишь, остаются с тобой. Всегда. Она закрыла глаза и позволила себе провалиться в сон. Без сновидений. Без кошмаров. Только тишина. Только покой. И где-то далеко, в глубине её сознания, звучал голос Мары — тихий, спокойный, прощающий. Голос, который говорил ей: «Иди. Живи. Помни».

Городок назывался Олд-Кросс — десяток кривых улочек, две таверны, одна площадь с облупившимся фонтаном и городская стража, состоящая из семи человек, включая начальника. Вельда нашла его случайно, бродя по южным дорогам, когда ноги уже отказывались нести её дальше, а деньги, которые она заработала на случайных подработках, почти закончились. Она остановилась у ворот, глядя на вывеску с надписью «Стража Олд-Кросса», и почувствовала, как внутри неё шевельнулось что-то похожее на усталую иронию. Стражница в маленьком городке. Как далеко она упала.

Начальник стражи, толстый, краснолицый мужчина по имени Хардин, посмотрел на неё с недоверием, когда она попросила работу.

— Ты слишком худая, — сказал он, окидывая её взглядом, который задерживался на её луке дольше, чем на её лице. — И слишком хорошо вооружена для простой бродяжки.

— Я была солдатом, — ответила она ровно, без интонаций. — Умею стрелять. Умею драться. И мне не нужны лишние вопросы.

Хардин хмыкнул, но работу дал. Может быть, потому что в городе не хватало людей. Может быть, потому что в её глазах он увидел что-то, что заставило его не спорить. Он выделил ей комнату в казарме — маленькую, с койкой и столом, и поставил в ночной патруль. Это была простая работа: ходить по улицам, смотреть, чтобы никто не грабил и не убивал, и возвращаться на рассвете в казарму, чтобы отсыпаться до вечера.

Первые недели она просто существовала. Она ходила по улицам, смотрела на звёзды, слушала, как ветер шумит в кронах деревьев за городской стеной. Она не думала. Она не чувствовала. Она просто была — как камень, как дерево, как часть этого маленького, тихого мира, который не знал о Свете и Тьме, о культистах и заговорах. Здесь никто не спрашивал её о прошлом. Здесь никто не называл её Серебряной Стрелой. Она была просто Вельдой, женщиной с луком, которая патрулировала улицы и не задавала лишних вопросов.

Но прошлое не забывало её. Она заметила их впервые через три недели, когда возвращалась с ночного патруля. Двое незнакомцев стояли у фонтана, глядя на неё, и в их взглядах, скрытых под низко надвинутыми капюшонами, она узнала тот самый холод, который помнила с тех пор, как впервые столкнулась с культистами. Она не остановилась. Она просто прошла мимо, чувствуя, как их взгляды прожигают ей спину. Она не сказала никому. Не потому, что не хотела — потому, что не могла. Она была одна. Она всегда была одна.

Через неделю они пришли снова. На этот раз их было четверо. Они стояли у таверны, где она иногда ужинала, и когда она вышла, один из них шагнул к ней.

— Ты та самая, — сказал он, и голос его был низким, гортанным, с той же интонацией, которую она слышала в голосе культиста в поместье Вальдемара. — Та, которая убила наших братьев в храме.

— Я не знаю, о чём ты говоришь, — ответила она ровно, хотя внутри всё сжималось.

— Знаешь, — сказал он с усмешкой. — Мы искали тебя долго. Ты думала, что можешь спрятаться? Думала, что можешь стать обычным человеком? Ты — Серебряная Стрела. И ты заплатишь за то, что сделала.

Она не стала ждать, пока они нападут. Она выхватила нож и ударила первым — быстрым, точным движением, которое знала с детства. Культист упал, и его тело, забившись в судорогах, рухнуло на землю. Остальные трое бросились на неё, но она была быстрее. Она всегда была быстрее. Она убила их всех в переулке, недалеко от таверны. Когда всё закончилось, она стояла над их телами, тяжело дыша, и чувствовала, как дрожат её руки, сжимающие нож. Она не знала, сколько времени прошло, но когда она подняла голову, над городом уже занимался рассвет.

Она вернулась в казарму, но не спала. Она сидела на койке, глядя в стену, и чувствовала, как внутри неё, там, где была пустота, начинает разрастаться страх. Она знала, что они не остановятся. Она знала, что они будут искать её снова и снова. И она знала, что если она останется здесь, они сожгут этот город. Как они сожгли ту деревню. Как они убили Мару. Она ушла на следующее утро, не сказав никому ни слова. Но было уже поздно.