Дневник между мирами. "Книга 1: Аранум. Госпожа-чудачка."

— Лейа! Нельзя! — крикнул Рав.

Я уже не помнила, как вылетела в коридор. Ноги сами несли меня, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё стояло лицо Рава — растерянное, виноватое, но какое мне теперь до него дело?

Вниз по лестнице, мимо изумлённой прислуги, мимо какого-то постояльца с кубком в руке — он что-то крикнул мне вслед, но я не расслышала. Только ветер в ушах и гулкая пустота в груди.

Я выскочила на крыльцо — и мороз ударил в лицо, как пощёчина. Я даже не подумала одеться. На мне была только моя домашняя одежда: чёрные спортивные штаны с лампасами, мягкие кожаные сапоги на плоской подошве (те самые, которые я так и не успела сменить на местные) и старая серая кофта на молнии, которую я носила ещё в институте. В ней было тепло, пока я в помещении. А на улице — мороз, снег и ветер. Но мне было плевать.

Я побежала. Прочь от гостиницы, прочь от этих стен, где меня пытались сделать куклой. Колючий снег летел в лицо, сапоги скользили по насту, но я не останавливалась.

За углом, за углом, в переулок, потом вверх по улице — туда, где за крышами виднелся тёмный частокол леса:

— Только бы не упасть. Только бы не оглядываться. Если я сейчас оглянусь и увижу, что они бегут за мной — я закричу. Или заплачу. Или и то, и другое.

А потом мне что-то послышалось. Голоса. Или не голоса — просто шум, треск за спиной. Я не знала, реально ли это, или нервы просто сдали. Но бежать стала быстрее. Сильнее. Почти не разбирая дороги, проваливаясь в сугробы, но только вперёд, подальше от всего, что там осталось.

Глава 4 "Русская закалка плюс здешняя магия".

Глава 4. «Русская закалка плюс здешняя магия».

Бывали и в других землях товарищи,

но таких, как в Русской земле,

не было таких товарищей.

(Николай Гоголь, «Тарас Бульба»)

Лес принял меня, как родной — ветвями, снегом, ледяной тишиной. Я провалилась в сугроб по колено, выбралась, побежала дальше. Пока лёгкие не начало жечь, пока в ушах не зашумело. Только тогда я остановилась. Потом просто упала на какой-то старый пень, покрытый мхом и инеем.

Я сидела на старом, замшелом пне посреди заснеженной поляны. Ноги онемели от холода — сапоги промокли, пока я бежала по сугробам. Штаны на коленях потемнели от сырости. Кофта почти не грела, ветер пробирался под ткань и гулял по спине ледяными пальцами.

Я обхватила себя руками, зажмурилась и попыталась не дрожать. Не получалось. Меня трясло — от холода, от злости, от обиды. А может, от всего сразу.

Коленки сводило, пальцы на ногах я уже не чувствовала. В носу защипало от мороза, дыхание вырывалось белыми клубами и таяло в воздухе. Декабрь по местному календарю? Январь? Я не знала. Мне казалось, что я здесь вечность — сижу на этом проклятом пне, смотрю на чужое небо и не понимаю, как я вообще сюда попала.

— Дура, — сказала я себе. — Дура, дура, дура. Надо было стащить у них куртку. И шапку. И не выбегать на мороз в одной кофте.

Но в тот момент я думала только об одном — быть как можно дальше от них. От Рава с его поцелуями без спросу. От Алана с его холодными монетами. От их правильной, сиреневой, душащей меня заботы.

Слёзы застывали на ресницах. Я шмыгнула носом, поёжилась, поджала замёрзшие пальцы в сапогах. Лес молчал. Только снег тихо сыпался с веток, да где-то далеко ухал филин.

— А если я тут замёрзну насмерть? — подумала я вдруг. — Что тогда? Найдут меня весной? Или волки сожрут?

Мне стало страшно. Но сил встать и идти дальше не было.

Я просто сидела, стучала зубами и ждала чуда. Или конца.

И тут я разревелась.

Слёзы лились ручьями — солёные, обжигающие щёки на морозе. Я рыдала в голос, как маленькая, ни о чём не думая. Только чувствуя: обиду, одиночество, тоску по дому. По нормальной жизни, по людям, которые не будут целовать без спроса, лезть в душу, переодевать.

— Ой, надо же, сумку прихватила, — сквозь всхлипы пробормотала я, заметив, что моя сумка с вещами висит на плече. Рефлекс выживания сработал даже в слепой обиде.

В груди кольнуло: я им даже шоколадки хотела подарить — те ёлочки в яркой фольге, с орехами внутри. У нас же сегодня Рождество, кажется. По моему календарю. Или нет? А они и не знают, не увидят, не попробуют.

Всхлипывая, я уткнулась лицом в колени, позволяя рыданиям течь свободно. Лес молчал. Сосны шелестели хвоей. Птицы не пели. Только снег скрипел где-то вдалеке — кто-то приближался, громко ступая по насту.

Я подняла голову.

Прямо передо мной стоял мужик. Крепкий, лет пятидесяти, с седеющими спутанными волосами и лицом, изрезанным морщинами. Одежда на нём была грубая — домотканая рубаха, стёганые штаны, тулуп. Но глаза… серые, пронзительные. Совсем не местные.

— Девочка, — сказал он, и голос его сорвался на хрип. — Девочка… Ты… русская?!

Я замерла.

— Русская, — выдохнула я, едва веря своим ушам. — Русская. Аля. Из России. А вы? Откуда здесь ещё один русский? А как?

Мужик присел на корточки прямо передо мной, по-простому, по-деревенски, и взял меня за руку — крепко, по-отечески.

— Ты сейчас рыдала на весь лес вслух на русском языке. Я тоже русский, — сказал он. — Я дядя Миша. А по-здешнему — Михаль. Надо ж, землячка. Кто ж тебя такую маленькую обидел? Ты чего так рыдала-то душераздирающе?

Я хлюпнула носом и, уже не стесняясь, выложила ему всё.

Про аварию. Про демона Краага. Про пробуждение в гостинице. Про алтарь и жертвоприношение. Про парней, которые спасли, а потом переодели, купили уродливое сиреневое платье, дали взаймы денег — и поцеловали без спроса.

— А Рав этот, — спросил дядя Миша, — белобрысый? С зелёными глазами?

— Он самый.

— А второй — тёмненький, серьёзный, как сыч?

— Алан.

Дядя Миша крякнул, покачал головой и тяжело поднялся.

— Знаю я их, — сказал он. — Они вчера у меня были, спрашивали про тебя. А ты, выходит, от них сбежала. Ну, пойдём, милая. Ко мне в дом пойдём. Чайку попьём, обогреемся. Жена моя, Марица, человек добрый, умный. Придумаем, что с тобой делать. И домой вернуть — тоже поможем, чем можем.

Я кивнула, всхлипнула и подала ему руку.

Лес сомкнулся за нами, когда мы двинулись по тропинке, скрипящей под ногами. Впервые за много дней у меня появилась надежда — не на чудо, а на обыкновенное человеческое тепло. Тот, кто родился в России, поймёт: чужой мир перестаёт быть чужим, когда находишь в нём русскую речь и русскую душу.

Мы шли по лесу не спеша. Дядя Миша шагал уверенно, как человек, знающий в этом лесу каждую тропинку, каждый корень под снегом. Я плелась следом, иногда проваливаясь в сугробы, но он каждый раз оборачивался и подавал руку — молча, без лишних слов.

За полчаса пути он рассказал свою историю.

— В девяностые я служил начальником охраны у одного бандитского авторитета, — начал он, и в его голосе не было гордости, только простая констатация факта. — Типичный кадр той эпохи. Пушки, разборки, постоянная готовность к тому, что сегодня ты жив, а завтра — нет. В один из дней шёл я по периметру дачи, в руках — потрёпанный чемоданчик. Там у меня было оружие и направлялся я к оружейному хранилищу. И тут — взрыв.

Он помолчал, глядя куда-то в снежную даль.

— Привет от конкурентов. Очнулся я в этом самом лесу, на руках у красивой селянки. Она была знахаркой и дочкой местного старосты этой деревеньки. Марица её звать. Вылечила меня — раны затянулись под её заклинаниями и мазями. Потом я её от оборотня спас. Тварь выла в ночи, но русская сила и военная выучка взяли верх.

Он усмехнулся, но усмешка вышла тёплой.

— Потом любовь случилась. Тихая, как лесной ручей, но крепкая. Поженились в маленькой часовне у реки. Нарожали детишек: Настеньку и Петрушу. А потом папенька супруги скоропостижно скончался — место старосты в деревне освободилось. Меня селяне и выбрали. Уважают за решимость. А я правлю твёрдой рукой, но справедливо. Жертвоприношения, например, запретил сразу. Как сказал — и без вариантов обсуждения.

Я вздрогнула при упоминании жертвоприношения. Дядя Миша заметил, но промолчал.

— И никто не спорил? — спросила я, осторожно переступая через упавшую ветку.

— А с кем спорить? — хмыкнул дядя Миша. — Фигура у меня внушительная, плечи широкие, кулаки тяжёлые.

— Лет пять назад здесь начались вторжения демонов, — продолжил он. — Чёрные трещины в реальности рвутся, как паутина, выпуская тьму. Логики нет никакой: демоны появляются хаотично, то у малой деревушки, то в чистом поле. Моя Земляничка, ну деревенька эта — одно из мест, где твари возникают чаще других. Поэтому маги из столицы здесь частые гости. Вчера, например, как говорят, Краага убили двое — один светлый, другой тёмный. Твои, выходит, спасители.

— Алан и Рав.

— Они самые. — дядя Миша кивнул. — Хорошие парни, между прочим. Я с ними парой слов перекинулся вчера, когда они тебя искали. Переживали, между прочим. Ты чего от них убежала?

— Ты уже спрашивал, — вздохнула я. — Платье, поцелуй, самоуправство. Долгая история.

— Ну и ладно, — он не стал давить. — Не хочешь — не рассказывай. Главное, что ты жива.

Мы вышли на опушку, и я увидела дом. Бревенчатый, крепкий, с резными наличниками на окнах. Крыша утопала в снегу, из печной трубы вился дымок. Двор был чисто убран, дрова аккуратно сложены поленницей. Всё говорило о хозяйском глазе и твёрдой руке.

На крыльце стояла женщина в тёплом платке, а рядом с ней — двое детей. Девочка лет восьми, с русыми косичками и любопытными глазами, и мальчик лет пяти, крепыш, в валенках и полушубке.

— Папка! — закричали они хором и бросились к нам.

Дядя Миша подхватил их обоих, расцеловал в щёки, поставил на землю.

— Знакомьтесь, — сказал он. — Это Аля. Она из России, как и я. Будет у нас сегодня в гостях. Вы там не шалите, поняли?

— Поняли, — девочка уставилась на меня с восторгом. — А ты демона когда-нибудь видела?

— Настенька! — прикрикнула женщина с крыльца. — Не приставай к человеку.

Она спустилась к нам, вытирая руки о фартук. Марица оказалась именно такой, как описывал дядя Миша: тёплая, с мягкими чертами лица и улыбкой, которая разгоняла любые тени. Ей было под сорок, но глаза оставались молодыми и живыми.

— Здравствуй, милая, — сказала она, беря меня за руку. — Проходи в дом. Замерзла небось. Обед уже на столе. Борщ с чесноком, хлеб свежий, наливочка ягодная. А там и поговорим.

— Спасибо, — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Идиллия, — сказал дядя Миша, подмигивая.

— Ага, — кивнула Марица. — Идиллия с перчиком.

Внутри дом оказался ещё уютнее, чем снаружи. Большая русская печь занимала половину избы, от неё шло густое, ласковое тепло. Пахло хлебом, травами и чем-то сладким — то ли мёдом, то ли сушёными яблоками.

Я скинула сапоги, прошла к столу. Стол был массивный, дубовый, покрытый домотканой скатертью с вышитыми рунами и цветами. На нём уже дымилась миска с борщом, стоял каравай хлеба, соленья, квашеная капуста. В глиняном кувшине — наливка.

— Садись, — Марица пододвинула мне лавку. — Ешь, а потом и поговорим.

Я села. Дети — Настенька и Петруша — уже управились со своей едой и теперь сидели в горнице у окна с книжками. Дядя Миша занял место во главе стола, налил себе мутноватой жидкости из другого кувшина — самогон, как поняла я.

— А ты что будешь? — спросила Марица.

— Наливку, — сказала я. — Если можно.

— Конечно.

Я отхлебнула. Ягодная, сладкая, с лёгкой кислинкой. По телу разлилось приятное тепло.

— Хорошо, — выдохнула я.

— Ешь, — повторила Марица. — Всё потом.

Я ела. Борщ был густым, красным, с ломтиками сала и зеленью. Хлеб — с хрустящей корочкой и мягким мякишем. Соленья — хрустящие, пахнущие укропом. Я не помнила, когда в последний раз ела так спокойно, не оглядываясь, не боясь, что сейчас кто-то войдёт и что-то потребует.

Дядя Миша молчал. Марица хлопотала у печи, поправляла горшки. Только когда я доела вторую миску и отодвинулась, тяжело вздохнув, они переглянулись.

— Ну, — сказал дядя Миша. — Рассказывай теперь всё по порядку. С самого начала.

Я рассказала. Про аварию, про пробуждение в пещере, про демона Краага, про алтарь, про ритуал, про спасение, про гостиницу, про сиреневое платье, про поцелуй, про побег. Про то, что у меня больше нет ни дома, ни документов, ни денег. Про то, что я хочу вернуться.

Марица слушала молча, кивая, иногда вздыхала. Дети в горнице шелестели страницами. На улице начинало темнеть, в избе зажгли свечи.

— Тяжёлая у тебя история, — сказала, наконец, Марица. — Но ты жива, и это главное. А живой человек всегда может начать сначала.

— А как? — спросила я. — У меня ничего нет. Даже имени, если не считать шуточного.

— Шуточного? — поднял бровь дядя Миша.

— Лейа. Я так для здешних назвалась. В честь принцессы из космической сказки.

— Принцесса, значит, — он усмехнулся. — Ну что ж, Лейа так Лейа. Имя красивое, нездешнее. Никто не заподозрит.

Он замолчал на несколько секунд, пристально глядя на меня поверх кружки. Я поймала его взгляд — серый, пронзительный, оценивающий. А потом он поставил кружку на стол и сказал:

— Слушай, Аля… вернее, Лейа. Я тут подумал. Ты пришла из нашего мира, но ничего об этом не знаешь. Парни твои — они тебя спасли, но, как я вижу, многого не рассказали. А ты ведь должна понимать, куда попала и с кем имеешь дело.

Я насторожилась.

— Ты о чём?

— О том, — он понизил голос, хотя мы были в доме одни, — что в этом королевстве не всё так просто, как кажется. Демоны, маги — это только верхушка. Если ты собираешься здесь выжить и найти дорогу домой, тебе нужно знать правду. Всю правду. Не приукрашенную.

— Почему ты мне это рассказываешь? — спросила я, чувствуя, как моё сердце начинает биться чаще.

— Потому что своих надо предупреждать, — просто ответил дядя Миша. — Я тоже чужак здесь. Двадцать лет прожил, а всё равно помню, как страшно было в первые дни. Если бы мне кто-то тогда объяснил, что к чему — может, я быстрее освоился, меньше ошибок наделал. А у тебя времени нет на ошибки, девочка. Тебя ищут, а ты — как слепой котёнок. Так что слушай и запоминай.

Он отодвинул пустую миску и положил руки на стол:

— Слушай сюда, Аля. Ты находишься в королевстве Аранум. Правит им племя аранумарцев — раса красивых созданий, похожих на эльфов из наших старых сказок. Маги, воины, поэты. Аранумарцы держат власть уже много веков.

— И вот что я тебе ещё скажу, — дядя Миша понизил голос, хотя в избе никого, кроме нас, не было. — Как я понял, из вчерашней беседы с твоими магами, Совет магов этого королевства уже каким-то образом прознал про тебя и ищет тебя тоже. Так что ты теперь не только от своих спасителей бежишь, и они, выходит, не просто так тебя разыскивали.

— Зачем?

— Пока неясно. Совет раскололся. Одни считают тебя опасной — твой голос перебивает любого демона. Другие хотят защитить, думают, что ты ключ к затворению демонских трещин. А третьи просто хотят посадить тебя в башню и изучать. А знаешь, откуда я про совет магов узнал? — он отодвинул кружку. — Я вчера случайно их разговор услышал, когда они на коней садились. Твои-то парни, Рав и Алан, между собой переговаривались, а я неподалеку в сарайке был.

— Спасибо, перспектива у меня огонь. А эти сектанты? — спросила я, грея руки о кружку с горячим травяным чаем. — Откуда они вообще взялись в вашей тихой деревне? Вы же говорили, что жертвоприношений не было.

Дядя Миша помрачнел, отодвинул пустую тарелку.

— Не было, — подтвердил он. — До тех пор, пока в округе не появились демоны. Крааг — не первый, кто пришёл через трещину. Сначала были мелкие твари — пакостили по ночам, пугали скотину. Селяне терпели, ставили защитные знаки. А потом, как я выяснил, кто-то из пришлых прохиндеев, торговец или бродячий маг, пустил слух: мол, демонов можно задобрить жертвой. Дескать, если отдать одного человека — остальные будут жить в покое.

— И поверили?

— А куда деваться? — дядя Миша развёл руками. — Люди тёмные, грамоты нет, магии боятся. Вот и ухватились за эту идею, как за соломинку.

Меня передёрнуло.

— А где они сейчас? Те, кто слух пустил?

— Сбежали, — дядя Миша сплюнул в сторону. — Как только маги приехали из столицы — Краага убили и начали расследование. Эти твари испарились, будто их и не было. Но я уверен: они не из местных. У нас каждый человек на виду, каждый — сосед. А эти появились ниоткуда и исчезли в никуда. Я не успел — больше трёх дней их не видели, а спрашивать теперь не с кого.

— Значит, они не из Землянички, — я осмелилась предположить. — Пришлые. Может, их кто-то намеренно прислал?

— Прислал? — дядя Миша нахмурился. — Зачем?

— Не знаю. Чтобы проверить, как отреагируют маги? Или чтобы… открыть порталы для демонов? Вдруг жертвоприношения — это часть какого-то большого плана?

Дядя Миша долго молчал, потом кивнул.

— Ты умная девчонка, Аля. Я тоже об этом думал. Но доказательств нет. А без доказательств у нас только догадки.

Мы замолчали. В печке потрескивали дрова, и в этом звуке мне слышался далёкий, зловещий шёпот — тех, кто всё ещё где-то рядом, кто ждёт своего часа.

— Не падай духом. — дядя Миша налил себе ещё самогона. — У меня кажется есть для тебя план.

Марица подсела ближе.

— Здесь есть небольшой приморский городок – Рябинка. А в Рябинке есть магическая школа, — сказал он. — Называется Litterarum Magnus — дословно «Великое Книгохранилище». Туда принимают всех, у кого есть хоть малая искра дара. Учат бытовой магии, травам, зельям, основам защиты. А ещё там — огромные библиотеки. Свитки, манускрипты, книги на сотнях языков.

— Я не умею колдовать, — возразила я.

— Умеешь, — твёрдо сказала Марица. — Волосы же сама себе перекрасила, это чувствуется. Это бытовая магия. Не осознанная, но это твой дар. Если его развить — сможешь и не такое.

— А лучших учеников, — добавил дядя Миша, — отправляют в столицу. В Primus Litterarum Magnus. Главный магический университет. Там такие библиотеки — башни из книг. Если где и есть ответ, как тебе вернуться домой — то там.

— Но у меня нет документов, — возразила я. — Нет местной родни. Никто никого ни в каком мире не возьмёт в школу без официальных бумаг.

— А вот тут, — дядя Миша усмехнулся, — я тебя прикрою.

Он рассказал про свою дальнюю племянницу. Эрику — Рику для домашних. Сирота из Дальнего графства, жила у дальних родственников в деревеньке у городка Загорье. Несколько месяцев назад туда, по слухам, нагрянули оборотни — целое нашествие, твари рвали всех подряд. Деревеньку снесли подчистую, никого в живых не осталось. А Рика как раз в это время собиралась в Litterarum Magnus — документы уже оформила, место забронировала, но не успела.

— Я её редко видел, — сказал дядя Миша. — Но родня есть родня. Когда пришла весть о гибели, Марица тогда очень плакала. И вот я подумал: почему бы нам сейчас не использовать её бумаги? В школе Рику никто в лицо не знал. А ты — девушка примерно того же возраста. Чем не Рика?

— Но я не похожа на неё, — возразила я.

— И не надо быть похожей. В лицо не видели. Главное — документ. Имя — Эрика луву Лесная. Внешность… ну, мало ли, стресс, магия — волосы перекрасились. От оборотней убегала, пережила ужас. Никто с допросом не пристанет.

— А возраст? Мне двадцать четыре, а Рике…

— Рике было двадцать, — спокойно ответил дядя Миша. — Но ты без макияжа выглядишь на девятнадцать. Не заметят. Место в школе оплачено, общежитие закреплено. Тебе останется только прийти, предъявить бумагу и пройти вступительное тестирование. А там — библиотеки и твой шанс найти дорогу домой.

— А если разоблачат? — я посмотрела на них.

— Не разоблачат, — твёрдо сказал дядя Миша. — Потому что ты и есть Рика. Сирота, выжившая после нашествия оборотней, с характером и с даром к бытовой магии. Ты в это сама поверь — и остальные поверят тоже.

Я выдохнула. Хорошо.

Я больше не Аля и не Лейа. Я — Рика. По крайней мере, до тех пор, пока не найду дорогу домой.

Вечер опускался на лес, свечи догорали, а я сидела за дубовым столом в избе русского старосты деревеньки иного мира и чувствовала, как страх понемногу отпускает. Рядом были свои.

Догорающие свечи отбрасывали пляшущие тени на бревенчатые стены. Я сидела за столом, чувствуя, как тепло от печки проникает в самые закоченевшие уголки души. Марица убрала посуду, дети уже ушли спать, и мы остались втроём — я, дядя Миша и его жена.

— Ну что, — сказала Марица, вытирая руки о фартук. — Раз решили, что ты теперь Рика, надо делать тебя Рикой снаружи. Волосы у тебя красивые, медовые, но слишком заметные. Парни твои видели тебя с таким цветом. Да и в школе могут спросить — почему ученица из Загорья, где большинство рыжие, а ты вдруг блондинка?

— Я и не блондинка, — возразила я. — Мой медовый — это русый с золотом.

— Для здешних — слишком светлый, — махнула рукой Марица. — А настоящая Рика была ярко-рыжей, как пламя. И кудрявой. Прямые волосы у нас редкость, только у аранумарцев. Так что придётся тебя… колдануть немного.

— Колдануть?

— Бытовая магия. Я ж знахарка. Травы, коренья, отвары. Есть у меня один рецепт — стойкая краска на основе корня марены и лепестков календулы. Волосы не портит, цвет даёт огненный, держится месяц. Потом обновишь, я тебе с собой её дам.

Она подошла к сундуку, достала глиняную плошку с густой пастой, пахнущей мёдом и лесом, и поставила на стол.

— Раздевайся до пояса, — скомандовала она. — Запачкаешь одежду.

Я сняла свою спортивную кофту, оставшись в футболке — кусочке моего мира, который всё ещё был при мне. Марица окинула меня взглядом без осуждения, покачала головой.

— Худая ты, милая. Кормить надо.

— Знаю, — буркнула я.

— Посиди немного смирно.

Она нанесла пасту на мои волосы, втирая её от корней до самых кончиков. Пальцы у неё были тёплые, движения — уверенные, привычные. Я закрыла глаза и позволила себе ничего не решать хотя бы на эти полчаса. А дядя Миша тем временем вышел во двор — проверять лошадей.

— Теперь ждём, — сказала Марица, укутывая мою голову в полотенце. — Полчаса. Можешь пока подремать.

— Я не усну, — ответила я, но глаза слипались сами собой. Тепло, тишина, запах трав… Впервые за несколько дней моё тело не требовало быть настороже.

Через полчаса Марица сняла полотенце, подвела меня к медному умывальнику с тёплой водой и начала смывать пасту. Я смотрела в воду — коричнево-рыжие разводы уходили в слив, а на смену им приходил новый цвет.

— Готово, — сказала она, вытирая мои волосы льняным полотенцем. — Глянь.

Она поднесла к моему лицу полированное медное зеркальце. Я ахнула.

Из зеркала на меня глядела незнакомка. Огненно-рыжие кудри, крупные, как языки пламени, торчали во все стороны. Волосы стали гуще, объёмнее, и отливали медью. Я провела рукой — они были мягкими, шелковистыми, совсем не похожими на жёсткую паклю, которую я ожидала.

— Теперь заплетём в косы, — сказала Марица. — Две. С ленточками. Так у нас деревенские девушки носят.

Она ловко разделила волосы на две части, заплела тугие косы, вплела вязаные ленточки песчаного цвета. Я снова посмотрела в зеркало. Теперь из него на меня смотрела простая деревенская девушка — ничего примечательного, ничего угрожающего.

— Осталось одеть, — Марица подошла к сундуку и достала стопку одежды. — Это для Рики приготовили. Она как раз твоего роста и примерно такой же комплекции. Всё практичное, деревенское, без излишеств.

Она разложила вещи на лавке: юбка до пола, широкая, из грубой шерсти песчаного цвета; белая блузка с длинными рукавами-фонариками, вышитая мелкими васильками по вороту; тёплая безрукавка на овчине; короткий полушубок из овчины, крытый коричневой тканью; вязаный платок; шапка-ушанка серого меха; красные черевички на кожаной невысокой подошве.