Дневник между мирами. "Книга 1: Аранум. Госпожа-чудачка."

Я инстинктивно рванулась в сторону — тело дёрнулось, мышцы напряглись до боли, — но кандалы были закреплены слишком прочно: тяжёлые браслеты впивались в запястья и щиколотки, цепи звенели, не давая даже отползти назад, спастись от удара.

— Где вы, мои спасители? Те «ролевики» с лошадьми? Или это сон, и нож — всего лишь тень? — я снова попыталась закричать — зов о помощи, что эхом разнёсся бы по залам, — но горло снова сдавило: из него вырвался лишь жалкий хрип, полный паники и отчаяния. — Ма-моч-ки...

Сердце колотилось, как барабан войны, в ушах стучала кровь.

— Карала! — почти понятно завопили эти два «сектанта» хором, их голоса слились в унисон, вибрируя по стенам.

«Зрительный зал» — толпа в капюшонах, простые люди с лицами, искажёнными суеверием, — повторил за ними, наращивая громкость:

— КАРАЛА!

Слово эхом прокатилось по залу — «карала» — как приговор, что повис в воздухе, густом от дыма ладана и страха. Но на место страха пришла безумная ярость — горячая, ослепляющая, как вспышка молнии: она хлестнула по венам, заставив забыть о боли в руках.

— Ага, конечно, карала! Всех я карала — и ещё покараю за этот беспредел, творящийся в тенях! Только вот кандалы немного мешают: эти чёртовы цепи, холодные и неумолимые, приковали меня к столу, как жертву в древнем мифе. Вот выберусь — и придёт вам «вселенская северная пушистая карала», карать за каждый миг этого кошмара, — я дёрнулась снова, зубы скрипнули, мой взгляд впился в лицо жреца — мой вызов, чистый и яростный.

И тут, словно в ответ на мои безмолвные молитвы — или на ту бурю в душе, что разрывала её в клочья — ворвались они: КАРАТЕЛИ! В стиле «А теперь, внимание — сюрприз: к вам пришла ваша геройская смерть! Всем привет!»

Двери — или те щели в каменной стене, что служили входом, — распахнулись с грохотом, впуская хаос: вспышки света от факелов, топот сапог, крики, что перекрыли завывание жрецов. Мои «ролевики» — брюнетик и блондинчик, были теперь в полном боевом облачении, с мечами в руках и доспехами, что звенели металлом, они буквально вломились в зал. Дальше всё происходящее напоминало мне фэнтезийный фильм — хаотичный, эпичный, с замедленной съёмкой в голове: сектанты — или жрецы культа — ринулись в драку, размахивая импровизированным оружием; крестьяне из «зрительного зала» разбегались в панике, как стадо; средневековые рыцари — мои спасители — рубились с грацией, выкованной веками; а я...

Я — жертвенная дева, закованная, но живая, лежала на каменном столе посреди этого вихря теней и стали. Клинки скрещивались, искры летели, кровь — надеюсь, не моя — брызнула на камень. И в этом безумии я, наконец, поняла: это не сон. Это реальность — дикая, чужая, но в настоящий момент моя!

Мой разрыв между осознанием и действием длился не больше секунды — а может, вечность, — но за это короткое «кино в голове» мир вокруг успел переписать сценарий заново. И первый кадр этого нового, кровавого блокбастера выглядел так.

Кадр первый — геройский, где реальность сливалась с кошмаром, а воздух пропитался запахом крови и ладана. Как раз в тот миг, когда нож жреца завис над моей грудью, словно приговор, — на торжественный помост справа от этих полоумных клириков-сектантов буквально влетел «блондинчик в образе». То есть: мускулистый, полуголый до пояса воин — этакий местный Конан-варвар после обесцвечивания волос, но с внешностью, что затмит любого голливудского атлета. Длинные белые пряди развевались на ветру, как знамёна бури, кошачьи зеленые глаза пылали демоническим огнём, а на руках были когти, острые, как серпы луны, что удлинялись в полёте. Он подлетел с грацией хищной птицы к бородатому мужику и, вот так запросто, словно попросил зажигалку для сигареты, схватил его за шею. Раздался хруст — короткий, хлёсткий, как сломанный стебель, — и голова отлетела в сторону, тело медленно осело на помост, заливая дерево алой рекой. Толпа — этот «зрительный зал» из суеверных крестьян и теней в плащах с капюшонами — ахнула в унисон, полный ужаса вздох эхом прокатился по своду, а я — заворожённо, с замиранием сердца — смотрела на это, не в силах отвести взгляд. Это было не просто убийство: это был акт божественного возмездия, где красота и жестокость сплелись в одно.

А дальше был кадр второй — воинственный, где сталь пела свою песню, а кровь рисовала узоры на камне. Одновременно с блондинчиком справа от главных фанатиков словно материализовался брюнетик — уже без лишних трансформаций, но с мечом в руке, клинок которого блестел, как молния в ночи. Он двигался плавно, как тень: замах от плеча, дуга металла — и девка в белом, та самая с фанатичными глазами, распалась напополам, от ключицы до пояса, с фонтанами крови, что брызнули в воздух. «Mortal Kombat» локального средневекового масштаба, блин: никаких спецэффектов, только реальный ужас и запах железа в воздухе. Её разрубленное тело ещё раз дёрнулось в агонии, но брюнетик уже шагнул дальше, вытирая лезвие о плащ, лицо его было спокойное, сосредоточенное, даже, как показалось, без лишней жестокости. Сектанты в плащах закричали в смеси ярости и паники, и ринулись в атаку, но это лишь усилило хаос: кто-то споткнулся о тело, кто-то метнулся к выходу, а их вопли смешались с лязгом оружия.

— Hasta la vista, baby, — только и смогла прошептать я, изумлённо глядя на происходящее вокруг меня, так и не веря до конца в этот вихрь безумных событий. Слова эти вырвались сами — эхо из старого фильма, ирония спасения в абсурде, — но в голосе звенело облегчение, смешанное с тошнотой. Мир кружился: тела падали, крики эхом отражались от стен, а я — всё ещё прикованная — чувствовала себя зрителем в собственном кошмаре, где герои из моих «ролевых» спасителей стали реальностью.

И, наконец, кадр третий — гуманный, где ярость уступаила место порядку, а страх — раскаянию под острым взглядом. После этого кровавого представления брюнетик повернулся к толпе — его фигура возвышалась на помосте, как фигура судьи в трибунале, — и он начал что-то грозно вещать: голос был низкий, гулкий, с рычащими нотками, что перекатывались по залу, как гром. И, видимо, в своей речи брюнетик ещё и очень прочувствованно «матерился» на своём странном наречии — ибо в момент этой проникновенной речи «зрительный зал» — крестьяне, жрецы, случайные свидетели — старался «врасти в землю»: кто-то пал ниц, бормоча что-то похожее на извинения; кто-то скукожился за колонной, изображая невидимку; другие — притворялись растением, столбом, неподвижными тенями в углу.

А блондинчик, тем временем, встал рядом с брюнетиком и лёгким движением руки разорвал мои кандалы: когти сверкнули, металл хрустнул, как ледяная корка, и цепи осыпались с лязгом, оставив на коже красные следы. Он благосклонно кивнул мне — словно жестом защитника, — и тоже что-то изобразил перед толпой: скрестил руки на груди, обвёл мрачным взглядом зал, словно спрашивая: «Ищу жертву — добровольцы будут?». Его зеленые глаза полыхнули предупреждением, и толпа затихла окончательно, сломленная этим дуэтом — воином и демоном.

И в этом хаосе — от первого удара до эха раскаяния — время растянулось, как в замедленной съёмке: а я сидела на каменном столе, потирая запястья, сердце всё ещё колотилось, но страх ушёл, смытый волной адреналина. Нет, это был не фильм: кровь была теплая, запах был реальный, а мои спасители — живые, дышащие, с явно выраженным гневом на их лицах. Что дальше? Вопрос повис в воздухе, густом от дыма благовоний и надежды на адекватность происходящего.

И вот сидела я на краю этого проклятого «жертвенника» и тряслась от пронизывающего холода, словно лист на ветру. Зубы мои выбивали такую ритмичную дробь, что полк барабанщиков из оперы позавидовал бы: клац-клац, эхом отзываясь в каменном зале и смешиваясь с шумом дождя. А окрестности я теперь мрачно рассматривала в ближайшем разбитом окне — панорама открывалась откровенно унылая, но правдоподобная: на заднем фоне приютилась деревенька, сгорбленная под серым небом, — несколько покосившихся хижин с соломенными крышами, а вот дальше виднелись домики получше с дымком из труб. Снаружи был дождь со снегом, который смешивался в ледяную кашу, и порывами из разбитых окон внутрь здания налетал ледяной ветер, что замораживал всё до костей, холод был поистине собачий, пробиравший до мозга, словно дыхание зимы из могилы.

А на «жертвенном» столе стояли каменные чашки с огоньком, тусклым и дрожащим, как последние искры надежды, и сидела я, как типичное «Кентервильское привидение», бледная, как полотно, с посиневшими от холода руками и ногами, кожа моя была в мурашках, в глазах щипало от размокшей туши, что растеклась чёрными дорожками по щекам, волосы висели сосульками, слипшиеся от влаги, и в этой белой кружевной сорочке, что теперь липла к телу, как мокрый саван, как напоминание о только что пережитом аде.

Я слезла с жертвенного стола — медленно, осторожно, чтобы не поскользнуться на мокрых камнях. Еле подошла поближе к одной из тех чашек с огнём — и стала греть мои озябшие руки возле пламени: тепло было робкое, но спасительное, ласкающее кожу, как первый глоток чая в мороз. Пальцы покалывало, возвращая их к жизни, а я теперь полусидела на этом столе, чтобы не касаться ледяного пола, уставившись на огонь, и думала: «Ну вот, Аля, поздравляю, ты жива, но в каком ты цирке?»

Видимо, эти мои шевеления и отвлекли парней от их «поиска экзекуции» для народа, когда они, эти мои спасители, как раз набирали обороты в своих грозных речах, но теперь они замерли, повернувшись ко мне.

Блондинчик повернулся первым — его зеленые глаза, ещё миг назад горевшие яростью битвы, внезапно смягчились, наполнились виноватым блеском, словно он сам себя укорял за мою дрожь в этом ледяном аду. Разве что рукой по лбу не стукнул в раскаянии — и он рванул с помоста куда-то в сторону за разбитые двери, движения его были молниеносными, грациозными, как у хищника. Но через пару мгновений он вернулся — с роскошным меховым плащом в руках, поистине королевским сокровищем: мех был густой, бархатистый, золотисто-коричневый, с подкладкой из пурпурного бархата, что переливался в полумраке, как рубин в огне, и тонкой золотой вышивкой по периметру — руны или древние узоры, но мне это было неважно. Он завернул меня в этот плащ — нежно, но крепко, обволакивая теплом, что мгновенно проникло сквозь тонкую сорочку, — уселся на край помоста, прижал меня к своей широкой груди и начал укачивать, как ребёнка в колыбели. Ладонью он гладил меня по голове, по спутанным, мокрым волосам, и говорил мягким, низким голосом на своём загадочном наречии что-то такое доброе, нежное, но интонация его речи была универсальной: успокаивающей, обещающей, что всё позади, что теперь всё хорошо. Буквально в этот момент картина маслом нарисовалась — «Старший брат и его непутёвая сестра»: его объятия источали жар, а я, прижавшись к его груди, чувствовала биение его сердца, ровное и мощное, как барабан войны в мирном ритме.

Я понемногу согревалась, веки тяжелели, и на миг — всего на один предательский миг — мне даже показалось, что самое страшное действительно осталось позади. Что сейчас этот блондинчик дотащит меня до тёплой комнаты, уложит в постель, и я просто усну, а утром проснусь если не дома, то хотя бы в более внятной реальности. Но недаром говорят: если в фэнтезийном мире тебя укутали в царский мех, прижали к могучей груди и замурлыкали успокаивающие заклинания — жди подвоха. Моё чутьё, которое ни разу не подводило меня ни в драках, ни в аварийных ситуациях на дороге, вдруг ожило и завопило благим матом.

И что-то мне моя левая пятка запредчувствовала неладное, а правая полупопия моя уже точно уверяла: всё далеко не хорошо, и всё далеко не позади. Главная заварушка ещё намечалась — как туча на горизонте, — а это так была лишь репетиция оркестра. И даже репетиция перед одной из репетиций, скромная увертюра перед бурей.

Я постепенно согревалась — ещё бы: сидя на руках у «демонического Конана-варвара, секс-символа из легенд», который пылал жаром, словно живая печка, и, кажется, совершенно никогда не мёрз в этой своей жизни. Его тело буквально источало тепло, как вулкан в зимней ночи, прогоняя мой озноб. Кровь приливала к щекам, пальцы оттаивали, а дрожь уступала место ленивой истоме, но разум шептал: это затишье перед штормом. А брюнетик, тем временем, напоследок что-то страшно грозное рыкнул — голос его прогремел, как раскат грома над полем, — и кулаком толпе погрозил. Народ тут же пал ниц, мордами в грязь, в эту хлюпающую слякоть, что пропитывала одежды, а ручки свои умоляющие простёр, бормоча мольбы о пощаде. Мой спаситель спрыгнул с помоста — ловко, как воин после триумфа, — опять кулаком толпе погрозил и рыкнул ещё раз, усиливая угрозу, эхом разнося её по площадке. С неба, словно в ответ на его ярость, грянул гром — мощный, оглушительный, — сверкнули молнии, разрывая серые тучи, и даже деревце одно неподалёку от этого «храма» вроде как загорелось: пламя лизнуло ветви, треща в сыром воздухе, добавив апокалипсического драматизма. На этом экзекуция народа закончилась — толпа замерла в покорности, сломленная этим союзом геройской мощи и небесного гнева, — и тишина повисла, тяжёлая, как плащ на плечах.

Блондинчик, тем временем, не выпуская меня из крепких нежных объятий своих рук, просто спрыгнул вниз с помоста лёгким, уверенным движением, что не потревожил даже моё избитое тело, и понёс «спасённую даму» в направлении той самой деревеньки: шаги его были размеренными, сквозь лужи и грязь, ветер хлестал по лицу каплями дождя, но в тепле его объятий таилась безопасность. Брюнетик последовал за ним, ведя за собой лошадей, молча, как верный страж, с мечом наготове, оглядываясь на толпу, что не смела даже шелохнуться. Мы уходили — из этого ада в неизвестность, — и в душе моей теплилась надежда: спасены ли мы на самом деле, или это лишь пауза в очередной симфонии бед? Время покажет, а пока у меня было тепло в крепких мужских объятиях, и это уже было победой.

— Странно, — мелькнула мысль, пока я, высунув кончик носа и один любопытный глаз из мехового плаща, в который меня так заботливо завернули, осторожно рассматривала окрестности. — Или здесь была поздняя осень, или зима выдалась необычно тёплой, или просто ранняя весна. Должен был быть снег — чистый, пушистый, укрывающий землю как одеяло. Здесь, определённо, должен был быть снег, который я видела в разбитом ведь мороз щипал кожу, а воздух пахнул влагой и хвоей. Так где же он? Неужели этот мир — или что это такое — играл по своим правилам, где сезоны смешивались, как цвета в калейдоскопе?

В общем, эти «спасители» принесли меня с царственной небрежностью, видимо, в местную гостиницу: скромное здание из потемневшего дерева, с низкими балками и запахом дыма в воздухе. Народ внутри тут же пал ниц на пол — лица в пыли, плечи сгорблены в покорности, — хозяин, толстый, как бочка, втянул пузо в щёки, словно пытаясь стать меньше, на карачках пополз к парням и что-то проскулил жалобно, на их таинственном наречии, словно умоляя о милости. А те просто прошествовали мимо них со мной на руках — величественно, не удостоив никого взглядом, ноль внимания на всех этих сломленных фигур, — прямо до «нумеров», то есть комнат на втором этаже, где скрипели доски под ногами, а из окон виднелись силуэты деревьев в сумерках.

И ведь доставили они меня до знакомой комнаты — той самой, где я очнулась ранее, — до знакомой кровати с грубой, но чистой периной, вон умывальник знакомый виднелся в углу, медный и потрёпанный временем. Блондинчик сел на край кровати, меня из рук не выпустил — объятия его были тёплыми, надёжными, — и начал шептать что-то ласковое, низким, вибрирующим голосом, а по голове меня гладили его сильные пальцы, успокаивая, словно я была раненым птенцом. Брюнетик тем временем дверь открыл — с грохотом, что эхом разнёсся по коридору, — и что-то в проём рыкнул: короткий, рычащий приказ, полный авторитета. В результате чего, ровно через пару минут — как мне показалось в те мгновения расслабленной полудрёмы из-за всего пережитого и теплых мужских объятий, — слуги — несколько парней в потрёпанных туниках, с опущенными глазами — вкатили в комнату деревянную ванну: массивную, с резными боками, что пахла свежим деревом. Горячей водой её заполнили — пар поднимался клубами, обещая рай в этом холодном мире, — какие-то кувшинчики принесли, видимо с ароматными маслами и травами, и буквально ретировались из «номера» с «крейсерской» скоростью, пятясь к двери, чтобы не поворачиваться к моим «спасителям» спиной.

Блондинчик уже сидел на широкой кровати, прижимая меня к груди, когда к ней подошел брюнетик. Он просто опустился на край постели с другой стороны, повернулся к нам и замер. Блондин чуть ослабил объятия, но не выпустил меня, и они оба уставились на меня с таким виноватым видом, словно школьники, которых поймали на поджоге учительского стула. Они заговорили почти одновременно, перебивая друг друга, низкими, умоляющими голосами на своём странном наречии. Я не понимала слов, но интонация была предельно ясна: «Прости меня, Васенька, дуру грешную!» — вот так, наверное, звучало бы их извинение на русском, с нотками древнего ритуала и искренней тревоги за мою судьбу.

А я смотрела на всю эту картину и размышляла:

— Ага, так вас, гады, так! Не укараулили, чуть не из-за вас меня, невинную, на амулеты от нечисти не порезали — в жертву отдали этим фанатикам.

И на этом моменте я уже окончательно уверилась в достоверности всего со мной происходящего: так натурально в бреду я бы зубами не клацала от холода, так не мёрзла до костей, да и парни были слишком настоящие — тёплые, живые, с запахом лесных трав, пота и крови. А мужик с той девкой уж слишком уж натурально скончались на моих глазах, кровь их ещё, наверное, не высохла на том помосте. Что ж, значит, я оказалась в неизвестной потусторонней реальности — или параллельном мире, где магия реальна, а авария всего лишь — портал сквозь миры. И надо было что-то с этим делать: выжить, разобраться, найти путь назад. А это уже приводило меня к общему выводу о ситуации, что есть две приоритетные стратегические задачи передо мной в этом мире: первая — освоиться и не сдохнуть; а вторая — вернуться домой, к знакомому миру с маршрутками и Новым годом.

Послушала я их с минутку — слова лились потоком, полным раскаяния, эхом отражаясь от стен комнаты, — руку свою простёрла над кающимися, как благословение в старом обряде, и произнесла, заикаясь от остатков холода и усталости:

— П-п-парни, м-м-оя т-т-воя ни хр-р-ена не п-п-понимай! Ав-в-век п-п-плезир, м-м-не п-п-переводчика с р-р-русского на т-т-тарабарский.

Тут брюнетик одной рукой хлопнул себя по лбу — жест был таким выразительным, полным самобичевания, словно он только что осознал собственный грандиозный промах, — подошёл ко мне ближе, наклонился, и второй рукой провёл перед моим лицом: знакомый жест, эхом отозвавшийся в памяти от предыдущих «отключек», но на этот раз такой реакции не последовало. Наоборот — этот результат превзошёл даже все наши самые смелые ожидания: мир вокруг не потемнел, а, напротив, вспыхнул ясностью. В ушах моих вдруг зазвучали слова не как хаотичный поток шипящих звуков, а как чёткий язык — мелодичный, с древними корнями, где каждое слово несло оттенки значения: честь, покаяние, магия. Комната — скромная, но уютная, с треском поленьев в очаге, что грел воздух ароматами сосны и специй, — словно обрела новые контуры, а лица спасителей озарились в свете от единственной масляной лампы, висевшей на стене.

Брюнетик выпрямился, его глаза — тёмные, пронизанные раскаянием, — встретились с моими, и он произнёс низким, уважительным голосом:

— Светлая дева! Простите меня! Теперь вы можете нас понимать.

Я расхохоталась:

— Ага, дева я, светлая — особенно дева в мои-то года, когда те исторические времена канули в Лету, а в зеркале отражается женщина с опытом за плечами.

Кстати, в комнате-то натоплено: жар от очага лился волнами, прогоняя остатки озноба, и я даже согрелась окончательно, больше не изображая полк барабанщиков зубами. Пальцы мои всё ещё были онемевшими, но кровь уже постепенно приливала, возвращая ощущение реальности — этой странной, чужеродной, но уже понятной.

— Гранд мерси вам, милый юноша, за апгрейд моего сознания! — буркнула я брюнетику, сарказм скользнул по языку, как привычный щит от хаоса. Голос мой всё ещё дрожал слегка от пережитого, но слова текли свободно, на их наречии, что теперь звучало в голове как родное, с лёгким акцентом моей былой речи. — А теперь, парни, я вас внимательно слушаю и настоятельно рекомендую рассказывать всё подробно: какого хрена я тут делаю, какого хрена меня фанатики хотели распотрошить на сувениры, что вообще в стране творится, какая политическая обстановка, как мне из всего этого дерьма выпутаться? И, внимание, главный вопрос — какого хрена я в сорочке? Где моя одежда, мать вашу, извращенцы чертовы?!

Едва отойдя от пережитого сегодня стресса — того вихря из теней, крови и цепей, что ещё эхом отдавался в висках, — я перешла в «нападение»: со мной так всегда бывало, когда нервы натягивались до предела, — я вдруг начинала резко хамить окружающим, сбрасывая накопленный негатив, как змея старую кожу. Мужчины замерли, их лица — смесь удивления и покорности — отразили мою ярость, словно зеркало: брюнетик опустил взгляд, блондин слегка потупился, но оба даже не шелохнулись, ожидая предстоящей бури.

— И ещё крайне настоятельно вам советую не доводить меня до состояния «Изволю гневаться», — добавила я, голос мой окреп, переходя в стальной тон, полный иронии и предупреждения. — И для справки: я не светлая и тем более не дева. В моём возрасте это уже просто неприлично — слишком много историй позади, слишком мало иллюзий впереди. Так что давайте по-честному: объясняйте, пока я не взорвалась, как та склянка на морде чудовища.

Парни удивлённо посмотрели на меня — их глаза, ещё недавно полные решимости воинов, теперь расширились от моего резкого тона, — но, видимо, они решили не обращать внимания на этот выпад, словно такие вспышки гнева были им привычны при общении с любыми «светлыми девами» или кем там они меня считали.

Они переглянулись, кивнули друг другу, и общий рассказ моих спасителей свёлся к следующему: они говорили по очереди, низкими, ритмичными голосами, что эхом отражались от деревянных стен комнаты, пропитанной теплом очага и лёгким ароматом трав. Блондин начал, опустив взгляд, а брюнетик подхватывал, словно в ритуале, — и в их тоне сквозило глубокое раскаяние, подкреплённое виноватыми глазами, что блестели в свете лампы, как у провинившихся щенков.

— Простите нас, сиятельная госпожа! — произнёс брюнетик первым, склонив голову ниже, его тёмные волосы упали на лоб, скрывая морщину беспокойства. — Мы вас не уберегли. Мы думали, что в этой деревне вам ничего не грозит, и слишком мало охранных заклинаний поставили вокруг вашего пристанища.

Блондин кивнул, беря эстафету, и его глаза, уже преобразившиеся из жёлтых в привычные мне цвета зелёной листвы, вмиг потухли, отражая вину за допущенную оплошность.

— Мы вас случайно вызвали из другого мира заклинанием «Последнего призыва», — продолжил он, голос его стал тише, почти шёпотом, словно эти слова были тяжёлым бременем. — И так вышло, что вы спасли это графство от Краага — того древнего демона, что сеял хаос в наших землях, — убили его и выжили при этом. Но, пока мы отошли из гостиницы, вас успел похитить так называемый «Совет высших адептов Каралы».

Они снова обменялись взглядами, и брюнетик подхватил, его кулаки невольно сжались, вспоминая недавнюю битву.

— Ведь, если вы выжили после столкновения с демоном, то они решили, что именно вы и призвали Краага из нижнего мира, — объяснил он, слова его падали тяжело, как камни в воду. — Поэтому вас объявили «проклятой гаргульей нижнего мира» и решили принести в жертву Карале, древней богине мести и теней. Хотя в нашем королевстве уже тысячелетия как исповедуют веру в Великого Творца — единого бога света и порядка, но в отдалённых деревнях, как эта, люди всё ещё цепляются за старые верования, скрытые культы и обряды, что передаются шёпотом от поколения к поколению.

— Кроме того, в последнее время демоны из нижних миров прорывались всё чаще, — добавил блондин. — Они сильно различались по мощи: одних мог одолеть простой боевой заговор или даже деревенский маг со скромным талантом, а на других... на других ничего не действовало, кроме древней магии или жертвы, как той, что уготовили вам.

На этом лирическом моменте — когда их рассказ начал кружить голову, как вино из сказочного кубка, — я их прервала: меня слегка затрясло, словно от внезапного озноба, хотя очаг пылал жарко, бросая танцующие блики на стены. Услышанное заставило меня сильно нервничать — мир, что они описывали, казался паутиной из легенд и кошмаров, где я, Аля из современного мира, оказалась случайной нитью.