Дневник между мирами. "Книга 1: Аранум. Госпожа-чудачка."

Дневник между мирами. "Книга 1: Аранум. Госпожа-чудачка."

ПРОЛОГ "Дневник, который перевернул всё"

ПРОЛОГ.

«Дневник, который перевернул всё!»

Меня зовут Лаари. Мне сто семнадцать лет — по меркам аранумарцев это возраст, когда ты уже не ребёнок, но ещё и не взрослый. Достаточно, чтобы успеть натворить глупостей, и недостаточно, чтобы научиться их не совершать. Я — пра-пра-пра-правнучка (а сколько там этих «пра» — я сбилась со счёта где-то после десятого колена) той самой Эрики Тулкониэль, которую в школьных хрониках величают «Спасительницей Аранума», а в церковных балладах — «Святой королевой».

Прошло почти шесть тысяч лет с тех пор, как она правила. Шесть тысяч лет, за которые Аранум успел несколько раз распасться и снова собраться, магия угасала и возрождалась, а легенды о Королеве-воительнице обросли такими слоями лжи, что правду уже никто не помнит. Даже я, её потомок, знаю о ней лишь то, что написано в официальных хрониках: кроткая набожная женщина, с короной на голове и практически игрушечным мечом в руке.

Скукотища.

Мне сто семнадцать лет, я не умею носить корсеты, не выношу, когда меня называют «Ваше высочество», а в прошлом месяце на спор оживила статую дракона в столичной магической академии. Статуя, надо сказать, тоже отличилась и устроила небольшой пожар. Профессора из-за этого «случая» до сих пор заикаются. А родные не устают твердить, что я — вылитая Эрика: та же упрямая, авантюрная душа, что не терпит оков. Но в последние годы я стала замечать, как они смотрят на меня: с надеждой и с болью. Слишком много веков главный трон формально пустовал. Слишком много веков Аранум ждал кого-то, кто поведёт за собой.

Мой отец — король Фириат, «Тёмный огонь», как его прозвали при дворе, — правит уже пятьсот лет. Он устал. И я знаю, о чём он думает, когда смотрит на меня.

Вчера, после очередного моего «невинного» розыгрыша с огнедышащим драконом, он мрачно помянул всех сущностей нижних миров и объявил, что «с него хватит».

Я думала, меня снова временно отправят в монастырь или, на худой конец, посадят под домашний арест. Но отец повёл меня в свою тайную личную библиотеку — укромное святилище в сердце дворца, куда мне раньше входа не было. Высокие своды, усыпанные паутиной тысячелетий, полки из чёрного дуба, где тома шептали заклинаниями. Воздух, тяжёлый от аромата пергамента, ладана и пыли веков.

Он подошёл к стене, скрытой гобеленом с изображением древнего сражения — того самого, где Эрика будто бы сокрушила армии сарцев, — коснулся рун, и панель отъехала. В небольшом хрустальном ящике, переливающемся внутренним светом, хранились несколько древних рукописных тетрадей.

— Дневники Легендарной Королевы, — сказал отец. — Эрики Тулкониэль. Их не видел никто, кроме правителей.

Я уставилась на них с сомнением. История — это скука, пыльные свитки и бесконечные даты. Но отец кивнул на портрет, висевший над столом: слишком реальное и живое изображение рыжеволосой девушки с зелёными глазами, горящими дерзким огнём, и лукавой полуухмылкой на лице. Отец сказал, что портрет был написан самим Архимагом Равэоном, который, как гласит легенда, «ушёл за Грань следом за Королевой».

— Говорят, ты очень похожа на неё, — продолжал отец. — Она тоже не хотела быть ни королевой, ни принцессой. Мало того, она этому яростно сопротивлялась.

Я перевела взгляд с портрета на дневники. И в груди шевельнулось любопытство.

В этот миг я заметила, что в углу библиотеки, прислонившись к косяку, стоял мой брат — Арээла, «Золотой ястреб», как его прозвали за острый ум стратега и дипломата. Ему двести сорок лет, и он уже давно ведёт переговоры по делам королевства от имени отца. Он стоял, скрестив руки на груди, и с лёгкой усмешкой наблюдал за разворачивающейся сценой.

— Могла бы просто сказать «нет» твоему кавалеру на том балу, — заметил он, поправляя манжеты. — Но, нет, тебе же нужно было устроить это представление с драконом. В твои сто семнадцать лет пора бы уже знать меру.

— Заткнись, Арэ, — буркнула я.

Он — старший. И именно он должен унаследовать трон. У него это отлично получится. У него вообще всё отлично получается — балансировать на острие ножа между древними традициями и новыми веяниями. А я… я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

Но отец, как назло, упёрся.

— А если не поможет, — лениво протянул Арээла, — отправим её в монастырь? Или замуж за какого-нибудь древнего герцога, которому тысяча лет?

Я показала ему кулак, а отец лишь вздохнул.

— Читай, Лаари, читай! — произнёс он, и его голос, обычно твёрдый, как королевский эдикт, задрожал от волнения. — Может, это принесёт тебе хоть какое-то просветление.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой. А я взяла первую тетрадь, забралась с ногами в массивное кресло напротив стола и открыла её.

Странная тетрадь. Переплёт из неизвестного материала, гладкого, как шёлк паутины, и страницы из белоснежной бумаги, что не желтела со временем и казалась почти живой. Магия, которой уже никто не владеет. На обложке, выцветшими, но чёткими буквами, начиналось: «И чтобы помнить о каждом из вас, мои верные и мои вечные, я буду вести этот Дневник…»

Внутри, между страницами первой тетради, лежали три листа бумаги — зачарованные, пульсирующие лёгким магическим теплом. Я взяла их в руки и они зашелестели, как осенние листья, хотя в библиотеке не было ветра.

Первый лист был подписан: «Равэон, регент Королевства, Советник Лотиона Руадхри… об Эрике Леие Тулкониэль».

Я пробежала глазами листок: «Главная особенность этой женщины заключалась в поразительном контрасте между её внешним обликом и внутренней сутью. Со стороны она казалась неуверенной, даже робкой — скромной, застенчивой, не склонной к решительным действиям. Но за этой маской скрывалась железная воля, выкованная в огне испытаний. На деле мы получили королеву, которая умела быть жёсткой, когда того требовала необходимость, и оставаться человечной, когда наступало затишье. Она была сильным политиком, тонким стратегом, но, при этом, не утратила ни искренности, ни способности посмеяться над собой. Её отличали редкое мужество, верность тем, кто шёл с ней рядом, и честность, порой граничившая с безрассудством. Красота её не бросалась в глаза с первого взгляда, но общение с ней, отмеченное редким обаянием и глубокой внутренней теплотой, навсегда врезалось в душу. И я любил её так, как не любил никого до и никого после.

И теперь каждый день, после того сражения, когда она сгорела в пламени Кукольника, закрывая нас собой, уничтожив его, я просыпаюсь и заново переживаю потерю. Говорят, она ушла за Грань. Ложь. Я видел, как пламя пожирало её. Я слышал её последний крик. Я не успел тогда. Портал сработал слишком поздно. Мы потеряли доли секунды. Она — единственная рана, которая не заживает, и единственный свет, который не меркнет для меня. Я люблю её даже сквозь смерть, сквозь пепел, сквозь невозможность её вернуть. И эта любовь — моя вечная казнь и моё единственное спасение. Если ты читаешь это — знай: она погибла как герой, а я… я остался жить с этим. Равэон ».

Я присвистнула. Равэон — тот самый Архимаг, чей портрет висит в Зале Славы рядом с троном уже шесть тысяч лет. В учебнике его называли «верным советником», а о смерти Эрики писали сухо: «Королева ушла за Грань, передав правление наследнику». Ни слова о пожаре. Ни слова о Кукольнике. Ни слова о том, что она сгорела заживо.

А здесь, на этом клочке бумаги, он писал… с такой болью, словно потерял не просто королеву, а собственное сердце, вырванное из груди. И эти слова — «я видел, как пламя пожирало её», — заставили меня замереть. Он был там. Он видел. И жил с этим. Ошеломляло не только «я любил её», но и то, что он не врал себе: она не ушла, она погибла, а он остался.

— Дай посмотреть, — Арээла бесшумно подошёл и выхватил листок из моих рук. Прочёл, и его брови поползли вверх. — Это он о нашей пра-пра… о Эрике? Той самой, которую изображают святой?

— Отдай, — я вырвала бумагу обратно.

Второй лист был от другого человека: «Лотион ноэ Руадхри, барон, супруг Эрики, регент Королевства, правитель Королевства».

«Я помню её не только в короне и доспехах, но и в то утро, когда она, нечесаная и сонная, ругала меня за то, что я стащил у нее ночью одеяло. Глубина и тонкость её переживаний скрывались за грубыми манерами и шокирующим поведением. На деле за этой маской таился трезвый расчёт и здравое мышление, острый взгляд и глубокое понимание происходящего. Моя хрупкая, смешная, невыносимо родная баронесса была красива неуловимой красотой — не той, что бросается в глаза, а той, что проникает в сердце и остаётся там навсегда. Уже тогда в её лёгкой, почти летящей походке чувствовалась поступь будущей правительницы. И я, глупец, понял это не сразу, а когда понял — полюбил её навсегда. Любил, когда она смеялась надо мной, любил, когда она плакала по погибшим друзьям, любил, когда она сидела на троне, уставшая, но несгибаемая.

Она подарила мне сына и подарила мне смысл жить. И даже тогда, перед лицом настоящей опасности, она, единственная из нас, сохранила полное самообладание и спокойное мужество.

Мы с Равэоном вместе рванули к ней, когда поняли, что Кукольник вновь появился в нашем мире. Мы открыли портал одновременно, вышли в одно мгновение — и опоздали на доли секунды. Я протянул к ней руку. Равэон уже готовил заклинание. Но она уже горела. Её крик, её глаза, в которых не было страха — только боль и прощание, — они до сих пор со мной. Она успела только прошептать: «Люблю. Живите». И пламя сомкнулось. Она победила, а мы… мы опоздали.

Я не спас её. Мы не спасли её. Самые сильные маги Аранума стояли и смотрели, как горит наша Рика… наша Эрика. А потом мы просто смотрели друг на друга — я и Равэон, — и оба знали: мы не простим себе этого никогда. Столько лет прошло, а я всё ещё жду, что она выйдет из своих покоев для аудиенции, улыбнется нам и скажет «Дурак рыжий!».

Со временем я полюбил другую — Эрику Лесную, её верную подругу, которая стала моей женой. Но это иная любовь — тихая, спокойная, как утренний свет, что ложится на траву. Она не сжигает, а согревает. С ней я нашёл покой. Но то, что я чувствовал к Эрике-Королеве… то было пламя, которое не угасло до сих пор. И я никогда не забуду её, ту, что подарила мне сына, ту, что отдала жизнь за всех нас. Такова была мать моего сына, моя первая любовь, мой самый близкий друг — моя королева Эрика ».

Первый супруг. Лотион. Тот самый, который, по легенде, погиб на Кровавом балу — событии, о котором историки до сих пор спорят, потом внезапно воскрес. В учебнике об их отношениях написано мало. А здесь — исповедь. Слова о любви, о том, как он помнит её смешной и нежной, как она дразнилась по утрам. И — ещё страшнее — свидетельство: они с Равэоном вместе вышли из портала и вместе опоздали на доли секунды. Не один, не поодиночке — вдвоём, самые близкие ей люди, и всё равно не успели. Эта фраза — «опоздали на доли секунды» — заставила меня содрогнуться. Оба были там. Оба видели, как она горит. Оба не смогли её спасти. И оба прожили с этим всю свою жизнь.

Письмо Равэона было болью вечного одиночества. Письмо Лотиона — болью общей утраты, той, что не смыть даже временем. Оно выбивало почву из-под ног не меньше. И почему-то дневник стало ещё тяжелее читать. Потому что они были вдвоём, они любили её, они защищали её — и всё равно опоздали.

— Он её любил, — тихо сказал Арээла. — Оба любили. Но по-настоящему. Через шесть тысяч лет это читается так же остро, как если бы они написали это вчера.

Я хотела согласиться — он был прав, и спорить здесь было не о чем. Но что-то внутри дёрнулось, может быть, защитная реакция на эту чужую, такую огромную боль, про которую мы только что прочли. А может быть, просто неловкость от того, что брат говорит о любви с такой уверенностью, будто сам в ней что-то понимает.

— А ты у нас специалист по любви? — огрызнулась я, но в голосе не было злости.

Третий лист был самым старым — пожелтевший по краям, с почти выцветшими чернилами, намертво прикрепленный к первой странице Дневника Эрики. Почерк был изящный, с аранумарскими завитушками, таким писали в старину, в ее времена.

«Моей Эрике.

Я не умею говорить красиво — ты знаешь. Но сейчас, когда ты спишь в соседней комнате, а я пишу эти строки при свете единственной свечи, я, наконец, решаюсь сказать то, о чём я молчу слишком долго.

Я полюбил тебя в тот самый миг, когда ты появилась в моей жизни. Ты была хрупкой, злой, перепачканной кровью, притворившейся безумной — и прекраснее любой из придворных красавиц.

На том проклятом Кровавом балу, я увидел женщину, которая, несмотря на пережитый кошмар, боль и кровь, смерть близких друзей и мужа, отказывалась падать духом. Ты стояла напротив Раво, юного, глупого, марионетки Кукольника, стиснув зубы, с горящими глазами — и в этом безмолвном вызове судьбе было столько жизни, столько несгибаемой воли, что я просто замер, поражённый до глубины души.

И с тех пор я не переставал любить тебя ни на один день. Я любил тебя, когда ты училась владеть кинжалом во имя мести. Я любил тебя, когда ты танцевала под дождём на крыше, чтобы стереть свою боль. Я любил тебя, когда ты плакала о тех, кого потеряла. Я любил тебя, когда ты меня ненавидела. Я любил тебя, когда ты сражалась вместе со мной. Я любил тебя, когда ты сидела на троне, усталая, но несгибаемая.

Моя любовь не требует ответа и не ищет света. Она — та самая тишина, что ложится у твоих ног тенью, готовая укрыть тебя от бури и чужих глаз. Она — немое обещание подставить плечо в тот миг, когда мир покажется тебе слишком тяжёлым, и ты почувствуешь, что падаешь от усталости. И она — это моё желание, которое живёт глубже всех слов: видеть тебя счастливой. Всегда. Даже если твоя улыбка будет обращена не ко мне. Даже если дорога, на которой ты найдёшь покой, приведёт тебя к другому.

И сегодня я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя и буду любить тебя вечно, сколько бы ни отмерил нам этот мир. Ты можешь никогда не прочитать это письмо. Можешь прочитать и посмеяться надо мной. Можешь положить в самый дальний ящик твоего письменного стола и забыть. Но одно останется неизменным: где бы ты ни была, часть меня всегда будет с тобой, моя любовь всегда будет с тобой.

Вэон».

У меня перехватило дыхание. Арээла, заглянувший через плечо, молчал — редкий случай, когда у него не нашлось ни одной колкости для меня.

— В официальных хрониках о нём почти ничего нет, — тихо сказала я, откладывая листок. — Просто «верный соратник Королевы», «главный советник». Ни слова о том, каким он был на самом деле. Ни слова о том, что он чувствовал.

Арээла хмыкнул, но без обычной колкости.

— Ты же знаешь, кто переписал все эти хроники? — спросил он, хотя, скорее, утверждал. — Церковь Великого Творца. После того как Эрика ушла… или сгорела, церковь постепенно захватила власть. Сначала — советники, потом — судьи, потом — сам трон стал её марионеткой. Медленно, столетие за столетием. Они назвали это «божественным порядком». И, чтобы укрепить свою власть, они переписали историю. Образ Эрики превратился в святую куклу, а её соратников или вычеркнули, или сделали безликими тенями. Всё, что не вписывалось в их догмы, объявлялось ересью и уничтожалось.

Я посмотрела на стопку старых тетрадей.

— И эти дневники сохранились только потому, что кто-то спрятал их в тайной библиотеке?

— Да. Церковь не знает о них. Или знает, но не может достать. Потому что даже у них есть пределы власти — пока что, — Арээла помрачнел. — Но с каждым годом они влияют на всё большее количество решений в королевстве. Налоги, законы, даже на то, кого венчать на трон. Отец — лишь формальный правитель. Реальная власть — у Верховного Понтифика и его Совета.

Я сжала пальцы на обложке дневника.

— Значит, они не просто лгут — они сознательно стёрли правду, чтобы мы не знали, кем была Эрика на самом деле.

— А может, чтобы мы не знали, кто такой Кукольник, — добавил Арээла. — И, чтобы мы не знали, что жертва Эрики была реальной, а не «уходом за Грань».

Мы оба замолчали. В тайной библиотеке отца, где пахло воском и старым пергаментом, вдруг стало очень тихо. Только портрет Эрики смотрел на нас сверху — живой, насмешливый, словно знал какой-то секрет, которого мы ещё не поняли.

— Ещё одна ложь, которую мы привыкли считать правдой, — наконец сказал Арээла.

А потом я нашла короткую заметку, написанную её рукой — размашисто, торопливо, словно на бегу, с чернильными кляксами, которые за шесть тысяч лет не выцвели:

«Мои имена: Аля, Лейа, Эрика. Мои привычки: вести дневник, потому что у меня бывают провалы в памяти на самом интересном месте. И я буду вести этот Дневник: чтобы не потерять нить, чтобы помнить обо всём и обо всех, чтобы выжить в вихре, что зовётся судьбой».

Провалы в памяти? О чём она? И что за странные имена — Аля, Лейа? Ни одно из них не встречается в хрониках.

Арээла, который всё это время стоял за моим плечом, присвистнул.

— Знаешь, сестра, — сказал он, — возможно, отец не так уж глуп. Может, тебе действительно стоит это прочитать. Шесть тысяч лет никто не знал правды. А ты можешь узнать. Да и я с тобой тоже.

— Ты на чьей стороне? — спросила я.

— На твоей, — он пожал плечами. — Всегда. Даже когда ты ведёшь себя как идиотка. А сейчас — особенно. Потому что, если эти дневники раскроют, кем была наша прародительница на самом деле… это может изменить всё.

Я закатила глаза, но внутри что-то шевельнулось.

Эрика была не святой. Она была живой. Упрямой, влюблённой, ошибающейся — и при этом несгибаемой. Как я. Как, возможно, и Арээла, который прятал доброту за маской циника.

— Ладно, — я перелистнула страницу. — Посмотрим, как ты выкручивалась, прабабушка.

И я начала читать.

Глава 1 "Доконай меня окончательно и выиграй мобильник!"

ГЛАВА 1. «Доконай меня окончательно и выиграй мобильник!»

Слово не воробей!

Вылетит неосторожное —

вернётся трёхэтажное!

(народная мудрость)

Господи... Дорогой боженька... ну как же голова-то болела! Не болела — она ревела, пульсировала, словно внутри черепа устроили оркестр из кузнецов с молотами, и каждый кузнец бил в свой момент, без такта и ритма. Откуда были эти вопли? Драную кошку асфальтовым катком раскатывали? А рядом ещё и бритвой по стеклу водили — раз за разом, с наслаждением садиста. Точно происходил какой-то конкурс: «Доконай меня окончательно и выиграй мобильник!» Мля...

Я очнулась — вернее, я попыталась вынырнуть из забытья, как утопающий, который уже наглотался воды и вдруг понял, что дышать больше нечем, — и снова рухнула в спасительную тьму. Она была мягкая, тёплая, словно пуховое одеяло, в которое заворачивают после долгой болезни. Я провалилась в неё с облегчением, потому что в той, другой реальности — где были звуки, боль и этот проклятый визг — ничего хорошего меня явно не ждало.

Второе пробуждение прошло легче. Не так резко, без ощущения, что череп вот-вот треснет по швам. Но визг не унимался. Он накатывал волнами — то приближаясь, то затихая, словно кто-то играл на нервах, как на струнах расстроенной гитары. «Круговорот похмелья в природе»: пьянка — головняк — сушняк — это я знала по рассказам подруг, сама никогда не доходила до кондиции «лежачий овощ». Тело ныло. Ныло везде: в мышцах, в суставах, даже в тех местах, о существовании которых я раньше не подозревала. Горло пересохло так, что язык казался наждачной бумагой. И эта жажда мучала меня — невыносимая, животная, заставляющая облизывать пересохшие губы в надежде набрать хоть каплю влаги.

А визг-то откуда? Я лежала с закрытыми глазами, перебирая в памяти все известные мне звуки, способные вызвать такую реакцию. Бензопила? Нет, слишком высоко. Крики чаек? Какие чайки зимой? И потом, этот звук был механическим и живым одновременно. Когда-то, ещё в прошлой, нормальной жизни, я случайно стала свидетелем, как на парковке у гипермаркета две женщины не поделили место. Их визг был такой, что у меня заложило уши на час. После этого я поклялась: меня ничем не проймёт. Оказалось, проймёт.

Я лежала в полутьме, пытаясь собрать мысли. Но они ускользали, как песок сквозь пальцы — только соберёшь в горсть, а они уже просочились, оставив лишь ощущение пустоты и тревоги.

И, тем не менее, пора было определить свою ориентацию — в пространстве, разумеется, без всяких подтекстов. Где же это я оказалась и откуда такая дикая боль в голове? Я, конечно, любила выпить — особенно в Новый год, когда мир по традиции искрится шампанским и фейерверками. Но, во-первых, этот праздник я всегда встречала только в семейном кругу: за праздничным столом, с ароматом мандаринов и старыми комедиями, под которые мы дружно смеялись до слёз. А во-вторых, дома я никогда не теряла контроль над собой. В кругу родных я была тише воды, ниже травы, и даже бокал с шампанским держала с таким видом, будто это была святая вода. Это раз.

А два. В глазах больше не двоилось, боль постепенно утихала, превращаясь в терпимую пульсацию — как после удара, но без тошноты. Значит, пора было реконструировать предшествующие события: шаг за шагом, как в полицейском отчете, без лишних фантазий.

Я медленно, словно боясь потревожить воспоминания, принялась перебирать в голове последние часы перед «провалом памяти». Я ехала в автобусе. Я ехала к закадычной подруге с подарками. Новый год на носу, а там соберутся все наши «присердечные и закадычные» — компания, где воспоминания теплее вина, а смех не смолкает до утра. Я везла всем подарки — шоколадки в виде ёлочек, ароматические свечи с запахом корицы, плед с оленями (подруга фанатеет от этих рогатых). И я ехала по автомобильной развязке в общественном автобусе — стареньком, скрипящем на поворотах, с запахом мокрых сидений из кожезама и выхлопа бензина. Место мое было у окна, а рядом сидела какая-то тётка с сумкой, которая то и дело задевала меня локтем.

Сначала была лишь вспышка — ослепительная, как удар молнии прямо перед глазами. А затем сознание провалилось в глухую темноту, и только пульсирующая боль осталась единственным доказательством того, что я ещё жива. А когда темнота начала понемногу рассеиваться, боль вернулась, но уже иной — глубокой, ноющей, словно кто-то терпеливо и безжалостно перемешивал осколки моих мыслей.

Значит, дело не в похмелье. Авария — вот что со мной случилось. И, судя по всему, сильное сотрясение. А за ним, как я знала из книг и фильмов, часто приходят галлюцинации. Бред больного воображения. Скоро я очнусь в больничной палате, под капельницей, а надо мной будет склоняться улыбающийся врач и приговаривать: «Ну что, голубушка, легко отделались!».

Я открыла глаза и огляделась повнимательнее. Свет падал на меня откуда-то сбоку — не искусственный, не электрический, а живой, мерцающий, словно от костра. Он метался вокруг, выхватывая из мрака рваные очертания обломков и отбрасывая на них причудливые, живые блики. Наверное, спасатели уже работали. У них всегда были прожекторы. И меня скоро должны были спасти.

Я собрала остатки моих сил — их было примерно, как у дохлой мухи в янтаре, — и поползла на свет. На локтях и коленях, сквозь грязь и мелкие обломки, что царапали кожу, как когти разозлённого кота. Под ладонями хлюпала какая-то жижа — то ли растаявший снег, то ли технические жидкости из разбитых машин. Воняло горелым пластиком и чем-то сладковато-приторным, от чего к горлу подступала тошнота.

Я ползла медленно, но упорно, словно черепаха, которой пообещали вечность. В голове пульсировала одна мысль: только бы не отключиться снова, только бы добраться. Вокруг было темно, но чем ближе я подбиралась к источнику света, тем ярче он становился. А потом щель расширилась, и я, собрав последние силы, протиснулась сквозь неё — и вывалилась наружу, в прямо навстречу ветру и небу.