Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8

Они вышли на берег, когда солнце уже клонилось к закату. Небо было багровым — не кровавым, а тёплым, почти живым. Вода за их спинами успокоилась. Твари исчезли. Только чёрная, маслянистая гладь, неподвижная, как зеркало, как лёд, как пустота. И тишина. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

Часть третья. Цена переправы

X

Эйнар стоял на берегу, тяжело дыша, но не сгибаясь. Его правая рука — живая, сильная, с длинными пальцами — дрожала. Клинок был чистым — ни крови, ни пыли, ни памяти. Только холод. Только пустота. Только ожидание. Левая рука, скрытая протезом, висела вдоль тела — чёрная, маслянистая, пустая. Она не болела. Не давила. Не напоминала о себе.

Он посмотрел на отряд. «Волки» сидели на чёрном, маслянистом песке, их лица были бледными, почти прозрачными, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками, и тёмных, глубоких, с красными прожилками — был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты видел себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты. Перед тем, что ты — ошибка, исключение, то, чего не должно было быть.

Потери были: один убитый — Сверри, молодой парень, который вчера смеялся у костра. Его тело осталось на дне реки, утянутое тварями в глубину, в тьму, в пустоту. Никто не знал, найдут ли его когда-нибудь. Никто не знал, захочет ли. Двое тяжело ранены — скверна проникла глубоко, в кровь, в память, в имя. Ирис обрабатывала их раны, вливала в рты отвары из сушёных трав — последние, которые остались на донышке мешка. Трое легко ранены — чёрные, маслянистые пятна на ногах, на руках, на лицах. Ирис смазывала их мазью, и мазь шипела, соприкасаясь с чёрной кожей, и пятна уменьшались, но не исчезали.

— Мы потеряли одного, — сказал Ворн, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. Но в этом голосе, в этой ровности, в этом спокойствии, была боль. Не физическая — метафизическая. Боль человека, который не смог защитить. Который не успел. Который не заплатил. — Сверри мёртв. Он утонул. Его тело осталось на дне. Мы не сможем похоронить его. Не сможем помянуть. Не сможем помнить. Он исчез. Как вода. Как время. Как пустота.

— Он не исчез, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я помню его. Я помню его лицо. Его имя. Его смех. Я помню, как он рассказывал о первой охоте. Как он смеялся, когда упал в костёр. Как он держал меч — неловко, неумело, но держал. Он не исчез, Ворн. Он — моя память. Моя плата. Моё имя. Я не забуду его. Никогда.

Он вынул из-за пазухи клочок ткани — серый, потёртый, с волчьей головой на нашивке. Не тот, от рукава Лиры — другой. Маленький, почти невидимый. Клочок от рубахи Сверри, который он оторвал, когда тот уходил под воду. Ткань была мокрой, холодной, почти ледяной. Эйнар поднёс её к лицу, вдохнул. Ткань пахла железом, потом и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но в этом запахе, в этом ожидании, в этой пустоте, он слышал не страх — смех Сверри. Молодой, звонкий, почти детский. Смех, который не умрёт. Смех, который он запомнит.

— Сверри, — сказал он, и имя это прозвучало не как вопрос — как клятва. — Я помню тебя. Я помню твоё лицо. Твоё имя. Твою смерть. Ты не забыт. Ты не исчез. Ты — моя память. Моя плата. Моё имя. Клянусь.

Он спрятал клочок за пазуху, туда, где под рубахой билось сердце. Бледно, редко, почти беспомощно. Но билось.

XI

Лис и Ирис нашли след Лиры на том берегу. Он был чётким, почти идеальным, вдавленным во влажную землю с той уверенной силой, которая бывает у людей, которые знают, куда идут. Отпечатки босых ног — маленькие, узкие, с длинными пальцами. Следы неизвестного — глубокие, широкие, с неестественной чёткостью, как будто он шёл, не касаясь земли, только оставляя тень, только память, только имя.

— Они были здесь, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Несколько часов назад. Она не сопротивлялась. Не плакала. Не звала на помощь. Она шла, как во сне, как под гипнозом, как память, которая забыла себя.

— Или не забыла, — сказал Эйнар, подходя к следу. Он опустился на корточки, провёл пальцами по отпечатку. Земля была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, он чувствовал не пустоту — память. Память о Лире. О том, как она училась держать меч. Как она падала, вставала, падала снова. Как она сказала: «Я не боюсь пустоты. Пустота боится меня». — Она боролась. Я знаю. Я чувствую. Она назвала имя Бьорна, когда неизвестный касался её лица. Она не сдалась. Она не забыла. Она — «Волчица». Она не сдаётся.

Он поднялся, стряхнул с коленей налипшую грязь. Посмотрел на юго-запад, туда, где за скалами, за лесами, за границей пустоты, ждала крепость. Ждала Лира. Ждал неизвестный. Ждала пустота. Ждал конец — или начало.

— Мы выступаем через час, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — К крепости. К Лире. К концу — или началу. Какая разница?

— Никакой, — ответил Рагнар, и он поднялся, сжимая меч. — Мы идём. Все. Вместе. Как «Волки». Как семья. Мы не сдаёмся.

XII

Ночью, когда лагерь затих, а люди уснули — кто на камнях, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла, — Эйнар стоял у кромки воды, глядя на чёрную, маслянистую гладь. Река не текла. Она стояла, как стояла веками, как стояла до того, как первые люди пришли в эти горы, как стояла после того, как последние ушли. И в этой неподвижности, в этой гладкости, в этой пустоте, он увидел своё отражение. Не таким, каким он был — бледным, усталым, с красными прожилками на белках. Другим. Молодым. Сильным. С двумя руками и живыми глазами. С лицом, которое не помнило страха.

— Ты не я, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты — моё отражение. Моя тень. Моя пустота. Я не боюсь тебя. Я не боюсь пустоты. Я боюсь только одного — забыть. А я не забыл. Я помню. Я помню всё. Каждое имя. Каждое лицо. Каждую смерть. Я — Эйнар. Я — Пустой. Я — Зеркальный Пророк. Я — тот, кто смотрит в пустоту и не отводит взгляд. Я — тот, кто помнит. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда надежда умирает. Я помню.

Отражение замерло. Его лицо — молодое, сильное, без страха — исказилось. Не боль — борьба. В его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя. Оно открыло рот, пытаясь сказать что-то. Из его горла вырвался не звук — хрип. Сухой, рваный, почти нечеловеческий. А потом — треск. Оно рассыпалось. Не в пыль — в воду. Чёрную, маслянистую, пульсирующую. Вода сомкнулась над ним, и оно исчезло. Как дым, как тень, как память, которая умирает.

Ирис подошла к нему, положила голову ему на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые не было ответов.

— Ты боишься? — спросила она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Нет, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я уже боюсь. Я боюсь не смерти — забвения. Боюсь, что завтра я войду в крепость, увижу её пустые глаза — и не смогу помочь. Не смогу вернуть её память. Не смогу вернуть её имя. Боюсь, что она станет пылью. Будет петь вместе с ней. Вечно. Без надежды на возвращение.

— Ты не дашь ей стать пылью, — сказала Ирис, и она взяла его за правую руку — живую, тёплую, перевязанную. — Ты помнишь её. А память не даёт исчезнуть. Она держит. Как я держу тебя. Как ты держишь меня. Как мы держим друг друга. Мы не дадим ей исчезнуть. Клянусь.

Она сжала его руку крепче. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он снова идёт в бой. Снова рискует. Снова платит. И она не могла остановить его. Не могла взять плату на себя. Не могла умереть вместо него.

XIII

На другом берегу, в той стороне, где они шли, мелькнула тень. Длинная, тонкая, с неестественными пропорциями. Она стояла на скале и смотрела на лагерь, на Эйнара, на его спящую фигуру, сжатую в кресле у потухшего костра. Рядом с ней — вторая тень. Хрупкая, сбитая, с чёрной повязкой на правом глазу. Лира. Она стояла, как вкопанная, и её лицо было бледным, почти прозрачным в свете луны. Но в этом лице, в этой бледности, в этой прозрачности, Эйнар не узнал её. Не потому, что она изменилась — потому, что в ней не было того, что делало её Лирой. Не было огня в единственном глазу. Не было напряжения в плечах. Не было того, как она держала голову — чуть набок, как будто прислушивалась к чему-то, чего не слышали другие.

Она стояла прямо. Глаза её были открыты, но они были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками. Как у двойника. Как у тени. Как у пустоты.

— Лира, — прошептал Эйнар, и имя это прозвучало не как вопрос — как молитва.

Она не ответила. Не двинулась. Не посмотрела на него. Она стояла, глядя в пустоту, и в её глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было ни страха, ни надежды, ни усталости. Только пустота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

Неизвестный поднял руку — длинную, тонкую, бледную. Пальцы его были вытянуты, и они светились в темноте — холодным, голубоватым светом. Светом Стекла. Светом пустоты. Светом платы. Он указал на Эйнара. Один жест. Без слов. Без угроз. Без надежды.

А потом — они исчезли. Растворились в темноте. Стали ничем. Как и те, кому они принадлежали. Только холод на затылке остался. И тишина. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

XIV

Эйнар не спал до рассвета. Сидел, сжимая в правой руке клочок ткани от рукава Лиры и маленький клочок от рубахи Сверри, и смотрел на юго-запад, туда, где за скалами, за лесами, за границей пустоты, ждала крепость. Ждала Лира. Ждал неизвестный. Ждала пустота. Ждал конец — или начало.

Перед глазами его не было надежды — Хозяин зеркал забрал её, заплатив за запечатывание колодца. Но была память. Память о надежде. О том, как она грела. О том, как она вела. О том, как она шептала: «Ты сможешь. Ты победишь. Ты выживешь».

Он не чувствовал её. Но помнил. И этого было достаточно, чтобы идти.

Ирис спала рядом, положив голову ему на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она держала его. Не давила — держала. Как человек держит человека. Как память держит имя. Как надежда держит тех, кто не сдаётся.

И этого было достаточно.

Утром — в путь. К крепости. К Лире. К концу — или началу.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 23

ГЛАВА 24. БОЙ НА МОСТУ

Часть первая. Единственный путь

I

Ущелье, в которое привел их след Лиры, не было похоже на те, что Эйнар видел раньше. Не на то, первое, где двойники напали из-за каждого камня, и воздух дрожал от скрежета стеклянных зубов. Не на то, второе, где стены сходились так близко, что небо превращалось в узкую, дрожащую щель, похожую на трещину в старом, зажившем стекле. Это ущелье было шире, ниже, приземистее, и в нем не было ни камней, ни пыли, ни даже привычной черной, маслянистой слизи на стенах. В нем была вода.

Черная река не текла — она стояла. Она наполняла ущелье от края до края, от скалы до скалы, и вода ее была гладкой, как зеркало, как лед, как пустота. Она не отражала серое, предрассветное небо — она впитывала его, превращала в тьму, в ожидание, в страх. Берега были крутыми, каменистыми, покрытыми колючим, низким кустарником, который не зеленел — чернел, сворачивался, умирал на глазах.

Эйнар стоял на краю обрыва и смотрел вниз. Туда, где единственный мост соединял два берега.

Мост был старым. Очень старым. Старше, чем Корвус. Старше, чем Чёрный Пик. Старше, чем пустота, которую они знали. Его строили еще в те времена, когда Домены не знали Распада, а война была войной людей с людьми, а не с отражениями. Две каменные опоры — одна на этом берегу, другая на том, — держали толстые, скрученные из сотен прядей канаты. Канаты были черными, маслянистыми, пропитанными чем-то, что не было смолой. Настил — из старых, почерневших досок, — местами провалился, местами торчал щепой, и сквозь щели виднелась вода. Черная, маслянистая, неподвижная.

Она не текла. Она ждала.

— Плохое место, — сказала Лис, появляясь за его спиной. Она была бесшумной, как тень, как призрак, как память, но Эйнар почувствовал ее присутствие еще до того, как услышал голос. Что-то изменилось в воздухе. Появилась та особенная, звенящая нота, которая бывает, когда разведчик приносит плохие вести. — Я обошла ущелье с юга. В обход — сутки. Не меньше. Тропа завалена, мост через другой приток размыт. Если мы пойдем в обход — Лира умрет. Или не умрет — но мы не успеем. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была тяжесть. Тяжесть выбора. Тяжесть платы. Тяжесть имени, которое исчезало. — Мы идем по мосту. Сейчас. Пока она еще жива.

II

Рагнар подошел к краю обрыва, посмотрел вниз. Его лицо — грубое, обветренное, с глубоким шрамом через левую щеку — было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он сжимал в правой руке меч — длинный, двуручный, с черной, маслянистой рукоятью, — и его пальцы — толстые, кривые, с черной каймой под ногтями — дрожали. Не от страха — от напряжения. Он смотрел на мост, на воду под ним, на тени, которые клубились у опор, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не ярость — усталость. Такая же, как у всех. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая.

— Там кто-то есть, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — В воде. У опор. Я не вижу их — я чувствую. Они ждут. Они знают, что мы идем. Они голодны.

— Не смотри на них, — сказал Эйнар, и он положил правую руку на плечо Рагнара — живую, сильную, с длинными пальцами, сбитыми костяшками. — Не смотри в воду. Не смотри в тени. Смотри только на противоположный берег. На цель. На Лиру. Мы перейдем. Все. Вместе. Клянусь.

Альрик сидел на камне в двадцати шагах от обрыва, привалившись спиной к холодному, шершавому валуну, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. В руке он держал пустой мешок из-под пыли Стекла — старый, кожаный, перетянутый ремнями. Мешок был пуст, но Альрик прижимал его к груди, как прижимают младенца, как прижимают надежду, как прижимают имя, которое не хотят забыть. Он не спал. Никогда не спал, когда чувствовал скверну. Спать, когда пустота рядом, — значит умереть.

— Я слышу их, — сказал он, и его голос был сухим, шуршащим, как осенние листья. — Не водой — камнями. Они поют. Тихо. Далёко. Почти не слышно. Но поют. Они поют о том, кто строил этот мост. О том, кто упал с него. О том, кто утонул. О том, кто ждет. У них есть время. Вечность.

— У нас нет времени, — ответил Эйнар, и он повернулся к отряду. — Мы выступаем через четверть часа. «Волки» — в колонну по одному. Лис и Рагнар — в авангарде. Ирис — в центре, с ранеными. Я — замыкаю. Ворн — ты с теми, кто не может держать оружие, в середине колонны. Держитесь за поручни. Не смотрите в воду. Не смотрите в тени. Идите быстро, но не бегите. Твари чувствуют страх. Не бойтесь. Или бойтесь — но не показывайте. Идем.

III

Они выстроились у края обрыва, у того места, где мост крепился к каменной опоре. Доски были старыми, почерневшими, покрытыми тонкой, маслянистой коркой, которая блестела в свете тусклого утреннего солнца, как зеркало, как лед, как пустота. Канаты вибрировали — не от ветра, от чего-то другого, что было глубже, чем биение сердца. Глубже, чем дыхание. Глубже, чем имя.

Ирис стояла в центре колонны, ее лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в легкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Не останавливалась. Она держала за руку молодого «Волка» по имени Эрик — того самого, который упал вчера, того самого, который не мог идти, того самого, который теперь шел, опираясь на нее, и его глаза были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками, — но он шел. Он шел. Это было главным.

— Эрик, — сказала она, и ее голос был тихим, почти шепотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты помнишь меня? Ты помнишь, как я перевязывала твою ногу? Как я вливала в тебя отвар? Как я сказала: «Ты будешь жить»? Ты помнишь?

Эрик смотрел на нее долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать. Его губы шевельнулись, пытаясь произнести слово. Какое-то одно, самое важное, самое нужное, самое настоящее.

— По-мню, — прошептал он, и звук этот был тихим, почти не слышным, но в этой тишине каждое слово звучало как рождение.

— Хорошо, — сказала Ирис, и она сжала его руку крепче. — Иди за мной. Не смотри в воду. Смотри на мою спину. Иди.

Лис шагнула на мост первой. Ее сапог коснулся первой доски, и доска не скрипнула — она застонала. Тонко, болезненно, почти по-человечески. Лис замерла на мгновение, прислушалась. Тишина. Только плеск воды внизу. Только вибрация канатов. Только ее собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Она сделала второй шаг. Третий. Четвертый. Мост раскачивался под ее ногами, но она не останавливалась. Ее единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел только вперед. На противоположный берег. На цель. На Лиру.

Рагнар пошел за ней. Его шаги были тяжелыми, уверенными, почти ломающими — доски прогибались, но не ломались. Он не смотрел вниз. Он смотрел на спину Лис. На ее черный, потрепанный плащ, на волчью голову на нашивке. Он шел, потому что если он остановится — умрет. А умирать он не хотел. Не здесь. Не сейчас. Не от воды.

За Рагнаром пошли остальные. «Волки» — один за другим, держась за поручни, не глядя по сторонам. Ворн — в центре, его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он сжимал рукоять топора так, что костяшки побелели, и его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — были закрыты. Он не смотрел. Не мог. Если он откроет глаза — он увидит воду. Если он увидит воду — он вспомнит. Если он вспомнит — он испугается. А страх — это память. А память — это смерть.

Ирис и Эрик шли в середине колонны. Ирис кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в легкие, и она не могла откашляться. Но она шла. Она шла, потому что если она остановится — Эрик остановится. А если Эрик остановится — он умрет. А умирать она ему не позволяла.

Эйнар шел последним. Его правая рука — живая, сильная, с длинными пальцами — лежала на обсидиановом клинке, готовая выхватить его в любой момент. Левая рука, скрытая протезом из обсидиана и старой кожи, висела вдоль тела — черная, маслянистая, пустая. Она не болела. Не давила. Не напоминала о себе. Он не смотрел в воду. Он смотрел вперед, на спины идущих. И считал.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать.

Тринадцать человек на мосту. Тринадцать жизней. Тринадцать имен, которые он должен был запомнить, если они умрут. Он запомнит. Он помнил всех. Каждое имя. Каждое лицо. Каждую смерть. Он помнил.

Часть вторая. Мост как ловушка

IV

Лис прошла треть моста, когда почувствовала запах.

Он был сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но не мёртвым, не выветрившимся — живым. Свежим. Горячим. Как будто пустота только что выдохнула, только что открыла глаза, только что проснулась. Лис замерла, подняла руку — сигнал остановки. Отряд замер. Только плеск воды внизу, только скрип досок, только дыхание. И тишина.

— Они здесь, — сказала Лис, и ее голос был тихим, почти шепотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — На том берегу. За скалами. Я чую их. Много. Слишком много. Они ждут. Они знают, что мы идем.

— Сколько? — спросил Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице.

— Не знаю, — ответила Лис, и она покачала головой. — Не вижу — только чувствую. Они не двигаются. Лежат на камнях. Ждут. Как змеи. Как тени. Как пустота. Если мы будем двигаться — они нападут. Не с этого берега — с того. Когда мы будем ближе. Когда не сможем отступить.

— Тогда идем, — сказал Эйнар из конца колонны, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Идем медленно. Спокойно. Не дыша. Не думая. Не боясь. Мы — камни. Мы — тени. Мы — пустота. Пустота не боится пустоты. Пустота не нападает на пустоту. Пустота только ждет.

Они пошли дальше. Шаг за шагом. Медленно. Плавно. Почти бесшумно. Мост раскачивался под их ногами, но они не останавливались. Лис шла первой, ее единственный глаз сканировал противоположный берег, скалы, тени. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть.

V

Первая стрела прилетела, когда они прошли две трети моста. Она была черной, маслянистой, почти живой — не дерево, не металл, не кость. Сгусток тьмы, который принял форму стрелы. Она летела прямо в грудь Лис. Лис успела уйти в сторону — резко, почти инстинктивно, — и стрела вонзилась в доску у ее ног. Доска не треснула — она застонала. Тонко, болезненно, почти по-человечески. Из дыры, из этой глубины, из этого ожидания, начала сочиться черная, маслянистая жидкость. Она текла по доске, как кровь, как память, как плата.

— Стрелки! — крикнула Лис, и ее голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — На скалах! Пригнуться! Щиты вверх!

Вторая стрела. Третья. Четвертая. Они летели с противоположного берега — не из луков, из пустоты. Из черной, маслянистой тьмы, которая клубилась за скалами, принимала форму, стреляла. «Волки» подняли щиты, но тьма проходила сквозь дерево и железо, как нож проходит сквозь воду. Она не ранила плоть — она выжигала память. Те, в кого попадала стрела, падали на доски, их глаза становились пустыми, светлыми, с точечными зрачками. Они не кричали. Не стонали. Не молились. Они просто забывали, кто они. И умирали.

Молодой «Волк» по имени Ингвар — тот самый, который вчера чистил доспехи у костра и напевал старую, северную песню о возвращении домой, — упал на колени. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали не голубые жилки — черные, маслянистые, живые. Скверна прошла сквозь щит, сквозь доспехи, сквозь кожу. Она добралась до сердца. Он смотрел на свои руки — пустые, дрожащие, — и не узнавал их. Он смотрел на Лис, но не видел ее. Он смотрел на небо, но не видел неба. Он видел только пустоту.

— Ингвар! — крикнула Ирис, и она бросилась к нему, упала на колени рядом, влила в рот отвар из сушеных трав — последний, который оставался на донышке мешка. — Пей! Пей, ради всего святого! Не умирай! Не исчезай! Не становись пылью!

Но было поздно. Ингвар выпил отвар, не чувствуя вкуса, не чувствуя горечи, не чувствуя ничего. Его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели на Ирис, но не видели ее. Его губы шевельнулись, пытаясь произнести слово. Какое-то одно, самое важное, самое нужное, самое настоящее.

— Ма... — прошептал он, и звук этот был тихим, почти не слышным, но в этой тишине каждое слово звучало как рождение. — Ма-ма.

Потом он умер. Или не умер — исчез. Или не исчез — стал пылью. Какая разница?

VI

Ирис не плакала. Не кричала. Не молилась. Она сжала челюсти, оттолкнула тело Ингвара к поручню, чтобы не мешало идти, и поднялась. Ее лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в легкие, и она не могла откашляться. Но она не останавливалась. Она пошла дальше, держа за руку Эрика, и ее шаги были твердыми, уверенными, почти ломающими.

— Ирис! — крикнул Эйнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Не останавливайся! Иди! Я прикрою!

Он выхватил обсидиановый клинок и бросился к поручню, туда, откуда летели стрелы. Не на противоположный берег — к краю моста, к тому месту, где скалы подходили ближе всего к воде. Он не мог достать до стрелков — они были слишком далеко. Но он мог отвлечь их. Он поднял клинок, и черная сталь блеснула в свете утреннего солнца, отражая не свет — тьму, впитывая его, превращая в пустоту, в ожидание, в память.