Хроники Расколотого Трона

— Души, — повторила Вельда, и в голосе её послышалась едва заметная, но всё же различимая горечь. — Мы охраняем тела, командир. А души — это забота жрецов.

— Вельда, — голос Каллана прозвучал мягко, но твёрдо, и она почувствовала, как его взгляд скользнул по ней — коротко, почти незаметно, но достаточно, чтобы она поняла: он говорит не как её возлюбленный, а как её товарищ. — Мы не можем просто отмахнуться от просьбы Церкви. Если там действительно культисты, если болезнь — это их рук дело, то мы должны вмешаться. Это наш долг.

Она встретила его взгляд — на мгновение, всего на одно короткое мгновение, — и прочитала в нём то, что он не мог сказать вслух: «Я знаю, что ты чувствуешь. Я тоже это чувствую. Но мы должны сделать это. Ради них. Ради нас».

— Хорошо, — сказала она, и голос её стал твёрже. — Мы выполним задание. Но я хочу, чтобы было записано: я предупреждала о риске. Если болезнь окажется заразной, мы не сможем защитить посланника, если сами заболеем.

— Записано, — кивнул Вентрис, и в его голосе послышалось нечто похожее на одобрение. — Выступаете завтра на рассвете. Посланник будет ждать вас у южных ворот. Экипируйтесь по погоде и не задерживайтесь.

Совет завершился, и командиры начали расходиться. Вельда поднялась из-за стола и направилась к выходу, чувствуя, как на плечо опускается чья-то рука. Она обернулась — Каллан.

— Ты была права, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Но мы не можем выбирать задания. Мы — солдаты. Мы делаем то, что нам говорят.

— Я знаю, — ответила она, и в голосе её послышалась усталость. — Просто... я чувствую, что здесь что-то не так. Слишком много совпадений. Болезнь, Церковь, граница. Мне это не нравится.

— Мне тоже, — признался он. — Но мы разберёмся. Как всегда.

Она кивнула и, высвободившись из-под его руки, направилась к двери. За её спиной, в тишине опустевшего зала, Каллан смотрел ей вслед и чувствовал то, чего не мог сказать: что он боится. Не за себя — за неё. За ту, кто всегда идёт вперёд, не оглядываясь, не сомневаясь, даже когда внутри неё бушует буря.

На рассвете следующего дня отряд собрался у южных ворот. Вельда уже была в седле, проверяя натяжение тетивы привычным движением, когда увидела его — высокого, худого человека в белой рясе, с посохом в руке и лицом, которое казалось вырезанным из старого пергамента. Брат Олдрик. Посланник Церкви Света.

Он подошёл к ней и склонил голову — не в поклоне, а в знак уважения.

— Капитан Вельда, — сказал он, и голос его был тихим, почти мягким, но в нём слышалась та спокойная уверенность, которая бывает у людей, привыкших к тому, что их слушают. — Я благодарю вас за то, что вы согласились сопровождать меня. Это опасное путешествие, но я верю, что Свет поведёт нас.

— Свет, — повторила Вельда с лёгкой усмешкой, которая всегда появлялась у неё, когда она слышала слишком красивые слова. — Мы положимся на луки и мечи, брат Олдрик. Если Свет захочет помочь, мы не будем возражать.

Он улыбнулся — той самой мягкой улыбкой, которая, как знала Вельда, скрывает гораздо больше, чем показывает.

— Тогда в путь, — сказал он.

И отряд, ведомый Вельдой, тронулся туда, где, по слухам, бушевала Серая Чума. Никто из них не знал, что это путешествие изменит всё. Что болезнь, которую они искали, окажется не просто чумой. Что Свет, которому они служили, окажется не таким светлым, как они думали. И что брат Олдрик знал об этом гораздо больше, чем говорил. Но это будет потом. А пока — только дорога, только ветер и серое небо, которое, казалось, смотрело на них с тем же холодным вниманием, с каким Вельда смотрела на посланника, чувствуя, что впереди их ждёт нечто большее, чем просто болезнь. Что они вступают в игру, правила которой им неведомы. И что Свет, в который они верили, скоро покажет свою истинную цену.

Часть I. Глава 4. Клятва на пепле

Деревня Кроу-Холлоу встретила их тишиной. Не той утренней тишиной, когда люди ещё спят, а той — мёртвой, звенящей, в которой каждый шаг лошади по сухой земле звучит как выстрел, а каждое дыхание кажется слишком громким. Вельда осадила коня у въезда и долго смотрела на покосившиеся заборы, на закрытые ставни, на дым, который не поднимался ни из одной трубы. В воздухе висел запах — не гниения, не дыма, а чего-то сладковатого, почти приторного, как старые цветы, оставленные в тёмной комнате на слишком долгое время.

— Здесь никого нет, — сказал Эдрик, подъезжая ближе. Его лошадь нервно перебирала ногами, и он гладил её по шее, успокаивая. — Ни собак, ни птиц, ни людей. Что-то здесь не так.

— Мы знали, что здесь не так, — ответила Вельда, не оборачиваясь. — Мы для того и приехали.

Брат Олдрик, ехавший позади, соскользнул с седла и, опираясь на посох, шагнул вперёд. Его белая ряса, ослепительно чистая на фоне серых, обшарпанных домов, казалась неправильной, чужой — как кусок льда в грязной луже.

— Я чувствую это, — произнёс он, и голос его, всегда тихий, сейчас был напряжённым, как тетива перед выстрелом. — Там, в центре деревни. Тёмная магия. Очень старая. Очень сильная.

— Чума, — сказала Вельда, и в голосе её послышался холод. — Это не чума. Это ловушка.

Она развернулась в седле и встретилась взглядом с Калланом. Он уже держал лук наготове, и его глаза, обычно спокойные, сейчас были такими же настороженными, как у неё.

— Отряд, — скомандовала она, и голос её стал твёрже, громче. — Спешиться. Держать строй. Эдрик и Мара — за мной. Каллан — с братом Олдриком. Если увидите что-то подозрительное — не ждите приказа.

Они двинулись по главной улице — медленно, шаг за шагом. Вельда держала лук в руке, тетива была натянута, и каждый звук — скрип половицы, шорох листьев, далёкий крик птицы — заставлял её пальцы сжиматься сильнее. Она считала шаги. Она считала дыхания. Она считала удары своего сердца, которые становились всё быстрее с каждой секундой, проведённой в этой мёртвой деревне.

Засада началась, когда они дошли до центральной площади. Сначала она услышала не крик — тихий, почти незаметный щелчок, как от тетивы, отпущенной слишком резко. Затем — свист. Стрела, пущенная с крыши одного из домов, вонзилась в землю у ног брата Олдрика. Он не успел отшатнуться. Каллан, схватив его за плечо, оттащил в сторону, и в тот же миг из окон, из-за заборов, из-за каждого угла полезли фигуры.

Их было много — десятки, в чёрных, запылённых рясах, с лицами, скрытыми под капюшонами, и с оружием, светившимся тусклым, зеленоватым светом. Они не кричали, не угрожали. Они просто шли вперёд, молча, как хищники, уверенные в своей добыче.

— Это они! — крикнул брат Олдрик, и в голосе его впервые прозвучал настоящий страх. — Культисты! Это они наслали чуму!

— Назад! — скомандовала Вельда, выпуская первую стрелу. Она нашла цель — тёмную фигуру на крыше, которая целилась в неё. Культист рухнул вниз, и его тело ударилось о землю с глухим, тошнотворным стуком, но на его место уже встали двое других. — Круг! Защищайте посланника!

Эдрик, выхватив меч, встал на левый фланг, его клинок засверкал в тусклом свете дня, отражая зеленоватые вспышки. Каллан прикрывал брата Олдрика, отбивая стрелы, пущенные с крыш. Мара, оказавшаяся рядом с посланником, не двигалась — она стояла, сжимая лук, и ждала, пока Вельда отдаст приказ.

— Вельда, — прошептала она, и голос её был тихим, почти неслышным, но в нём звучала та особая, твёрдая решимость, которую Вельда знала с их первой встречи, когда Мара стояла под навесом и говорила: «Я провалила испытание». — Я прикрою посланника. Делай своё дело.

— Не геройствуй, — ответила Вельда с той же стальной нотой, с какой отдавала приказы в бою. — Просто держись рядом.

Но Мара не держалась рядом. Когда культисты, перегруппировавшись, бросились в новую атаку, она сделала шаг вперёд, заслоняя собой брата Олдрика. Её лук, уже натянутый, выстрелил — стрела вошла в грудь ближайшего культиста, и он рухнул, но на его место уже вставали новые. Их было слишком много. Они наступали со всех сторон, и с каждой секундой становилось всё труднее удерживать строй.

Вельда видела это, но не могла остановить. Она стреляла, меняла позицию, считала удары, но каждый раз, когда она поднимала глаза, культистов становилось больше. Они не боялись смерти, не замедлялись, не отступали. Они шли, как механизмы, подчиняясь одной воле.

А потом Мара закричала.

Это был не крик страха или боли — он был коротким, почти деловитым, как у человека, который понял, что времени на панику нет. Вельда повернулась и увидела, как один из культистов, пробравшийся через строй, заносит над братом Олдриком клинок. Мара встала между ними. Она не успела выстрелить — она просто встала, и клинок вошёл ей в грудь.

— Мара! — крик Вельды разорвал воздух, и она рванулась вперёд, забыв о луке, забыв о строе, забыв обо всём, кроме той, кто только что заслонила собой посланника.

Она схватила Мару за плечо, и та, пошатнувшись, упала в её руки. Кровь — тёмная, почти чёрная — хлынула из раны, заливая её плащ, её руки, её лицо. Вельда смотрела, как уходит жизнь из глаз Мары, как её губы, всегда сжатые в тонкую линию, приоткрываются, пытаясь сказать что-то, что она уже не могла произнести.

— Ты... — прошептала Вельда, и голос её сорвался. — Ты не должна была...

— Я знаю, — ответила Мара, и в её слабом, уходящем голосе всё ещё звучала та же тихая, спокойная решимость, с какой она жила. — Но я сделала это. Я не провалилась. Я... спасла его.

Культисты тем временем отступили. Может быть, они достигли своей цели — хотели убить посланника, но не смогли. Может быть, они просто поняли, что их слишком мало, чтобы справиться с отрядом. Но они ушли — растворились в серых, осенних сумерках, оставив после себя только тела, кровь и тишину.

Вельда опустилась на колени, прижимая к себе Мару, чувствуя, как та становится всё легче, всё холоднее. Она смотрела на её лицо, на её глаза, которые уже не смотрели ни на что, и чувствовала, как внутри неё что-то ломается — не тихо, не плавно, а с тем же треском, с каким ломаются кости.

— Мара, — прошептала она, и голос её был таким же тихим, как у той, которую она держала в руках. — Ты не должна была...

— Я хотела, — ответила Мара, и последнее слово она произнесла почти неслышно, как вздох. — Я хотела быть полезной. Я хотела... чтобы ты гордилась мной.

Вельда не ответила. Она просто сидела на коленях в грязи, держа на руках тело той, кто была её товарищем, её другом, её сестрой по оружию. И в этот момент, в этой тишине, она услышала голос брата Олдрика — тихий, почти нежный, полный той же веры, с какой он говорил о Свете в цитадели:

— Она отдала жизнь во имя Света. Свет примет её душу.

Вельда медленно подняла голову. Её лицо было бледным, глаза — сухими, но в них горел тот самый холодный огонь, который появлялся у неё перед боем. Она смотрела на брата Олдрика, на его белую рясу, на его посох, на его лицо, и в этом взгляде не было ни гнева, ни укора — только тихая, глубокая ярость, которую она сдерживала, как сдерживают дыхание под водой.

— Она умерла, — сказала Вельда, и голос её был ровным, почти безразличным. — Она умерла, потому что мы пошли сюда. Потому что вы попросили нас сопровождать вас.

— Она умерла, защищая Свет, — ответил брат Олдрик с той же ровной, непоколебимой уверенностью. — Её смерть не была напрасной.

— Я запомню это, — сказала Вельда. — Я запомню, что Свет стоит крови. Я запомню, что вы просили нас идти, и мы пошли. И она погибла.

Она поднялась, всё ещё держа на руках тело Мары, и, не оглядываясь, направилась к лошади. За её спиной, в тишине опустевшей площади, Каллан смотрел на неё и чувствовал то, чего не мог сказать вслух: что она уже никогда не будет прежней. Что Свет, в который она верила, только что померк. И что он, возможно, потерял её не в бою, а в этот самый момент — когда она встала с колен и ушла, унося с собой тело подруги.

Ночью, когда они разбили лагерь в нескольких милях от деревни, Вельда сидела у костра, глядя в огонь. Рядом с ней, на бревне, сидел Каллан. Он не пытался её утешить — он просто сидел и молчал, и этого было достаточно.

— Она хотела, чтобы я гордилась ею, — сказала Вельда хриплым голосом. — Она сказала это перед смертью. «Я хотела, чтобы ты гордилась мной». А я даже не сказала ей, что горжусь. Я не сказала ей, что она стала лучшей из нас. Что она... была моей подругой.

— Она знала, — ответил Каллан, и голос его был мягче, чем обычно. — Она знала, что ты чувствуешь. Ты не должна была говорить это вслух.

— Но я должна была, — сказала она, и в голосе её послышалась горечь. — Я должна была сказать ей это. А теперь уже поздно.

Он не ответил. Он просто взял её за руку и сжал её пальцы — крепко, как сжимают рукоять меча перед боем. И Вельда, почувствовав тепло его ладони, закрыла глаза и позволила себе наконец заплакать — тихо, беззвучно, так, чтобы никто не услышал. Потому что слёзы были единственным, что у неё осталось. Единственным напоминанием о том, что она всё ещё человек. И что Свет, которому она служила, не стоит ни одной капли крови, пролитой ради него.

Проснулась она до рассвета, когда мир ещё был серым и бесформенным, как старая, потёртая ткань. Она лежала неподвижно, глядя в брезент палатки, и слушала, как за стенкой тихо переговариваются Эдрик и Каллан. Они думали, что она спит. Она слышала их слова — осторожные, приглушённые, — но не разбирала смысла. Внутри неё, там, где ещё вчера была боль, теперь была пустота. Холодная, выжженная пустота, которая не позволяла ни спать, ни плакать, ни думать. Только двигаться.

Она поднялась бесшумно, как тень, и накинула плащ. Лук, её старый ясеневый лук, лежал рядом, и она взяла его, чувствуя, как дерево привычно ложится в ладонь, как тетива, ещё тёплая от её дыхания, касается пальцев. Она не знала, куда идёт. Она просто знала, что должна идти. Что если она останется здесь, в этой палатке, среди этих людей, которые пытались её утешить, она сойдёт с ума.

Она вышла из лагеря, когда первые лучи солнца только начали золотить верхушки деревьев. Следы культистов — примятая трава, сломанные ветки, следы сапог на влажной земле — вели на северо-восток, вглубь леса, туда, где, как она знала, скрывалось их логово. Она пошла по этим следам, не оглядываясь.

— Вельда!

Голос Каллана донёсся откуда-то сзади, и она услышала в нём то, чего не слышала никогда раньше: страх. Не за себя — за неё. Она не остановилась.

— Вельда, стой! — Он догнал её, схватил за плечо, развернул к себе. Его лицо, обычно спокойное и сдержанное, было искажено тревогой. — Ты не можешь идти туда одна. Это безумие.

— Отпусти, — сказала она ровным, почти безразличным голосом.

— Нет. Не отпущу. Ты не в себе. Ты не думаешь, что делаешь.

— Я думаю, — ответила она с той самой стальной нотой, которая появлялась у неё перед боем. — Я думаю о том, что они убили Мару. Я думаю о том, что она умерла у меня на руках. Я думаю о том, что если я не пойду, они убьют ещё кого-то. Может быть, тебя. Может быть, Эдрика. Может быть, всех нас.

— И что ты сделаешь? — спросил он с горечью. — Ты убьёшь их всех? Ты думаешь, это вернёт её?

— Нет, — сказала она, и в голосе её не было ни сомнения, ни колебания. — Но это остановит их. И это всё, что я могу сделать.

Он смотрел на неё долго, очень долго. В его глазах, тёмных и глубоких, она видела то, что он не говорил: что он боится за неё, что он хочет пойти с ней, что он готов умереть рядом с ней, если это будет нужно. Но она также видела в них понимание. Он знал, что она не остановится. Он знал, что если он попытается удержать её силой, она сломается. И он отпустил её плечо.

— Возвращайся, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Возвращайся живой. Пожалуйста.

— Я вернусь, — ответила она, и в этих словах не было обещания. Только надежда.

Она пошла дальше, и через мгновение его шаги затихли за её спиной.

Логово культистов оказалось в старом, полуразрушенном храме, затерянном в чаще, где даже птицы не пели. Стены, сложенные из серого, потрескавшегося камня, были покрыты мхом и плесенью, а на месте алтаря, когда-то посвящённого Свету, теперь горела багровая свеча, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Вельда вошла через боковой проход, неслышно, как призрак, и остановилась в тени, считая врагов.

Их было семеро. Шестеро вооружённых, один — в чёрной рясе, с посохом, увенчанным черепом, — жрец. Они не ждали нападения. Они сидели вокруг алтаря, и их голоса, низкие и гортанные, звучали как заклинания. Они готовили что-то. Она не знала что — и не хотела знать.

Первая стрела вошла в горло жреца. Он упал, даже не вскрикнув, и его тело, забившись в судорогах, опрокинуло свечу. Багровый свет погас, и храм погрузился в полумрак, в котором Вельда видела лучше, чем они.

Остальные культисты вскочили, хватая оружие, но она уже стреляла снова. Вторая стрела нашла цель — одного из тех, кто пытался добраться до меча. Третий культист успел поднять щит, но её стрела, пущенная под углом, обошла его и вонзилась в плечо. Он закричал, и крик его, громкий и пронзительный, эхом разнёсся по храму.

Она не считала. Она не думала. Она просто стреляла — снова и снова, пока колчан не опустел. Последняя стрела вошла в грудь культиста, который пытался выбежать через главный вход. Он упал, перекатившись через порог, и застыл с открытыми глазами, устремлёнными в серое небо.

В храме стало тихо. Вельда стояла посреди тел, тяжело дыша, и чувствовала, как дрожат её руки, сжимающие лук. Кровь, тёмная и густая, растекалась по каменному полу, смешиваясь с пеплом и пылью. Она смотрела на это, но не видела. Она думала о Маре — о том, как та стояла под навесом в день их первой встречи, как говорила: «Я провалила испытание», как смотрела на неё своими тёмными, печальными глазами. Она думала о том, что Мара умерла, защищая посланника, и что она, Вельда, не смогла её спасти.

Она опустилась на колени посреди храма, среди тел своих врагов, и позволила себе наконец заплакать. Слёзы текли по щекам, капая на каменный пол, смешиваясь с кровью, которая уже начала застывать. Она не знала, сколько времени прошло — минуты, часы, — но когда она подняла голову, за окнами уже начинало темнеть.

Она вышла из храма, не оглядываясь, и пошла обратно через лес. Ноги не слушались, руки дрожали, но она шла, потому что знала: где-то там, за деревьями, ждал Каллан. Ждал её возвращения. И она не могла подвести его. Не после всего.

Лес казался ей чужим, враждебным. Ветви цеплялись за её плащ, корни — за ноги, и каждый шаг давался с трудом. Но она не останавливалась. Она не могла остановиться. Потому что если она остановится, она упадёт. А если она упадёт, она больше не сможет встать.

Она вышла на опушку, когда уже стемнело, и увидела вдалеке огонь костра. Лагерь. Её лагерь. Она сделала несколько шагов в его сторону, но ноги подкосились, и она рухнула на колени, чувствуя, как мир вокруг начинает плыть.

Последнее, что она запомнила, прежде чем провалиться в темноту, был голос Каллана — его крик, полный страха и облегчения, и его руки, подхватившие её, не давая упасть в грязь. Она хотела сказать ему что-то — что она вернулась, что она справилась, что она убила их всех, — но слова застряли в горле. Она просто закрыла глаза и позволила себе упасть в его объятия, чувствуя, как тепло его тела разливается по ней, согревая тот холод, который поселился в ней после смерти Мары.

Ночью, когда она очнулась в своей палатке, рядом с ней сидел Каллан. Он не спал. Он смотрел на неё, и в его глазах, освещённых тусклым светом масляной лампы, она увидела то, чего не видела раньше: не страх, не тревогу, а усталость. Усталость человека, который понял, что не может защитить того, кого любит, от неё самой.

— Ты вернулась, — сказал он хриплым голосом.

— Я вернулась, — ответила она так же слабо.

— Ты убила их всех?

— Всех, — сказала она, и в этом слове не было ни гордости, ни торжества. Только усталость.

Он помолчал, затем взял её за руку и сжал её пальцы.

— Я хотел пойти с тобой, — сказал он. — Я хотел быть рядом, когда ты...

— Я знаю, — перебила она. — Но ты не пошёл. Потому что знал, что я должна сделать это одна.

— Я боялся, — сказал он, и в голосе его послышалась та уязвимость, которой она никогда не слышала в нём раньше. — Я боялся, что ты не вернёшься.

— Я вернулась, — ответила она с той тёплой, знакомой нотой, которая появлялась у неё только с ним. — Я всегда возвращаюсь.

Он улыбнулся — той самой кривой усмешкой, которую она видела в день их первой встречи, — и, наклонившись, поцеловал её в лоб.

— Спи, — сказал он. — Завтра будет новый день. И мы будем жить дальше. Ради неё.

Вельда закрыла глаза и, чувствуя, как тепло его руки сжимает её пальцы, позволила себе провалиться в сон. Без сновидений. Без кошмаров. Только тишина. Только покой. И где-то далеко, в глубине сознания, звучал голос Мары — тихий, спокойный, прощающий.

«Я хотела, чтобы ты гордилась мной».

— Я горжусь тобой, — прошептала Вельда, уже проваливаясь в темноту. — Я всегда гордилась тобой.

И в этот миг, в тишине ночи, она почувствовала, как что-то внутри неё меняется. Не ломается — просто становится другим. Более холодным. Более твёрдым. И она знала, что это чувство останется с ней навсегда. Что она уже никогда не будет прежней. Что Свет, в который она верила, больше не будет для неё тем же Светом. Но она также знала, что у неё есть Каллан. И что это — важнее, чем любой Свет.

Он нашёл её на рассвете. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже начало сереть, и в этом бледном, размытом свете храм казался не руиной, а огромным, спящим зверем, который вот-вот откроет глаза. Каллан шёл по следам, которые она оставила, — примятая трава, сломанные ветки, следы сапог на влажной земле, — и с каждым шагом его сердце билось всё быстрее. Он боялся того, что найдёт. Боялся, что она будет мертва. Боялся, что она будет жива, но уже не той, кого он знал.

Он вошёл в храм через боковой проход, и первое, что он увидел, была кровь. Она была повсюду — на каменном полу, на стенах, на алтаре, на котором ещё догорала багровая свеча, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Тела культистов лежали в неестественных позах — кто-то на спине, с открытыми глазами, устремлёнными в потолок; кто-то ничком, уткнувшись лицом в камень; один, самый молодой, застыл у входа, как будто пытался бежать, но не успел.

А посреди всего этого, на коленях, с опущенным луком и пустыми, ничего не выражающими глазами, сидела Вельда. Она не смотрела на него. Она смотрела куда-то вперёд, на алтарь, на багровую свечу, на тела, и в её взгляде не было ни боли, ни ярости, ни даже усталости. Только пустота. Та самая пустота, которую он видел один раз, много лет назад, когда она стояла над телом первого убитого врага и не знала, что чувствовать.

Он шагнул к ней, и его шаги гулко отдавались по каменному полу. Она не обернулась. Он опустился на колени рядом с ней, взял её лицо в свои ладони и повернул к себе.

— Вельда, — сказал он, и голос его дрогнул. — Вельда, посмотри на меня.

Она смотрела на него, но её глаза всё ещё были пустыми, как у человека, который ушёл так далеко, что не может найти дорогу обратно. Он чувствовал, как её кожа, обычно тёплая и живая, сейчас была холодной, как камень, на котором она сидела.

— Я убила их всех, — сказала она ровно, без интонаций, просто констатируя факт. — Всех. Каждого. Я не считала. Я просто стреляла.

— Я знаю, — ответил он мягче, чем хотел. — Я знаю. Ты сделала то, что должна была.

— Она умерла, — сказала Вельда, и в её голосе впервые послышалась дрожь. — Мара умерла. Она умерла у меня на руках. Я держала её, когда она уходила. Я чувствовала, как её сердце перестаёт биться. Я ничего не могла сделать.

Он притянул её к себе и обнял — крепко, как обнимают то, что боятся потерять. Она не сопротивлялась, не плакала, не пыталась вырваться. Она просто сидела в его объятиях, неподвижная, как камень, и чувствовала, как тепло его тела медленно проникает в неё, согревая тот холод, который поселился в её груди.

— Ты не могла её спасти, — сказал он, и голос его звучал у её волос. — Ты сделала всё, что могла. Ты не виновата.