Хроники Расколотого Трона

— Откуда ты знаешь меня? — спросила она ровно, хотя внутри всё дрожало.

— Я не знаю тебя, — ответил он с лёгкой, почти незаметной усмешкой. — Я знаю только то, что ты ищешь. Что ты потеряла. Что ты пытаешься найти.

Она не ответила. Она просто стояла, чувствуя, как его слова касаются тех мест, которые она так долго прятала.

— Кто ты? — спросила она, и голос её дрогнул.

— Меня зовут Силас, — ответил он с той же тихой уверенностью. — Я живу здесь. Иногда ко мне приходят люди. Иногда они уходят. Иногда остаются. Ты можешь остаться, если хочешь. Или можешь уйти. Я не держу никого.

Она не знала, почему согласилась. Может быть, потому что устала. Может быть, потому что ей было всё равно. А может быть, потому что в его светлых, прозрачных глазах она увидела то, чего не видела ни в ком другом: покой. Она осталась.

Первые дни она просто сидела у его костра и смотрела на огонь. Он не задавал вопросов. Не пытался её утешить. Не говорил о Свете и Тьме, о добре и зле, о том, что она должна делать. Он просто был рядом, и этого было достаточно. Иногда он рассказывал о травах, которые собирал в лесу. Иногда — истории о людях, встреченных на пути. Иногда он просто молчал, и в этой тишине внутри неё начинало что-то меняться.

— Ты думаешь, что потеряла всё, — сказал он однажды, когда они сидели у костра и смотрели на закат. — Ты думаешь, что в тебе ничего не осталось. Что ты пуста.

— Это правда, — ответила она ровно, хотя внутри всё сжималось.

— Нет, — сказал он с той же тихой, спокойной уверенностью. — Это не правда. Ты не пуста. Ты просто забыла, что внутри тебя есть свет. Тот свет, который не зависит ни от Света, ни от Тьмы. Тот свет, что есть у каждого человека.

Она не ответила. Она просто сидела и смотрела на огонь, чувствуя, как его слова проникают в неё, касаясь тех мест, которые она так долго прятала. И впервые за долгое время ей показалось, что внутри, там, где была пустота, начинает теплиться что-то маленькое, почти незаметное. Не надежда. Не вера. Просто искра. Искра, которая говорила: ты не одна. Ты никогда не была одна.

Так прошли первые дни, а за ними подкралась ночь — та самая, что опустилась на долину тихо, как крадущийся зверь. Звёзды, холодные и далёкие, зажглись одна за другой, и их серебряный свет падал на маленький сад, на покосившийся домик, на двух людей у костра. Огонь потрескивал, выбрасывая вверх снопы искр, что исчезали в темноте, не долетая до неба. Вельда сидела на плоском камне, обхватив колени руками, и смотрела на пламя. Холода она не чувствовала — она давно перестала чувствовать что-либо, — но тепло костра было приятным, как память о чём-то потерянном.

Силас сидел напротив, на таком же плоском камне, и его старые, морщинистые руки, спокойно лежавшие на коленях, казались частью этой земли — такими же сухими и мудрыми, как корни старого дуба. Он не смотрел на неё. Он смотрел в огонь, и в его глазах, светлых и прозрачных, отражались языки пламени, танцующие в ночи.

— Ты думаешь, что знаешь, что такое Свет, — сказал он, и голос его был тихим, как шёпот ветра, — и ты думаешь, что знаешь, что такое Тьма. Но ты ошибаешься. Ты видишь их как врагов. Как противоположности. Как две силы, которые не могут существовать вместе.

— Они и не могут, — ответила Вельда ровно, как человек, уставший спорить. — Они всегда были врагами. Свет против Тьмы. Добро против зла. Так было всегда. Так будет всегда.

— Нет, — сказал он с той же тихой, спокойной уверенностью. — Ты ошибаешься. Свет и Тьма не враги. Они — части одного целого. Как день и ночь. Как вдох и выдох. Как жизнь и смерть. Они не существуют друг без друга.

Она подняла голову и посмотрела на него. В её тёмных, усталых глазах мелькнула искра — не надежды, а горечи.

— Я верила в Свет, — сказала она, и голос её дрогнул. — Верила всем сердцем. Служила ему. Убивала за него. Потеряла всё ради него. А он предал меня.

— Свет не предаёт, — ответил он без осуждения, с тихой мудростью. — Свет не может предать. Свет — это просто свет. Он не обещает, не требует, не судит. Он просто есть. Это люди, которые говорят от имени Света, предают. Это люди, которые используют его имя, чтобы оправдывать свои поступки. Но сам Свет он не виноват в том, что делают люди.

Она усмехнулась — горько, безрадостно, с той холодной насмешкой, что появлялась у неё, когда она слышала слишком красивые слова.

— Я слышала это раньше, — сказала она со стальной ноткой, присущей ей в бою. — Я слышала это от Орлина. Я слышала это от командира. Я слышала это от всех, кто говорил мне, что я должна верить, должна служить, должна умирать за Свет. И каждый раз это была ложь.

— Я не прошу тебя верить, — сказал он без обиды и раздражения. — Я не прошу служить. Я не прошу умирать. Я просто прошу подумать. Подумать о том, что Свет и Тьма — это не враги. Это две стороны одной медали. Ты не можешь познать одну, не зная другой.

Она засмеялась. Это был не тот смех, что рождается от радости, — он рождался от боли, от отчаяния, от той пустоты, что заполнила её изнутри. Она смеялась, и в этом смехе слышались слёзы, которые она не могла пролить.

— Ты говоришь о равновесии, — сказала она, и голос её дрожал. — Ты говоришь, что Свет и Тьма должны быть вместе. Но я видела, что делает Тьма. Я видела, как она убивает, как она разрушает, как пожирает всё на своём пути. Я видела, как она забрала моих друзей. Я видела, как она забрала Мару. Я видела, как она сожгла Олд-Кросс. И ты говоришь мне, что Тьма — это просто часть целого?

— Я говорю тебе, что Тьма — это не зло, — ответил он всё так же спокойно. — Тьма — это просто отсутствие света. Как холод — отсутствие тепла. Тьма не убивает. Убивают люди. Это люди используют Тьму, чтобы убивать. Так же, как люди используют Свет, чтобы убивать.

Она замолчала. Слова его, тихие и спокойные, проникали в неё, касаясь тех мест, которые она так долго прятала. Она смотрела на огонь, чувствуя, как его тепло касается лица, как внутри, там, где была пустота, начинает шевелиться что-то новое. Не надежда. Не вера. Просто вопрос.

— Тогда кто я? — спросила она тихо, почти беззвучно. — Если я не служу Свету и не служу Тьме кто я?

— Ты — человек, — ответил он. — Человек, который ищет свой путь. Ты потеряла веру, но не потеряла себя. Ты можешь найти равновесие. Между Светом и Тьмой. Между надеждой и отчаянием. Между жизнью и смертью.

Она не ответила. Она просто сидела и смотрела на огонь, чувствуя, как его слова остаются с ней. И впервые за долгое время ей показалось, что внутри, там, где была пустота, начинает теплиться что-то маленькое, почти незаметное. Не надежда. Не вера. Просто искра.

— Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова верить, — сказала она наконец. — Смогу ли я когда-нибудь найти свой путь.

— Ты найдёшь, — ответил он. — Потому что ты ищешь. А тот, кто ищет, всегда находит.

Она подняла голову и посмотрела на него. В его светлых, прозрачных глазах она увидела то, чего не видела ни в ком другом, — не осуждение, не жалость, а просто принятие. Принятие того, кто она есть. Принятие того, что она сделала. Принятие того, кем она ещё может стать.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Спасибо, что сказал мне это.

— Не благодари, — ответил он. — Я просто сказал тебе правду. А правда всегда находит свой путь.

Она улыбнулась — впервые за долгое время. Не той холодной, горькой улыбкой, что была раньше. Настоящей. Тёплой. Живой.

— Я найду свой путь, — сказала она с той же стальной нотой, с какой отдавала приказы в бою. — Я найду его. Я обещаю.

Она повернулась и пошла в ночь, чувствуя, как его слова остаются с ней, как они согревают её изнутри, как напоминают о том, что она забыла.

Она осталась у него на три дня. Может быть, на четыре. Она не считала. Время здесь текло иначе — не так, как в городах, где каждая минута была монетой, которую нужно потратить с умом, и не так, как на дорогах, где дни сливались в бесконечную серую полосу. Здесь время текло, как вода в медленном ручье — не торопясь, не задерживаясь, просто существуя. И в этом течении было что-то успокаивающее, что-то, что она не чувствовала с тех пор, как покинула цитадель.

Сначала она не помогала ему. Она просто сидела на крыльце его домика, глядя на сад, и наблюдала. Наблюдала, как он просыпается на рассвете, когда солнце ещё только начинало золотить верхушки деревьев, и выходит в сад с небольшой лейкой. Наблюдала, как он поливает растения, как разговаривает с ними — тихо, почти неслышно, будто они могли его слышать. Наблюдала, как он собирает травы, аккуратно срезая их старым, заточенным ножом, и складывает в плетёную корзину.

На второй день она увидела, как он нашёл раненую птицу — небольшую, серую, с подбитым крылом, которое волочилось по земле, оставляя кровавый след. Силас опустился на колени, протянул руку, и птица, вместо того чтобы улететь, доверчиво подошла к нему. Он взял её в ладони — так бережно, как берут хрупкую драгоценность, — и понёс в дом. Вельда, сидевшая на крыльце, видела, как он перевязывал крыло, смазывал рану пахучей мазью, как говорил с птицей — тихо, успокаивающе. И когда через два дня он выпустил её и она, взмахнув здоровым крылом, улетела в небо, Вельда почувствовала, как внутри, там, где была пустота, что-то шевельнулось.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она, когда он вернулся. Голос её был ровным, но в нём звучало любопытство. — Она всего лишь птица. Их тысячи. Их миллионы. Что изменится от того, что ты спасёшь одну?

— Ничего, — ответил он без обиды и оправдания, с той же тихой уверенностью. — Но для неё это изменило всё. Она жива. Она может летать. И это — единственное, что имеет значение.

Она не ответила. Она просто смотрела, как он уходит в сад, и чувствовала, как его слова касаются тех мест, которые она так долго прятала.

На третий день она увидела, как он сажает дерево. Он выкопал яму, аккуратно, не торопясь, и опустил в неё молодой саженец — тонкий, с несколькими зелёными листочками, который, казалось, мог сломаться от первого же порыва ветра. Присыпал корни землёй, полил, а потом, прежде чем уйти, положил руку на ствол и что-то прошептал. Что-то тихое, почти неслышное.

— Что ты сказал? — спросила она, подходя ближе. Голос её был любопытным, но без насмешки.

— Я сказал ему, чтобы он рос. Сказал, что он будет сильным. Что будет жить долго. Что даст тень и плоды тем, кто придёт после меня.

— Он не слышит тебя, — сказала она с той же горечью, что всё ещё жила внутри. — Он всего лишь дерево.

— Он слышит, — ответил он без раздражения. — Он слышит не так, как слышишь ты. Он слышит иначе. Он чувствует. Он знает, что о нём заботятся. И это — единственное, что имеет значение.

Она не ответила. Она стояла и смотрела на саженец, на его тонкие зелёные листья, трепещущие на ветру, и чувствовала, как внутри начинает теплиться что-то новое. Не надежда. Не вера. Просто понимание. Понимание того, что мир не чёрно-белый. Что в нём есть место и для Света, и для Тьмы, и для всего, что между ними.

На четвёртый день к дому пришёл путник. Молодой парень, весь в дорожной пыли, с усталыми глазами и потрёпанным мешком за плечами. Он остановился у входа, и когда Силас вышел к нему, парень заговорил — громко, возбуждённо, с той горячей уверенностью, какая бывает у молодых людей, только что нашедших свою веру.

— Ты слышал о Церкви Света? — спросил он, и голос его был полон воодушевления. — Они учат, что Свет должен сиять повсюду. Что Тьма должна быть изгнана. Что мы должны бороться за это. Каждый день. До последнего вздоха.

Силас выслушал его молча, не перебивая, не возражая. Когда парень закончил, он сказал:

— Это хорошие слова. Ты веришь в них?

— Да! — ответил парень, и голос его дрогнул от чувства. — Я верю в них всем сердцем.

— Тогда иди, — сказал Силас. — Иди и делай то, во что веришь. Только помни: Свет не требует, чтобы ты ненавидел Тьму. Он требует только, чтобы ты нёс его с собой. Всем, кого встретишь.

Парень ушёл, и Вельда, сидевшая на крыльце, подняла голову.

— Ты не пытался его переубедить, — сказала она с удивлением. — Ты не сказал ему, что он ошибается.

— Он не ошибается, — ответил Силас без осуждения и снисхождения. — Он верит в то, во что верит. Его вера — его путь. Моя вера — мой путь. Они разные. Но это не значит, что один из них правильный, а другой — нет.

Она не ответила. Она сидела на крыльце, чувствуя, как солнце касается лица, как ветер играет с её волосами, как внутри, там, где была пустота, начинает разрастаться что-то новое. Не надежда. Не вера. Просто покой.

В тот вечер, когда они снова сидели у костра, она заговорила первой.

— Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь быть такой, как ты, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Смотреть на мир без осуждения. Без гнева. Без боли.

— Ты не должна быть такой, как я, — ответил он. — Ты должна быть такой, как ты. Найти свой путь. Свой собственный свет. И когда ты найдёшь его, ты поймёшь, что он всегда был внутри тебя. Ты просто забыла, как его видеть.

Она не ответила. Она просто сидела и смотрела на огонь, чувствуя, как его слова остаются с ней, согревают изнутри, напоминают о том, что она забыла.

Ночь снова стала холодной, но костёр горел ровно и тепло, и его оранжевый, живой свет выхватывал из темноты лица двух людей, сидевших друг напротив друга. Вельда смотрела в огонь, чувствуя, как тепло касается лица, как ветер, прохладный и колючий, играет с её волосами. Она не знала, который час. Не знала, сколько ещё продлится эта ночь. Она просто знала, что не хочет, чтобы она заканчивалась.

Силас сидел напротив, и его старые, морщинистые руки лежали на коленях, спокойные и неподвижные. Он не смотрел на неё. Он смотрел в огонь, и в его глазах отражались языки пламени.

— Ты думаешь, что перестала верить, — сказал он, и голос его был тихим, как шёпот ветра. — Ты думаешь, что вера ушла из тебя. Что она исчезла, как утренний туман под лучами солнца. Но это не так.

— Я знаю, что я чувствую, — ответила она ровно, хотя внутри всё сжималось. — Я знаю, что внутри меня пустота. Я знаю, что я больше не верю ни во что.

— Ты не перестала верить, — сказал он с той же тихой уверенностью. — Ты просто перестала верить в тех, кто говорил тебе, во что верить. Это разные вещи.

Она подняла голову и посмотрела на него. В её тёмных, усталых глазах мелькнула искра — не гнева, не боли, а скорее удивления.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, и голос её дрогнул.

— Ты верила в Свет, — сказал он мягко, как прикосновение руки к плечу. — Верила в него всем сердцем. Верила, что Свет — это добро, что он защищает, что он даёт смысл. Ты верила в это, потому что тебе так говорили. Потому что тебя так учили.

— Да, — сказала она с горечью. — И я была права. Свет защищает. Он даёт смысл. Пока ты не узнаёшь, что он — ложь.

— Свет не ложь, — ответил он, и в голосе его не было осуждения, только тихая, спокойная мудрость. — Свет — это просто свет. Он не обещает, не требует, не судит. Он просто есть. Это люди, которые говорят от имени Света, делают его ложью. Это люди, которые используют его имя, чтобы оправдывать свои поступки. Но сам Свет он не виноват в том, что делают люди.

Она хотела возразить. Хотела сказать ему, что он ошибается, что он не знает, что она видела, что она пережила. Но слова застряли в горле. Она сидела, глядя на огонь, и чувствовала, как его слова проникают в неё, касаясь тех мест, которые она так долго прятала.

— Ты не перестала верить, — повторил он тише, мягче. — Ты просто перестала верить в тех, кто говорил тебе, во что верить. Ты перестала верить в Орден. Ты перестала верить в Церковь. Ты перестала верить в Свет, каким его тебе показывали. Но вера она всё ещё внутри тебя. Она просто спит. Она ждёт, пока ты найдёшь её снова.

Она не ответила. Она сидела неподвижно, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, и знала, что если заговорит, они хлынут наружу.

— Я не знаю, как найти её снова, — сказала она наконец тихо, почти беззвучно. — Я не знаю, как снова поверить во что-то.

— Ты не должна искать её, — ответил он. — Ты должна просто позволить ей найти тебя. Она уже внутри тебя. Она всегда была внутри тебя. Ты просто забыла, как её видеть.

Она подняла голову и посмотрела на него. В его светлых, прозрачных глазах она увидела то, чего не видела ни в ком другом: не осуждение, не жалость, а просто принятие. Принятие того, кто она есть. Принятие того, что она сделала. Принятие того, кем она ещё может стать.

— Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова верить, — сказала она, и голос её дрогнул. — Смогу ли я когда-нибудь найти свой путь.

— Ты найдёшь, — ответил он. — Потому что ты ищешь. А тот, кто ищет, всегда находит. Даже если ему кажется, что он ничего не найдёт.

Она не ответила. Она просто сидела и смотрела на огонь, чувствуя, как его слова остаются с ней. И впервые за долгое время ей показалось, что внутри, там, где была пустота, начинает теплиться что-то маленькое, почти незаметное. Не надежда. Не вера. Просто искра.

Она не знала, сколько времени они просидели так, глядя на огонь. Может быть, час. Может быть, вечер. Может быть, ночь. Но когда она наконец поднялась, чувствуя, как холодный ветер касается лица, она знала, что в ней что-то изменилось.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Спасибо, что сказал мне это.

— Не благодари, — ответил он. — Я просто сказал тебе правду. А правда всегда находит свой путь.

Она улыбнулась — впервые за долгое время. Не той холодной, горькой улыбкой, что была раньше. Настоящей. Тёплой. Живой.

— Я найду свой путь, — сказала она с той же стальной нотой, с какой отдавала приказы в бою. — Я найду его. Я обещаю.

Она повернулась и пошла в ночь, чувствуя, как его слова остаются с ней, как они согревают её изнутри, как напоминают ей о том, что она — Серебряная Стрела. И что она всегда попадает в цель. Даже если эта цель — она сама.

А наутро она ушла. Солнце только начинало подниматься над холмами, когда она вышла из домика, поправила лук за спиной и остановилась на пороге, чувствуя на себе его взгляд. В саду, у самого входа, стоял Силас. Он не пытался остановить её. Он просто стоял, опираясь на старый, выточенный временем посох, и смотрел, как она замирает на мгновение, прежде чем сделать шаг.

— Ты уходишь, — сказал он, и это был не вопрос, а утверждение.

— Я ухожу, — ответила она ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я не могу оставаться здесь вечно.

— Я знаю, — сказал он с той же тихой, спокойной уверенностью. — Ты должна идти. Ты должна найти свой путь.

Она стояла на пороге, чувствуя, как утренний ветер касается лица, как земля под ногами, ещё влажная от росы, холодит ступни. Она смотрела на него, на его старое, морщинистое лицо, на светлые, прозрачные глаза и знала, что запомнит этот момент навсегда.

— Я не знаю, что я ищу, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я не знаю, куда иду. Я не знаю, найду ли я когда-нибудь то, что ищу.

— Ты ищешь не веру, — сказал он с той же тихой мудростью. — Ты ищешь баланс. Ты ищешь равновесие между Светом и Тьмой, между надеждой и отчаянием, между тем, кем ты была, и тем, кем ты можешь стать. И ты найдёшь его. Не потому, что я так сказал. Потому что ты уже начала искать.

Она не ответила. Она стояла на пороге, чувствуя, как его слова остаются с ней, и впервые за долгое время ощутила, что внутри, там, где была пустота, теперь не пустота. А что-то другое. Тихое. Спокойное. Живое.

— Я возьму с собой твои слова, — сказала она тихо. — Я буду помнить их. Я буду помнить тебя.

— Не помни меня, — ответил он. — Помни то, что я сказал тебе. Помни, что Свет и Тьма — не враги. Помни, что ты можешь найти баланс. Помни, что ты не одна. И когда ты найдёшь свой путь, ты поймёшь, что он всегда был внутри тебя.

Она шагнула к нему и, остановившись в шаге, посмотрела ему в глаза. В её тёмном, глубоком взгляде не было ни страха, ни сомнения. Только тихое, спокойное понимание.

— Спасибо, — сказала она, и голос её дрогнул. — Спасибо за всё.

— Иди, — ответил он. — Иди и найди свой путь. Я буду ждать тебя. Если ты когда-нибудь захочешь вернуться.

Она повернулась и пошла по тропинке, ведущей от домика к дороге. Она не оборачивалась. Она знала, что если обернётся, то не сможет уйти. А она должна была уйти. Должна была найти свой путь. Свой собственный баланс.

Она шла, чувствуя, как утренний ветер касается лица, как земля под ногами становится твёрже, как солнце поднимается над горизонтом, заливая мир золотым светом. И в этом тёплом, живом свете она чувствовала, что внутри, там, где была пустота, теперь разрастается что-то новое. Не надежда. Не вера. Просто тихое, спокойное принятие. Принятие того, что мир не чёрно-белый. Что в нём есть место и для Света, и для Тьмы, и для всего, что между ними. Принятие того, что она может найти баланс. Принятие того, что она не одна.

Она шла по дороге, и шаги её были ровными и уверенными. Она не знала, куда идёт. Не знала, что ждёт впереди. Но она знала, что теперь у неё есть то, чего не было раньше. Знание. Знание того, что она не должна выбирать между Светом и Тьмой. Что она может найти баланс между ними. Что она может быть собой.

К полудню она вышла на перекрёсток, где дорога расходилась на три направления. Одна вела на север, к цитадели, к Каллану, к тому, что она оставила позади. Другая — на восток, в земли, которых она ещё не видела. Третья — на юг, туда, где она бродила последние годы, пытаясь найти себя. Она остановилась на перекрёстке, глядя на три дороги, и чувствовала, как внутри звучит тихий голос. Не её голос. Голос Силаса. «Ты ищешь баланс. И ты найдёшь его».

Она повернула на восток, на дорогу, которая вела в неизвестность. Она не знала, что ждёт её там. Не знала, найдёт ли она то, что ищет. Но она знала, что должна идти. Должна найти свой путь. Свой собственный баланс.

Она шла по дороге, чувствуя, как ветер касается лица, как солнце согревает спину, как внутри теперь разрастается что-то новое. Не надежда. Не вера. Просто тихое, спокойное знание. Знание того, что она не одна. Что она никогда не была одна. И что она всегда может начать заново.

Она шла, оставляя позади маленький домик у подножия холма, старого человека с мудрыми глазами и тихие, тёплые слова, которые остались с ней навсегда. Она шла, чувствуя, как внутри загорается искра. Не Свет. Не Тьма. Просто искра жизни. Искра надежды. Искра того, что она может найти свой путь. Свой собственный баланс.

И когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в тёплые, золотистые тона, она остановилась на вершине холма и посмотрела на дорогу, уходящую вперёд. Она не знала, что ждёт впереди. Но она знала, что готова. Готова найти свой путь. Готова найти свой баланс. Готова стать той, кем должна быть.

Она улыбнулась — впервые за долгое время. Не той холодной, горькой улыбкой, что была раньше. Настоящей. Тёплой. Живой.

— Я найду тебя, — прошептала она, обращаясь к небу, к звёздам, к самой себе. — Я найду тебя, баланс. Я обещаю.

И она пошла дальше, в сумерки, чувствуя, как её слова остаются с ней, как они согревают изнутри, как напоминают ей о том, что она — Серебряная Стрела. И что она всегда попадает в цель. Даже если эта цель — она сама.

Часть I. Глава 10. Отказ от роли

Таверна «Сломанный якорь» стояла в портовом районе, там, где воздух был пропитан солью, рыбой и чем-то ещё — кисловатым, затхлым, как старый трюм, который давно не проветривали. Вельда сидела за столиком у самой стены, откуда просматривались и вход, и чёрный ход, и узкая лестница, ведущая на второй этаж. Она выбрала это место не случайно — за годы скитаний она научилась сидеть так, чтобы видеть всё и не быть видимой.

Перед ней стояла кружка с тёплым элем, который она почти не пила. Она ждала. Ждала того, кто, как ей сказали, должен был прийти сегодня. Ждала заказа. Ждала денег. Ждала очередного шага по дороге, которая вела в никуда.

Он появился, когда в таверне почти никого не осталось. Хозяин уже начал гасить свечи, и в тусклом, дрожащем свете последней масляной лампы фигура мужчины, возникшая из темноты, казалась почти призрачной. Он был одет в тёмный плащ с глубоким капюшоном, скрывавшим лицо, и двигался с той бесшумной плавностью, которая бывает у людей, привыкших оставаться незамеченными. Он подошёл к её столику и, не спрашивая разрешения, сел напротив.