Архивариус: Охота на кукловода

Он вспомнил случай пятилетней давности, когда его империя еще только набирала обороты. Тогда «Монолит-Строй» зашел на лакомый кусок земли в Подмосковье под строительство элитного жилого комплекса. Всё было готово, но проект намертво заблокировал главный федеральный инспектор по экологическому надзору — некий Харламов. Это был старик старой советской закалки, фанатично преданный своему делу. Человек-кремень, про которого в министерстве шепотом говорили: «Харламов взятки не берет, он их расстреливает».

Партнеры Артура тогда паниковали, предлагали классические схемы: занести чемодан через посредников, подключить силовиков, припугнуть. Артур лишь брезгливо морщился.

«Люди не ломаются от денег или угроз», — сказал он тогда своим директорам. — Они ломаются от эмоций. Оставьте старика мне».

Артур не стал собирать на Харламова банальный компромат. Вместо этого он нанял частных детективов и за две недели по крупицам изучил психопортрет инспектора. Выяснилось, что у жесткого, несгибаемого чиновника была одна единственная уязвимость — его девятнадцатилетняя дочь Алена. Поздний, безумно любимый ребенок. Девочка росла в золотой клетке строгого отцовского контроля, и её предсказуемо тянуло на бунт и запретные плоды. Она втайне от отца связалась с сомнительной компанией и начала понемногу играть в закрытых подпольных клубах.

Артур срежиссировал всё как высокобюджетный триллер. Через своего человека он организовал так, чтобы Алену пригласили на закрытую, элитную игру в покер для «своих». Разумеется, за столом сидели профессиональные подставные игроки. За одну ночь неопытную девчонку, подогретую дорогим алкоголем и азартом, технично и красиво вогнали в астрономический долг — семь миллионов рублей.

Когда игра закончилась, организаторы закрыли двери, и перед заплаканной, протрезвевшей Аленой на стол легли её расписки. Ей мягко, но очень доходчиво объяснили, что если папа не отдаст долг в течение трех дней, её жизнь превратится в кошмар, а видео её «развлечений» окажется на столе у министра, что мгновенно уничтожит карьеру Харламова. Девочка была на грани самоубийства.

И вот здесь на сцену вышел Артур. Но он не стал банально шантажировать инспектора этими расписками. Это был бы примитивный ход дилетанта, который вызвал бы у Харламова только лютую, смертельную ненависть. Артур сыграл тоньше.

В ту же ночь он «случайно» оказался в этом закрытом клубе — якобы приехал по своим делам к владельцу. Увидев заплаканную дочь инспектора, которую охрана держала в кабинете, Артур устроил показательный, яростный скандал. Он наорал на владельцев клуба, швырнул им на стол свой личный чек на семь миллионов, забрал расписки девчонки и лично порвал их у неё на глазах.

— Тихо, глупая, тихо, — ласково говорил он, обнимая бьющуюся в истерике Алену и вытирая её слезы своим дорогим шелковым платком. — Всё закончилось. Никто твоему отцу ничего не узнает. Я отвезу тебя домой.

Около четырех часов утра у дома Харламова затормозил роскошный «Майбах» Артура. Инспектор, который всю ночь не спал, бледный от тревоги, выскочил на крыльцо. И что же он увидел? Из машины вышла его целая, невредимая, абсолютно трезвая дочь, а вслед за ней — респектабельный, уставший бизнесмен Артур Романов.

Артур отвел Харламова в сторону и, глядя ему прямо в глаза, спокойно сказал: — Экологический контроль — это важно, Георгий Васильевич. Но дети — важнее. Ваша дочь попала в очень нехорошую историю с плохими людьми. Я случайно оказался рядом и закрыл вопрос. Вот, держите её документы. Не ругайте её, она просто испугалась. О вашей работе мы говорить не будем, это здесь ни при чем. Доброй ночи.

Артур развернулся и уехал, не попросив взамен абсолютно ничего. Он оставил старика наедине с разрывающим изнутри чувством колоссального, неоплатного долга и жгучей благодарности.

Результат? На следующее утро Харламов сам, лично приехал в офис «Монолит-Строя». У него дрожали руки. Он молча положил на стол Артура подписанное, идеально чистое экспертное заключение на землю, дающее зеленый свет строительству. Старик плакал, жал Артуру руку и называл его «настоящим человеком» и «спасителем семьи». Харламов до конца своих дней был уверен, что поступил правильно, по чести, отблагодарив благородного бизнесмена. Ему и в страшном сне не могло присниться, что весь этот ад от начала и до конца был придуман и оплачен человеком, сидящим напротив него в дорогом кожаном кресле.

Артур тряхнул головой, возвращаясь из воспоминаний в сырую, пахнущую цементом подсобку тюремного склада. На его губах снова заиграла та самая, хищная улыбка.

С Кристиной сегодня вечером он провернет похожий трюк, только рычагом будет не родительская любовь, а её собственная гордость и страх потерять лицо. Он преподнесет ей информацию о «новом чиновнике из УФСИН» так, что она почувствует себя великим стратегом, спасающим своего ценного мужчину, в которого она уже вбухала слишком много денег, чтобы просто так отступиться. Логика капиталиста: если ты уже вложил в проект миллионы, ты вложишь еще два, чтобы спасти предыдущие инвестиции. Она сама захочет отдать эти деньги.

Артур поправил воротник серой робы, толкнул тяжелую дверь склада и вышел на лагерный двор. Ветер швырнул ему в лицо горсть колючей снежной крупы, но он этого даже не заметил. Он шел по плацу среди серой, безликой массы заключенных, но чувствовал себя абсолютным королем. Его тело было заперто за колючей проволокой ИК-5, но его извращенный, гениальный разум продолжал уверенно и цинично править миром на свободе. Охота за новыми миллионами Кристины была открыта, и Артур не сомневался в своей полной, безоговорочной победе.

***

Покинув склад, Артур не пошел обратно в свой барак. Вместо этого он уверенно, по-хозяйски зашагал через заснеженный плац в сторону административного корпуса — «штаба», как его называли на зоне. Как бригадир хозотряда и человек, щедро «смазывающий» нужные шестеренки тюремной машины, он имел право передвигаться по территории почти без ограничений.

Его целью была комната досмотра и сортировки посылок — небольшое, пропахшее сургучом, картоном и дешевым клеем помещение на стыке жилой зоны и внешнего КПП. Обычно заключенных туда не пускали, но для Артура здесь не существовало закрытых дверей.

Он дважды коротко стукнул костяшками пальцев по железной обивке и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь, сразу же повернув замок изнутри.

За столом, заваленным вскрытыми почтовыми коробками и бланками, сидела Марина Воробьева. Ей было всего двадцать. Тоненькая, по-девичьи угловатая, с большими испуганными глазами и растрепавшейся русой косой. Местная девчонка из поселка Торфяной, устроившаяся вольнонаемной почтальоншей в колонию от безысходности.

Увидев Артура, Марина вздрогнула и инстинктивно прижала к груди пачку писем, но тут же расслабилась, и на её бледном лице появилась робкая, влюбленная улыбка.

— Ты пришел... — выдохнула она, поднимаясь навстречу.

— Я всегда прихожу, ты же знаешь, — мягко произнес Артур. Он подошел вплотную, привычным жестом провел рукой по её волосам, но его глаза оставались абсолютно холодными, сканирующими. — Слушай меня внимательно. Завтра у тебя по графику выходной.

— Да, я в город собиралась...

— Поедешь в Москву. Утренняя электричка, потом метро. В 16:00 или немного раньше ты должна быть у памятника Крупской, как обычно. В том самом кафе, где в прошлый раз. К тебе подойдет Олег Волков и передаст плотный конверт. Заберешь, пересчитаешь в туалете и сразу на обратный поезд. В Торфяном переведешь всё на те счета, которые я тебе скину на телефон. Часть оставишь наличными — занесешь мне в четверг вместе с почтой.

Марина побледнела. Улыбка мгновенно исчезла с её лица, уступив место паническому страху. Она отступила на шаг, упершись поясницей в край стола.

— Артур... снова? — её голос задрожал, на глазах навернулись слезы. — Я не могу больше... Артур, пожалуйста! В прошлый раз на КПП кинолог с собакой стоял, у меня чуть сердце не остановилось! Я боюсь! Я каждый раз вожу тебе эти телефоны, сим-карты, какие-то таблетки, теперь снова этот кэш... Если меня поймают, меня же посадят! Начальник оперчасти на меня уже как-то косо смотрит! Я не поеду!

Она замотала головой, обхватив себя руками за плечи, словно пытаясь защититься.

Любой другой на месте Артура начал бы давить, угрожать или шантажировать. Но Артур был виртуозом. Он знал, что страх — плохой мотиватор, когда нужен идеальный, не привлекающий внимания исполнитель. Исполнитель должен быть счастлив.

Лицо Артура мгновенно преобразилось. Властный тон исчез. Он шагнул к Марине, нежно, но крепко взял её за дрожащие плечи и притянул к своей широкой груди.

— Тише, тише, Птичка моя... — его голос стал глубоким, бархатным, обволакивающим. Он назвал её Птичкой — из-за фамилии Воробьева, и она обожала это прозвище. — Ну чего ты дрожишь, а? Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза, Птичка.

Марина всхлипнула и подняла на него заплаканные глаза. Артур нежно вытер её слезу большим пальцем.

— Ты думаешь, я бы стал рисковать тобой, если бы не был уверен на тысячу процентов? — горячо зашептал он, глядя на неё с поддельной, но такой убедительной нежностью. — Ты — самое дорогое, что у меня есть в этой проклятой дыре. Мой лучик света.

— Тогда зачем... зачем ты заставляешь меня это делать? — жалобно пискнула она, утыкаясь носом в грубую ткань его робы.

— Потому что это наш с тобой билет отсюда, глупая моя Птичка, — Артур поцеловал её в макушку. — Помнишь, я рассказывал тебе про Виктора Петровича? Про генерала из управления?

Марина неуверенно кивнула.

— Так вот, договоренность есть. Железобетонная. Главный ключ у меня. Этот конверт, который завтра принесет Олег... это почти последний транш. Всё. — Марина затаила дыхание, её глаза расширились от надежды.

— Правда? Скоро?

— Через пару месяцев — уверенно солгал Артур. — И мы уедем из этого болота. Сразу в аэропорт. Я сниму нам дом на берегу моря... Только ты и я. Ты больше никогда не увидишь этих вышек, этих собак, этой грязи. Будешь ходить в красивых платьях, забудешь про этот пропахший сургучом кабинет. Но для этого мне нужна твоя помощь. Только ты можешь это сделать, потому что только тебе я доверяю.

— Но откуда... откуда там такие деньги? — Марина задала вопрос, который мучил её уже давно. — Олег приносит миллионы. Откуда они на воле?

Артур снисходительно усмехнулся, поглаживая её по спине.

— Это деньги одной старой, богатенькой дуры, Маришка. Её зовут Кристина. Она юрист, москвичка. Помешалась на мне еще до суда. Думает, что я на ней женюсь, когда выйду, — он тихо рассмеялся, и Марина, заразившись его смехом, тоже робко улыбнулась. — Я дою её как корову, чтобы купить нам с тобой свободу. Пусть платит за наше счастье. Какое нам дело до её иллюзий?

— Значит... она просто кошелек? — глаза Марины радостно блеснули.

— Исключительно. Как только я перешагну порог КПП — я блокирую все номера, меняю документы, и мы с тобой исчезаем. Но для этого завтра нужно забрать конверт. Ты сделаешь это ради нас, Птичка? Ради нашего будущего?

Марина окончательно растаяла. Страх перед тюремными сроками и оперчастью растворился в токсичном, сладком сиропе его обещаний. Она обняла Артура за шею, прижимаясь всем телом.

— Сделаю. Конечно, сделаю. Ради нас.

— Умница моя, — Артур прижал её к себе, глядя поверх её головы в мутное, зарешеченное окно. В его глазах не было ни капли той нежности, что только что звучала в голосе. Там была лишь холодная, мертвая пустота.

— И знаешь, Птичка, — заботливо добавил он, отстраняясь. — У тебя нервы ни к черту в последнее время. Ты плохо спишь, я же вижу. Я попрошу ребят из санчасти, они передадут тебе хорошие таблеточки. Расслабляют мышцы, снимают стресс. Выпьешь, успокоишься, и всё будет как в сказке.

— Спасибо, Артур. Ты так обо мне заботишься, — счастливо прошептала она.

Артур усмехнулся, чувствуя, как под его пальцами бьётся её пульс — частый, испуганный и одновременно доверчивый до безумия. Его ладонь скользнула с её плеча на затылок, пальцы запутались в её русых, слегка спутанных волосах. Он чуть надавил, заставляя Марину запрокинуть голову, и посмотрел на неё сверху вниз — на это юное, ещё почти детское лицо, на её расширенные зрачки, в которых плескалась смесь страха и обожания.

— Я всегда о тебе забочусь, Птичка, — тихо, с лёгкой хрипотцой произнёс он, наклоняясь к её губам. — Ты — моя маленькая, верная Птичка. Ты ведь знаешь, что я тебя не брошу, да?

— Знаю… — выдохнула она, и её дыхание коснулось его губ.

Он не стал целовать её. Вместо этого он резко, одним движением, подхватил её под ягодицы и приподнял, усаживая на край заваленного бумагами стола. Марина пискнула от неожиданности, но её руки уже тянулись к нему, пальцы впивались в грубую ткань его тюремной робы.

— Артур… здесь же нельзя… — прошептала она, но глаза её горели тем самым голодным огнём, который он так хорошо умел зажигать. — Нас увидят… услышат…

— Ты хочешь меня? — его голос упал до почти неслышного шёпота, но в нём звенела сталь. Он навис над ней, его широкое тело полностью заслоняло её от света тусклой лампы под потолком. — Скажи, Птичка. Скажи мне, чего ты хочешь.

Марина сглотнула. Её взгляд упал на его пах, где под серой тканью робы уже угадывался твёрдый, напряжённый контур. Она чувствовала запах его тела — терпкий, мужской, смешанный с мылом и потом. Запах, который сводил её с ума, заставлял забывать обо всём на свете.

— Я хочу тебя… — прошептала она, и в этом шёпоте было столько отчаянной, почти болезненной страсти, что даже Артур, циничный и привыкший ко всему, на мгновение ощутил укол самолюбия.

— Тогда докажи, — усмехнулся он, отстраняясь ровно настолько, чтобы она могла дотянуться до его ремня. — Покажи мне, Птичка, как сильно ты хочешь свободу. Как сильно хочешь меня.

Марина не заставила себя ждать. Её пальцы дрожали, путались в пряжке ремня, но она справилась. Она расстегнула его, потянула вниз грубую ткань робы и бельё, и когда его плоть освободилась, горячая и твёрдая, Марина закусила губу, чтобы не застонать вслух.

— Иди сюда, — Артур снова подхватил её, резко разворачивая и укладывая животом на холодную поверхность стола. Бумаги и письма с тихим шорохом посыпались на пол, но им обоим было плевать. — Тихо, Птичка. Тихо.

Его рука скользнула под её юбку, грубо, настойчиво сминая ткань, затем скользнула выше, пальцы бесцеремонно проникли в неё, проверяя, готова ли она. Марина судорожно вздохнула, выгибаясь ему навстречу. Она уже была мокрой. Она всегда была готова для него, с первой секунды, как только он входил в эту дверь.

— Артур, пожалуйста… — простонала она, уткнувшись лицом в холодную столешницу.

— Что «пожалуйста», Птичка? — его голос звучал лениво, издевательски, пальцы внутри неё двигались медленно, мучительно. — Скажи. Чётко.

— Возьми меня… — проскулила Марина, и голос её сорвался на всхлип. — Прямо сейчас… Быстрее…

— Как скажешь, моя маленькая грязная Птичка.

Он резко убрал пальцы, и почти в ту же секунду, без предупреждения, без лишней нежности вошёл в неё сзади — глубоко, грубо, до самого основания. Марина вскрикнула, вцепившись ногтями в край стола, но Артур прижал её ладонью к столешнице, приглушая любой звук.

— Тихо, — прорычал он ей в ухо, начиная жёсткий, быстрый ритм. — Если кто-то войдёт — я тебя не знаю. Ты сама сняла с меня штаны, сама.

— Да… — выдохнула она, захлёбываясь ощущениями. — Да, я… сама, Артур… я хочу… твою… твою…

Он не дал ей договорить, входя в неё с такой силой, что её тело содрогалось от каждого толчка. Бумаги, которые ещё оставались на столе, разлетались во все стороны. Дверь в кабинет была заперта изнутри, но Марина всё равно боялась — боялась и наслаждалась этим страхом. Она слышала, как за дверью кто-то прошёл, слышала голоса надзирателей, шаги по бетонному коридору, и это заставляло её мышцы сокращаться вокруг него, сжимать его с каждым его движением, делая этот процесс ещё более острым, почти болезненным.

— Артур… кто-то идёт… — прошептала она, задыхаясь.

— Заткнись, — рыкнул он, усиливая темп. Его дыхание стало прерывистым, тяжёлым. — Я сказал тебе — молчи.

Он зажал ей рот ладонью, продолжая вбиваться в неё снова и снова. Марина чувствовала, как внутри неё всё сжимается, как волна наслаждения, тёмная и тягучая, поднимается от самого низа живота.

Они замерли на несколько секунд, тяжело дыша. Единственный звук, нарушающий тишину, был мерный гул вентиляции под потолком.

Артур медленно отстранился, поправляя одежду. Он даже не взглянул на неё, словно это была не более чем техническая процедура. Марина всё ещё лежала на столе, прижимаясь щекой к холодной столешнице, её глаза были закрыты, по лицу текли слёзы пополам с потом.

— Одевайся, Птичка, — холодно бросил он через плечо, уже застёгивая ремень. — У тебя есть десять минут, чтобы привести себя в порядок.

Марина медленно приподнялась, поправляя юбку дрожащими руками. Она знала, что это было — просто очередной раз, очередная подачка для её жаждущей души. Но она продолжала верить, что когда-нибудь всё будет по-настоящему. Что его «Птичка» станет его настоящей, единственной.

Артур уже стоял у двери, касаясь пальцами замка. Он обернулся на мгновение, и его взгляд на долю секунды стал жёстче.

— Помни, Птичка. Если кто-то спросит — ты просто сортировала корреспонденцию, — он коротко, холодно ухмыльнулся, и в этой ухмылке не было ни тепла, ни желания. — И спасибо за работу. Ты меня сегодня очень обрадовала.

Он открыл дверь и шагнул в коридор, бесшумно прикрыв за собой железную дверь. Марина осталась одна, сидя на столе, прижимая к груди дрожащие руки. В кабинете пахло им, его мылом, его потом, его властью. Этот запах останется с ней на весь день, напоминая ей, чьей она была на самом деле.

Шаги Артура затихли в глубине коридора, оставив Марину один на один с оглушительной, давящей тишиной кабинета. Она всё ещё сидела на краю стола, не в силах пошевелиться. Запах его мыла, пота и тяжёлой, животной власти до сих пор стоял в воздухе, буквально удушая её.

Марина опустила взгляд на свои колени. Слова Артура о том, что он заберёт её с собой, как только выйдет на свободу, ещё звенели в ушах. Но теперь, когда его не было рядом, гипноз его присутствия начал стремительно рассеиваться. «Заберёт?» — подумала она, и внутри разлилась холодная, горькая усмешка. Разве можно верить его словам? Он — опасный преступник, волк, привыкший брать от жизни всё и использовать людей ради своей выгоды. Наверняка эти обещания красивой совместной жизни были лишь удобным поводком, чтобы удерживать её при себе, заставлять подчиняться, рисковать и покорно ждать. На воле у таких, как Артур, совсем другая реальность, в которой для неё, скорее всего, просто не окажется места.

Она посмотрела на свои пальцы, крепко сжимавшие ткань юбки. Когда-то эти пальцы были совершенно другими — нежными, тонкими, не знавшими чужой грубости. Внезапно на Марину накатила волна воспоминаний из её прошлого, из той, прошлой жизни, которая сейчас казалась чужой сказкой.

Она вспомнила своё детство. Маленький провинциальный городок, чистенький класс, неизменные пятёрки в дневнике. Она ведь всегда была гордостью родителей — идеальная девочка, прилежная отличница, пример для подражания. Каждый день после уроков она аккуратно собирала портфель и шла в местную школу искусств. В памяти отчётливо воскрес резкий, но приятный запах канифоли, гладкий лак миниатюрной скрипки и тяжёлый смычок в руках. Она часами, до боли в подушечках пальцев, выводила гаммы, мечтая о больших концертных залах, красивых платьях и светлом, благородном будущем. Учителя пророчили ей большой успех и восхищались её талантом.

Марина обвела взглядом казённые обшарпанные стены, решётки на окнах и этот проклятый деревянный стол. Горло сдавил спазм от дикого, абсурдного контраста.

Как её жизнь могла так повернуться? Как примерная, чистая девочка со скрипкой, перед которой был открыт весь мир, докатилась до этого дна? До того, что теперь она сидит в полумраке тюремного кабинета, растерзанная, с дрожащими руками, и её, как послушную вещь, имеет заключённый на рабочем столе.

Но самое страшное и унизительное для неё заключалось в том, что вопреки всей логике, здравому смыслу и нахлынувшему стыду, она всё равно дико, до дрожи в коленях хотела его. Ей по-настоящему нравилось, когда во время секса он полностью подчинял её себе, когда он плевал ей в рот, демонстрируя свою безграничную власть. В эти секунды она чувствовала себя его абсолютной собственностью, и это извращённое чувство обладания приносило ей ни с чем не сравнимое, острое удовольствие.

И сразу же за этой вспышкой похоти следовал другой удар, который терзал её изнутри. Кристина.

Артур утверждал, что между ними ничего нет, убеждал Марину, что не прикасается к ней. Но врал ли он? Мог ли такой человек, как Артур, отказывать себе в удовольствии, если Кристина была рядом? Марина закрыла глаза, и воображение тут же нарисовало страшные, невыносимые картинки: Артур, берущий Кристину с той же животной страстью, Кристина, подчиняющаяся ему так же, как и она сама. Мысль о том, что он имеет другую женщину, вызывала в Марине удушающую, ядовитую ревность, смешанную со страхом быть отвергнутой и замененной.

Эти мысли — дикое вожделение, страх предательства, сомнения в его обещаниях и грызущая ревность к Кристине — плотным вихрем кружились в её голове. Они накладывались на воспоминания о чистом детстве и скрипке, создавая внутри невыносимый хаос, который совершенно не давал ей покоя, заставляя сердце биться в сумасшедшем, рваном ритме.

Глава 3.

Артур бесшумно скользнул обратно в свою каптерку. За ним с лязгом захлопнулась тяжёлая железная дверь, отрезая его от сырого, пахнущего хлоркой коридора административного корпуса. За железной дверью осталась и Марина — всё ещё сидящая на столе, прижимающая к груди дрожащие руки, с запахом его пота и мыла на коже. Он оставил её там, разбитую, сломленную, но абсолютно покорную. Как и планировал.

Внутри его личного убежища было тихо. Серый свет зимнего дня пробивался сквозь зарешечённое окно, падая длинными, косыми полосами на бетонный пол. Где-то за стеной слышались приглушённые голоса зэков и лай конвойных собак — привычный, монотонный шум колонии, который он давно перестал замечать.

Артур сел на край койки и бросил взгляд на часы. Половина третьего. Идеальное время. Кристина сейчас в своём офисе, разбирает бумаги, встречается с клиентами. Она всегда снимала трубку, когда он звонил в рабочее время, — это было частью её привычного распорядка, частью его контроля над ней.

Он достал из тайника за вентиляционной решёткой свой нелегальный телефон. Чёрный, матовый, без опознавательных знаков. Единственный номер в его списке контактов, который имел значение. Он набрал его, и в трубке раздались долгие, протяжные гудки.

Кристина ответила на третьем.

— Артур, — её голос звучал ровно, бархатисто, но Артур, как опытный психолог, уловил в нём едва заметную нотку отстранённости. Или ему просто показалось? — Ты выбрал идеальное время. Я только что закончила с клиентами. Как у тебя дела?

— Дела, Крис, — он вздохнул, и этот вздох был настолько театральным, насколько он мог себе позволить. — Проблемы. Опять.

— Что за проблемы? — в её голосе послышалась тревога, но какая-то странная, почти натянутая, словно она читала готовый сценарий. Впрочем, Артур списал это на усталость.

— Сменился человек в Управлении, который курирует УДО, — начал он свою привычную песню. — Новый чиновник — Виктор Сергеевич. Старый, жадный, опытный. Говорят, без «личного участия» он не подпишет ни одной бумаги.

Кристина молчала. Артур знал, что она просчитывает варианты. Он знал, что она уже представляет себе, как он страдает в этой камере, и у неё просто нет другого выбора. Она не могла отказать. Она никогда не отказывала.

— И сколько на этот раз твой «Виктор Сергеевич» хочет за своё личное участие? — спросила Кристина. В её голосе Артуру послышалась лёгкая, едва уловимая ирония, но он решил, что ему показалось. Он привык, что она всегда серьёзна, когда речь заходит о его деньгах.

— Два с половиной миллиона, — выпалил Артур. — Наличными. Мне сказали, что это последний транш. После этого УДО подпишут в течение недели.