Дневник между мирами. "Книга 1: Аранум. Госпожа-чудачка."

— В качестве шутки, — пожала я плечами. И тут же одёрнула себя: не хватало ещё перед ним распинаться. — Лейа — как маскировка. Карнавальный костюм. А для своих — Аля. Улавливаешь разницу, господин маг?

— Улавливаю, — он произнёс моё новое имя медленно, пробуя на вкус. — Ле́й-а. Звезда. Принцесса-чудачка.

— Не принцесса, — поправила я, хотя внутри что-то приятно ёкнуло от того, как это прозвучало в его устах. — Просто Лейа. Без титулов, звёзд и повстанческой армии.

— Хорошо, — согласился он. — Для всего мира ты Лейа — девушка с неясным прошлым и взрывным характером. А для нас с Аланом — Аля. Двойное имя для двойной жизни.

Я хотела огрызнуться, что никакой двойной жизни не планирую, но промолчала. Потому что, чёрт возьми, он был прав. Я уже жила двойной жизнью. Днём — злая, колючая, настороженная Аля, которая никому не даёт спуску. Ночью — человек, который во сне ищет тепло и прижимается к первому встречному, потому что так спокойнее.

— А что, Алан может проснуться в любой момент, — шепнула я, услышав, как дыхание с правой стороны изменило ритм.

— Алан спит как убитый после боя, — Рав убрал руку с моей талии, но не торопился отодвигаться. — Можешь не дёргаться. Он ничего не узнает.

— А если узнает?

— Скажем, что это ты меня обнимала. Тут и скажем.

— Я тебя сейчас обниму за шею, очень крепко, — прошипела я, но улыбка всё равно предательски выползла на губы.

Я всё-таки выскользнула из его рук — резким, кошачьим движением — и откатилась на свою часть кровати, натянув одеяло до подбородка. Сердце колотилось где-то в горле, но уже не от паники, а от странной, непонятной бодрости.

— Всё, хватит нежностей, — проворчала я, пряча лицо в подушку. — Ты своё «госпожа-чудачка» сказал, имя я придумала. Дальше по плану: завтрак, одежда и чтобы никаких поцелуев.

— А кто говорил про поцелуи? — невинно спросил Рав, поднимаясь с постели и поправляя рубашку.

— Я на будущее.

Он усмехнулся, подошёл к камину и мановением руки зажёг угасшие угли — золотистая искра сорвалась с пальцев, упала в труху, и огонь весело затрещал, прогоняя утреннюю сырость. В комнате сразу стало светлее и уютнее.

Я же вытащила из-под подушки дневник — потрёпанную тетрадь в твёрдом переплёте, попавшую сюда из моего мира, — и ручку. Я засунула его туда ещё вчера, когда ложилась спать последней. Не хотелось, чтобы парни увидели мои записи, если вдруг решат обыскать комнату. Под подушкой же было самое безопасное место: туда никто не полезет без спроса, даже Рав с его «заботой». И при свете разгорающегося камина я написала несколько строк, стараясь, чтобы буквы не прыгали:

«Утро, кажется, второго дня в Арануме. Проснулась в центре кровати между Равом и Аланом. Моя нога была на нём. Моя рука — на нём. Моя щека — у него на груди. А вторая нога — на Алане. Рав назвал меня "госпожа-чудачка". Сказал, что я во сне ищу тепло и очень шумно сплю. Это почти нежно. Почти.

Решила: для чужих и здешних я буду Лейа. Это шутка, конечно. Принцесса Лея из "Звёздных войн" — та самая, что душила врагов цепями и командовала повстанцами. В детстве я хотела быть как она. Теперь вот, в другом мире, могу хотя бы имя одолжить. Звучит красиво. Звезда. Пусть будет.

А для парней я буду Аля. Короткое, домашнее, от детства, когда мама звала к обеду. Если Рав с Аланом начнут называть меня Лейа — не страшно. Имена — это тоже маски, а маски иногда становятся лицом.

Рав сегодня был почти милым. Это подозрительно. Возможно, он просто усыпляет мою бдительность. Буду настороже.

P.S. Алан храпит, когда лежит на животе. Теперь я знаю. И это знание делает меня сильнее».

Я осторожно закрыла дневник и сунула обратно под подушку, пока никто не видел. Алан всё ещё спал, отвернувшись и ровно дыша. Рав возился у камина, подкидывая мелкие поленья.

— Лейа, — позвал он, не оборачиваясь.

— Аля, — машинально поправила я.

— Лейа, — повторил он с лёгким нажимом, и я поняла: это проверка. Для здешних — Лейа. — Вставай. Нам нужно решить вопрос с твоей одеждой. Пока ты вчера отдыхала, мы с Аланом кое-что для тебя купили в лавке.

Я насторожилась. Что-то мне подсказывало: к этому «кое-чему» я буду не готова.

— Что именно вы купили?

— Увидишь, — Рав обернулся и улыбнулся той самой улыбкой, которая в любом мире означала: «Ты будешь в восторге, хотя, вероятно, нет».

Я вздохнула и села на кровати, поправляя сползшую футболку.

— Ладно. Показывай.

Алан, услышав голоса, заворочался, сел на своей стороне, протёр глаза и мрачно посмотрел на меня.

— Доброе утро, — сказал он своим ровным, ничего не выражающим тоном.

— Доброе, — буркнула я, чувствуя, как уши всё ещё горят от утренней близости с Равом.

Я выбралась из-под одеяла, слезла с кровати, натянула свою любимую спортивную кофту поверх футболки (единственный островок нормальности в этом безумном мире), сунула ноги в мои сапоги и направилась к креслу у камина, на котором уже красовалась аккуратно сложенная стопка вещей.

— Вот, — Рав кивнул на них. — Выбрали в лавке. Продавщица сказала, что это лучший вариант для девушки твоего... статуса.

Я подошла, подняла верхнюю вещь — и сердце моё рухнуло куда-то в пятки.

Это было платье. Тёплое, шерстяное, явно дорогое, очень женственное и... нежно-сиреневого цвета. С вышивкой. С цветочками по подолу и рукавам. С кружевным воротничком. К нему прилагался плащ того же оттенка, перчатки и даже сапожки на небольшом каблучке с бантиками.

Я подняла глаза на парней. Рав смотрел с надеждой. Алан — с уверенностью, что всё сделано правильно.

Я медленно, очень медленно выдохнула.

— Вы... вы это серьёзно?

— А что не так? — искренне удивился Алан. — Сиреневый идёт всем девушкам. И на меху тепло. Ехать нам долго, а там холодно.

Я закрыла глаза, мысленно считая до десяти. В голове крутились картины: как я, прыщавая и вечно недовольная собой в двенадцать лет, ненавидела пастельные тона всей душой. Как в пятнадцать поклялась никогда не носить розовое и сиреневое. Как в двадцать один сожгла подаренный бабушкой сиреневый свитер (ладно, не сожгла, отдала в секонд-хенд, но в душе сожгла). И вот теперь эти двое...

— Это... это полный капец, — сказала я вслух. — Я в этом буду похожа на привидение, которое нарядилось на выпускной. Или на куклу из магазина дешёвых безделушек.

— Ты драматизируешь, — бесстрастно заметил Алан.

— Я не драматизирую! — я швырнула платье обратно в кресло. — Я из другого мира! Я ношу чёрное! Кожу! Штаны! А вы предлагаете мне рассекать по вашему средневековью в вот ЭТОМ?!

— Другой одежды здесь нет, — жёстко сказал Алан. — Либо это, либо ходи в своей футболке и мёрзни, пока мы не доберёмся до нормального портного.

— А до портного сколько?

— Долго.

— Долго в этом? — я ткнула пальцем в сиреневое. — Да я...

— Аля, — мягко вмешался Рав. — Мы купили лучшее, что было. Хотели как лучше.

— Лучшее для кого? Для принцессы из идиотской сказки?

— Аля? — Алан поднял бровь, услышав моё имя.

— Она сказала, что для здешних будет Лейа, — тихо произнёс Рав. — А для нас — Аля.

— Странно, — Алан покачал головой. — Зачем два имени?

— Это шутка, — Рав усмехнулся, но без насмешки. — Из её мира. Там есть старая сказка. Принцессу звали Лея. Она была командиром повстанцев, душила злодеев цепями и не боялась говорить правду в лицо. Аля в детстве мечтала быть такой.

— И взяла её имя?

— Как маскировку, — Рав пожал плечами. — И как напоминание себе — не сдаваться. Она сказала: «Лейа — маска, Аля — я». Для чужих — одно, для своих — другое.

— Для своих? — переспросил Алан. — Мы уже «свои»?

— Не знаю, — честно ответил Рав. — Но она назвала нам свои имена. Это уже что-то.

— И что за имя — Аля?

— Короткое или просто домашнее. Она не объясняла. Но когда я называю её Алей, она не злится.

Алан покачал головой.

— Странная девушка.

— Странная, — согласился Рав. — Но запоминается.

А я в это время стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на ненавистный сиреневый цвет, который уже начинал казаться мне личным оскорблением. Парни переглянулись. Алан вздохнул и вышел в коридор — кажется, проверять лошадей. Рав остался, молча глядя на меня.

— Ладно, — сказала я, наконец, очень спокойным, ровным голосом — таким спокойным, что Рав инстинктивно сделал шаг назад. — Оставьте меня. Я подумаю.

— Ты не думай долго, — сказал он на пороге. — Мы пойдём за завтраком. Оладьи с мёдом и горячее молоко.

Дверь за ним закрылась.

Я осталась одна. Посмотрела на платье. Посмотрела на камин, где весело потрескивали дрова. Посмотрела снова на платье.

— Ну, парни, — сказала я громко, обращаясь к пустой комнате. — Вы сами напросились.

Я взяла платье за подол и поднесла его к огню.

Ткань занялась мгновенно.

Сиреневый шерстяной подол вспыхнул ярко, с весёлым треском, словно само платье радовалось, что его сжигают. Языки пламени лизнули кружевной воротник, цветочки на рукавах скрутились в чёрные пепельные лепестки, и воздух наполнился запахом палёной шерсти — едким, сладковатым, невыносимо победным.

Я стояла перед камином, сложив руки на груди, и смотрела, как сиреневая мерзость превращается в горстку пепла. В голове было удивительно пусто и спокойно. Никаких угрызений совести. Никакого «а что они скажут?». Только глубокая, первобытная радость уничтожения того, что тебя оскорбляет.

— Вот так, — сказала я пламени. — Поделом.

Огонь всё ещё пожирал остатки ткани, когда я отошла к окну. На улице морозно блестел снег, лошади у коновязи фыркали, пар шёл из их ноздрей. Какой-то местный мужик в тулупе тащил дрова. Всё так обычно, так нормально — и так бесконечно далеко от моей прежней жизни.

— Что бы сейчас сказала мама? — подумала я. Мама бы вздохнула, покачала головой и сказала: «Аля, ты могла бы просто отказаться. Зачем же жечь?» Но мама не знала, каково это — когда твоё тело переодевают без спроса, когда твою волю подменяют чужим решением, а потом удивляются, почему ты не благодарна.

А я давно устала быть удобной. Еще в той жизни…

Через пятнадцать минут в комнату вернулся Рав. С порога он учуял запах гари, нахмурился, обвёл взглядом комнату и, наконец, заметил сиреневые догорающие остатки в камине. Его лицо вытянулось.

— Ты сожгла платье, — сказал он не вопросом, а утверждением.

— Сожгла, — спокойно подтвердила я, застёгивая свою кофту поверх футболки. — Оно было уродливым, неудобным, практичным как вата в сапогах и — о чудо — совершенно не моим. Извини, но я не собираюсь изображать девицу из женского романа с цветочками на подоле.

— Оно стоило пятнадцать серебряных, — в голосе Рава прорезалась сталь. — Мы покупали его не для красоты, а чтобы тебя не узнали. Ты выделяешься и так. Говоришь с акцентом, ходишь в странной одежде. А в этом платье ты была бы просто одной из местных.

— Я выделяюсь в любом случае, — огрызнулась я. — Потому что я не отсюда. Потому что я не знаю ваших правил, ваших проклятых цветовых гамм и того, чем отличается праздничное платье от повседневного. И знаешь что? Это не моя проблема.

— Тогда, может, нам стоило оставить тебя тогда на алтаре? — раздался холодный голос Алана.

Он стоял в дверях, подперев плечом косяк. Рука на поясе, меч на боку. Взгляд — колючий, оценивающий. Я впервые видела его таким.

— Чтобы не тратить серебро на неблагодарную? — закончил он.

В комнате повисла тишина. Напряжение было таким плотным, что, казалось, можно резать ножом.

— Неблагодарная? — я шагнула к нему, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости, смешанной с обидой. — Я вам что, должна ноги целовать за то, что вы сделали то, что любой нормальный человек сделал бы на вашем месте? Вы спасли меня от демона — спасибо. Я помню. Я скажу спасибо. Сто раз скажу. Но это не значит, что вы теперь мои папаши и можете решать, что мне носить, когда мне спать и кто меня целует!

— Никто тебя не целует, — буркнул Алан.

— Пока нет, — парировала я. — Но я уже вижу, куда ветер дует. Сначала меня переодевают без спроса. Потом я просыпаюсь в обнимку с вашим другом. Потом вы покупаете мне платье, в котором я выгляжу как идиотка. Что дальше? Замуж выдадите за подходящего парня?

Алан дёрнул глазом. Рав глубоко вздохнул и провёл рукой по лицу.

— Лейа... Аля... послушай, — начал он, но я перебила.

— Что слушать? Что вы хотели как лучше? Лучшее — враг хорошего. Я сама решу, что мне носить. Вы не в моём мире, а я не в вашей армии. У нас равноправие или как?

Рав выдохнул и сел за стол, положив локти на столешницу.

— Хорошо, — сказал он устало. — Как ты предлагаешь решить вопрос с одеждой?

— Просто, — я взяла со стола лист бумаги и карандаш, который нашла в ящике комода. — Я рисую, что мне нужно. Ты отдаёшь портному. Он шьёт. Я плачу. Или вы даёте в долг, раз уж я сожгла платье, которое я не просила покупать.

— Договорились, — кивнул Рав.

Я села за стол и начала рисовать. Пальцы летали по бумаге, как будто тосковали по привычному движению — эскизы, наброски, выкройки. Руки помнили то, что голова уже почти забыла: как рисовать куртку с воротником-стойкой, как обозначить меховую окантовку, как сделать штаны в обтяжку, но не тесными. Сапоги на низком каблуке — ровно три сантиметра, чтобы не сломать ногу на первой же кочке.

Я чувствовала, как парни смотрят на меня через плечо. Алан — с недоверием. Рав — с любопытством.

— Ты серьёзно носишь такое? — спросил Рав, когда я закончила куртку и принялась за свитер.

— Серьёзно. И не пытайся меня переубедить. Чёрный цвет — классика. Не маркий, не кричащий, подходит ко всему. На этом всё.

— А юбки? — подал голос Алан.

— Юбки — по ситуации. Но не до пола и не с бантиками. И уж точно не, если я собираюсь ехать верхом или, не дай боги, убегать от демонов. В юбке я споткнусь на первой же кочке.

— Ты очень... практичная, — заметил Рав.

— Я умею выживать.

Я подняла голову и встретила его взгляд. Он смотрел на меня без насмешки. Серьёзно. Будто впервые видел во мне не «взбалмошную девицу», а кого-то, кто умеет постоять за себя.

— Сколько это будет стоить? — спросила я, возвращаясь к рисунку.

— Дороже, чем то платье, — вздохнул Алан. — Кожа, мех, ускоренная работа портного. Я думаю, около двадцати серебряных.

— У меня нет ваших денег, — призналась я. — Вообще.

Алан молча выложил на стол кожаный мешочек. Звякнуло серебро.

— Мы уже заплатили за платье. Ты его сожгла. Теперь платишь ты, — сказал он ледяным тоном. — Но у тебя нет денег. Поэтому мы даём тебе взаймы. Двадцать монет. Отработаешь или вернёшь, когда появится возможность.

— Я же сказала да, — кивнула я, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

— Тогда дорисовывай, — Алан взял эскиз, повертел его в руках и передал Раву. — Я найду портного. Думаю, он сделает всё к вечеру. Но мы не можем ждать долго. Завтра рано утром выезжаем.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку.

— Не спорь.

— Я и не спорю, — я взяла мешочек с серебром, взвесила на ладони. Тяжёлый. Двадцать монет — целое состояние для этого мира. — Я просто скажу спасибо. И отдам, когда смогу.

— Будем считать, что это аванс за услуги, — буркнул Алан и вышел.

Мы остались вдвоём с Равом. Я сидела над эскизами, он стоял у окна, глядя на заснеженную улицу.

— Ты злишься, — сказал он тихо.

— Нет, — я отложила карандаш. — Устала. И да, злюсь. Но не на вас. На обстоятельства.

Он повернулся, подошёл ко мне и положил руку на плечо. Я не отодвинулась.

— Я понимаю, — тихо сказал Рав. — Ты потеряла всё. Мир, дом, язык. Даже привычную одежду. Это тяжело.

— Ты даже не представляешь насколько, — я посмотрела на эскизы. — Вот, например, эти штаны должны быть чёрными, а этот свитер — тёмно-серым. А куртка — чёрная с белым мехом. А вы тут со своими сиреневыми цветами...

— Напиши на рисунках, — предложил он. — Портной поймёт.

— Я не умею писать на вашем языке, — призналась я. — Читать тоже.

— Почему ты сразу не сказала? — Рав взял мою руку с карандашом. — Это проблема.

— Я знаю, — я отдёрнула руку. — Но я не смогу выучить алфавит за один день.

— А с магией — сможешь, — он улыбнулся. — Не совсем выучить, но сильно ускорить процесс. Есть заклинание копирования навыков. Его используют при изучении языков. Хочешь попробовать?

— А это не больно?

— Нет. И не опасно. Просто на время твоя рука будет запоминать правильное написание слов, которые ты видишь или слышишь. И одновременно зрение начнёт узнавать буквы и складывать их в слова, даже если ты раньше никогда их не видела. Выученные буквы же в твоей памяти уже самостоятельно будут собираться в необходимые слова, и ты сможешь всё читать без проблем, будто знаешь язык с детства. А после заклинание рассеется, и часть навыка останется с тобой навсегда.

Я подумала секунду.

— Давай, — решилась я. — Если ты меня в лягушку не превратишь.

Рав рассмеялся, взял лист бумаги, написал на нём красивым ровным почерком весь их алфавит, а ниже — несколько простых слов и короткую фразу: «Привет, меня зовут Лейа». Потом положил лист передо мной, взял мою правую руку в свои ладони и что-то прошептал. Я почувствовала лёгкое покалывание в кончиках пальцев — тёплое, не неприятное.

— Теперь попробуй написать, — сказал он, отпуская мою руку.

Я взяла карандаш и — о чудо! — пальцы сами вывели букву за буквой, ровно, красиво, без ошибок. Я смотрела на написанное и не верила своим глазам.

— Это... невероятно, — прошептала я.

— Потренируешься пару дней — и сможешь писать без заклинания, — сказал Рав. — А пока попробуй подписать свои эскизы. Я прослежу, чтобы портной ничего не перепутал.

Я быстро, уже уверенно, написала на каждом рисунке цвета и ткани. Потом посмотрела на Рава.

— Спасибо, — сказала я тихо. — Это правда очень помогло.

— Будем считать, что мы в расчёте, — он взял эскизы. — Ты не сожгла больше ни одного платья, а я учу тебя писать.

— Честный обмен, — усмехнулась я.

— Честнее некуда.

Я смотрела на буквы, которые моя рука теперь узнавала, и чувствовала, как внутри поднимается странное, тёплое чувство — благодарности, что ли? Или чего-то большего? Я отогнала его.

Не время. Не место. Не с ним.

— Я правда хотел помочь, — сказал он. — И Алан тоже. Мы, может, и не всегда умеем выбирать женскую одежду. У нас ведь были только казармы и магические академии.

— Я поняла, — я подняла на него глаза. — Но в следующий раз лучше меня спрашивайте. Ладно?

— Ладно.

На следующее утро за завтраком, который нам принесли прямо в комнату — хозяин гостиницы, всё ещё не оправившийся от визита магов, предпочитал не показываться на глаза, а Алан, хмуро глядя в окно, сообщил нам:

— Дороги завалило. Метель будет ещё дня три, не меньше. Придётся ждать.

— Чудно, — пробормотала я, жуя гренку с мёдом. — Значит, я заперта в этой дыре с двумя магами, и с кучей местных, которые хотели принести меня в жертву.

— Сектантов мы убили, — напомнил Рав, прихлёбывая травяной чай. — Остальные селяне теперь нас боятся. Никто не сунется.

— И на том спасибо, — я вздохнула. — Ладно, будем считать это отпуском. Только без теплого моря и солнца.

Алан, как всегда, промолчал, но я заметила, что он смотрит то на меня, то на Рава с каким-то странным выражением — словно прикидывает что-то в уме. И действительно, ближе к вечеру, когда я уже начала клевать носом, он вдруг поднялся с кресла и потянулся.

— У нас с Равом отдельная комната, дальше по коридору, — сообщил он. — Но кто-то должен дежурить здесь. На случай, если тебе станет плохо или сектанты всё-таки решат вернуться.

— Я в порядке, — возразила я.

— Ты вчера стонала во сне, — напомнил он. — Так что дежурство — мера разумная.

Я хотела возмутиться, но Рав, сидевший у камина, вдруг произнёс:

— Я могу остаться. Ты, Алан, и так почти не спал прошлой ночью.

Алан перевёл взгляд с него на меня, потом обратно. На его лице мелькнуло что-то странное — то ли усмешка, то ли понимание, — но он тут же спрятал это за своей обычной невозмутимостью.

— Хорошо, — сказал он. — Рав останется. У него это получается лучше.

Он развернулся и вышел, а я осталась сидеть с открытым ртом.

— Что это было? — спросила я, глядя на закрывшуюся дверь.

— Понятия не имею, — ответил Рав, но в его голосе мне почудилась нотка смущения. — Алан иногда говорит загадками.

С этого дня повелось: днём они оба были рядом, а по ночам дежурил Рав. Алан всегда находил какой-то странный предлог, чтобы не оставаться со мной на ночь — то ему нужно проверить лошадей, то разобрать оружие, то просто «выспаться, чтобы завтра быть в форме». И всякий раз, уходя, он бросал на нас короткий взгляд, в котором мне чудилось что-то неуловимо хитрое. Будто он знал что-то, чего не говорил вслух.

В первую же ночь их «дежурства» мне приснился кошмар. Каменный стол, бородатый жрец, нож, толпа, скандирующая «Карала!». Я закричала и села в кровати, дрожа, чувствуя, как фантомная боль в запястьях пульсирует в такт сердцу.

Рав мгновенно оказался рядом — он не спал, сидел на стуле у камина с книгой. Отложив её, он опустился на край кровати, и его руки осторожно легли мне на плечи.

— Тише, тише, — его голос был низким и спокойным. — Это сон. Всё закончилось. Ты в безопасности.

— Они опять… опять меня резали, — прошептала я, вцепившись в его рубашку, пытаясь отдышаться.

— Никто тебя не тронет, — твёрдо сказал он. — Я здесь. Слышишь? Я не уйду, пока ты не уснёшь.

— Расскажи что-нибудь, — попросила я, всё ещё не отпуская его. — Что угодно. Отвлеки меня.

Он помолчал, потом осторожно высвободился, подбросил дров в камин и сел на стул рядом с кроватью.

— Что ты хочешь услышать?

— Про себя расскажи… Откуда ты?

— Меня нашли на поле боя, — начал он негромко, глядя в огонь. — Я был изранен, без памяти, в луже крови. Думали — мёртвый. Но местный правитель, объезжавший поле после битвы с демонами, заметил, что я ещё дышу. Приказал забрать и выходить. Его лекари возились со мной несколько недель. Когда я очнулся, выяснилось, что я не знаю, кто я, откуда, сколько мне лет. Ни имени, ни дома, ни прошлого. Только странная светлая коса и странная способность к магии, которая проявилась гораздо сильнее, чем у остальных. Правитель написал рекомендательное письмо в Академию и отправил меня туда. Вот так я и оказался в Академии, обрезал косу, стал Архимагом.

— Совсем ничего о себе не помнишь? — тихо спросила я.

— Ничего. Но иногда мне снятся сны — ледяные горы, бескрайние снежные равнины, ветер, который поёт на непонятном языке. Но когда просыпаюсь — ничего не могу удержать. Только холод остаётся. Всегда холод.

Он замолчал, и в комнате повисла долгая пауза, нарушаемая лишь потрескиванием дров. Я смотрела на его профиль, освещённый пламенем, и впервые видела перед собой не странного мага, а человека, который потерял всё и собрал себя по крупицам. Но в этой тишине в моей голове вдруг всплыл совсем другой вопрос — тот, что мучил меня с момента пробуждения.

— Рав, — осторожно позвала я. — Можно спросить?

— Спрашивай.

— Ты Архимаг. И скорее всего сильнейший маг. Как тогда получилось, что какие-то деревенские сектанты смогли выкрасть меня прямо из гостиницы, пока вы с Аланом были здесь? Ты ведь должен был почувствовать. Должен был…

Он вздохнул и провёл рукой по лицу. Видно было, что этот вопрос терзает его самого не меньше, чем меня.

— Эта деревня стоит на мёртвой зоне, — негромко ответил он. — Место, где магия почти не работает. Я не знаю точно, почему так: может быть, здесь когда-то прошла битва с демонами и земля до сих пор помнит ту боль. Может быть, наоборот — здесь никогда не было сильных магических потоков, и сама почва отторгает чары. В таких местах даже Архимаг становится почти обычным человеком. Мы поставили охранные заклинания вокруг твоей комнаты, но они сработали в разы слабее, чем должны были. А когда тебя похитили, мы вообще ничего не почувствовали.