Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8

— Смотрите на меня! — крикнул он, и его голос был громким, почти стальным. — Смотрите, твари! Я — Эйнар! Я — Пустой! Я — Зеркальный Пророк! Я — тот, кто смотрит в пустоту и не отводит взгляд! Я — тот, кто помнит! Даже когда память умирает! Даже когда имя исчезает! Даже когда пустота зовет! Я помню! Смотрите на меня!

Стрелы на мгновение замерли. Тьма за скалами заколебалась, зашевелилась, задышала. Она узнала его. Она помнила его. Она боялась его.

— Бегите! — крикнул Эйнар, не оборачиваясь. — Бегите к берегу! Я задержу их!

Лис побежала. Рагнар побежал. «Волки» побежали. Доски трещали, канаты скрипели, мост раскачивался, но они бежали. Ирис бежала, волоча за собой Эрика, и ее легкие разрывались от кашля, от дыма, от памяти. Она бежала, потому что если она остановится — умрет. А умирать она не хотела. Не здесь. Не сейчас. Не от стрелы.

Стрелы полетели снова. Но теперь они летели не в «Волков» — в Эйнара. В него одного. Он уклонялся, отбивал, парировал. Черные, маслянистые сгустки тьмы вонзались в доски у его ног, в канаты над головой, в поручни слева и справа. Мост стонал, канаты вибрировали, доски крошились. Но Эйнар стоял. Он стоял, и его клинок мелькал перед его глазами, как черная молния. Рубка справа — стрела рассыпается в пыль. Рубка слева — стрела исчезает, не успев коснуться. Удар снизу — стрела взрывается тьмой, но тьма не касается его, потому что он — Пустой. А Пустые не боятся пустоты.

VII

Он не заметил, как вода под мостом начала кипеть.

Первая рука вынырнула из глубины в трех шагах от опоры. Она была длинной, тонкой, бледной, с неестественно длинными пальцами, которые заканчивались не ногтями — осколками стекла. Черного, маслянистого, пульсирующего. Она вцепилась в канат, и канат заскрипел, застонал, почти закричал. Вторая рука. Третья. Четвертая. Их были десятки. Они лезли из воды, из тины, из пустоты, цеплялись за канаты, за доски, за опоры. Они не лезли на мост — они раскачивали его. Медленно. Неумолимо. Неотвратимо.

— Рагнар! — крикнул Эйнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Руки! В воде! Руби их!

Рагнар подбежал к краю моста, посмотрел вниз. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он увидел руки. Десятки рук. Они тянулись к нему, к мосту, к канатам. Они хотели не убить — утопить. Утянуть в глубину. В тьму. В пустоту.

— Будь проклята, пустота! — крикнул Рагнар, и он рубанул по ближайшей руке мечом.

Клинок вошел в бледную плоть, как нож в масло, и рука рассыпалась — не в пыль, в осколки. Стеклянные, черные, маслянистые осколки брызнули во все стороны, и каждый осколок превратился в новую руку. Меньше, чем первая. Быстрее. Злее. Голоднее. Они вцепились в канаты с удвоенной силой, и мост застонал громче.

— Не руби! — крикнул Эйнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Не руби, идиот! Только отбивай! Не дай им зацепиться! Жди! Я скажу, когда бить!

Рагнар отскочил от края, его меч дрожал в руке. Он не знал, что делать. Не знал, как остановить их. Не знал, как спасти мост. Он только смотрел, как руки лезут из воды, цепляются за канаты, раскачивают мост все сильнее, все опаснее, все беспамятнее.

— Лис! — крикнул Эйнар. — Веди их! К берегу! Быстро!

Лис не ответила. Она бежала. Ее ноги несли ее быстро, почти бесшумно, и ее единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел только вперед. На берег. На цель. На надежду.

Она добежала до конца моста, когда доски под ее ногами начали проваливаться. Она прыгнула — не глядя, не думая, не боясь. Ее сапоги коснулись камня, и она упала на колени, тяжело дыша, но не сгибаясь. Она была на твердой земле. Она была жива. Это было главным.

За ней прыгнул Рагнар. За ним — Ворн, Эйрик, Орм, «Волки». Они падали на камни, цеплялись за скалы, ползли, карабкались, но они были на берегу. Они были живы.

Ирис прыгнула последней из тех, кто был впереди. Она прыгнула, волоча за собой Эрика, и их тела ударились о камни. Эрик застонал — впервые за много часов, впервые с тех пор, как он потерял сознание в штольнях. Он был жив. Он чувствовал боль. Это было главным.

Ирис подняла голову, посмотрела на мост. На середине, у самой глубокой части ущелья, стоял Эйнар. Один. Его клинок блестел в свете утреннего солнца, и он рубил канаты.

Часть третья. Прикрытие отхода

VIII

Эйнар не считал руки, которые лезли из воды. Не считал стрелы, которые летели со скал. Не считал удары своего сердца. Он рубил. Правой рукой, живой, сильной, с длинными пальцами. Левой, скрытой протезом, он держался за поручень, чтобы не упасть. Доски под его ногами крошились, прогибались, исчезали. Но он стоял. Он стоял, потому что если он упадет — мост рухнет раньше, чем «Волки» доберутся до берега. А он не мог допустить, чтобы они упали. Не мог. Он помнил их имена. Он не хотел добавлять новые к списку.

Первый канат — правый, навесной — он перерубил одним ударом. Обсидиан вошел в скрученные пряди, как нож в масло, и канат лопнул. Не громко — глухо, как лопается струна на старых гуслях, когда пальцы музыканта застывают в последнем аккорде, а эхо еще дрожит в воздухе, но уже неживое, не теплое, не настоящее. Канат повис, и мост накренился. Доски накренились. Люди, которые еще не добежали до берега, закричали — не от боли, от страха.

— Бегите! — крикнул Эйнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Бегите, пока я держу!

Второй канат — левый, навесной — он перерубил вторым ударом. Мост накренился сильнее. Доски посыпались в воду. Твари — руки, стрелы, тени — замерли на мгновение, а потом бросились на него. Все сразу. Они лезли из воды, из воздуха, из пустоты. Они хотели убить его. Утянуть в глубину. В тьму. В пустоту.

Эйнар не отступил. Он встал спиной к поручню, поднял клинок, и начал отбиваться. Не рубя — отражая. Не убивая — помня. Каждую тварь, которая подплывала слишком близко, он отбрасывал не лезвием — взглядом. Смотрел в ее пустые глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — и вспоминал. Вспоминал ее имя. Не настоящее — то, которое она носила при жизни. То, которое утонуло вместе с ней. То, которое теперь плыло по течению, как щепка, как лист, как память.

— Ты — Гуннар, — сказал он одной твари, и она замерла, ее пустые глаза расширились. — Ты утонул в этой реке десять лет назад. Ты возвращался домой, к жене, к детям. Ты нес им подарки — нож для сына, куклу для дочери. Ты упал с моста. Вода была холодной. Ты не умел плавать. Я помню тебя, Гуннар. Я помню твое лицо. Твое имя. Твою смерть. Ты не забыт. Ты не исчез. Отойди. Дай мне пройти.

Тварь рассыпалась. Не в осколки — в воду. Черную, маслянистую, пульсирующую. Вода сомкнулась над ней, и она исчезла. Как дым, как тень, как память, которая умирает.

Но на ее месте появлялись новые.

IX

К берегу добежали все. Последним был Ворн. Он прыгнул, когда мост уже разваливался на части, и упал на камни, разбивая колени, раздирая руки, но не чувствуя боли. Он вскочил, оглянулся. На середине ущелья, на обломках моста, стоял Эйнар. Один. Его клинок блестел в свете утреннего солнца, и он рубил последний канат — несущий. Тот, который держал мост.

— Пустой! — крикнул Ворн, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Прыгай! Мост рушится! Прыгай, идиот!

Эйнар не слышал. Или слышал, но не ответил. Он рубил. Канат лопнул, и мост рухнул. Доски, канаты, опоры — все обрушилось в воду. Черную, маслянистую, пульсирующую. Вода взметнулась вверх, как фонтан, как гейзер, как смерть. Она накрыла Эйнара с головой, утянула в глубину, в тьму, в пустоту.

— Нет! — закричала Ирис, и ее голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Нет! Эйнар! Нет!

Она бросилась к воде, но Лис успела схватить ее за плечо — не грубо, но твердо. Ее пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — впились в плечо Ирис, и она остановилась.

— Жди, — сказала Лис, и ее голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Он живет. Я знаю. Я чувствую. Он — Пустой. Пустота не топит Пустых. Она только ждет. Жди.

Ирис смотрела на воду. Черную, маслянистую, неподвижную. Она не кипела. Не бурлила. Не дышала. Она просто стояла, как стояла веками, как стояла до того, как первые люди пришли в эти горы, как стояла после того, как последние ушли. И в этой неподвижности, в этой гладкости, в этой пустоте, Ирис увидела движение. Рука. Правая. Живая. С длинными пальцами, сбитыми костяшками. Она вынырнула из воды, вцепилась в камень у самого берега, и тело — бледное, мокрое, почти прозрачное — выползло на сушу.

Эйнар лежал на камнях, тяжело дыша, но не сгибаясь. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и из носа текла кровь — темная, густая, почти черная — и капала на камень, отражаясь в свете утреннего солнца, множась, распадаясь, собираясь заново. Правая рука дрожала. Левая, скрытая протезом, висела плетью — протез был сорван, ремни порваны, кожа разодрана. Культя была открыта — ровная, гладкая, покрытая тонкой, прозрачной кожей, за которой пульсировал свет. Холодный, голубоватый, пульсирующий. Свет Стекла. Свет пустоты. Свет платы.

— Жив, — прошептал он, и его голос был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Жив, Ирис. Не умер. Не исчез. Не стал пылью. Жив.

Ирис упала на колени рядом с ним, обняла, прижала к себе. Крепко. Почти до боли. Ее пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с темными пятнами на коже — вцепились в его спину, и она чувствовала, как он дрожит. Мелко, нервно, в такт чему-то, что было глубже, чем биение сердца. Глубже, чем дыхание. Глубже, чем имя.

— Ты идиот, — прошептала она, и ее голос был тихим, почти шепотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Ты мог умереть. Ты мог исчезнуть. Ты мог стать пылью. Зачем? Зачем ты полез на этот мост? Зачем рубил канаты? Зачем не прыгнул раньше?

— Потому что я должен был прикрыть вас, — ответил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Потому что если бы я прыгнул раньше — мост рухнул бы на вас. Вы бы упали в воду. Твари утянули бы вас. Вы бы исчезли. А я не хочу, чтобы вы исчезали. Я хочу, чтобы вы жили. Даже если для этого нужно умереть. Даже если я умру. Вы будете жить. Клянусь.

Она сжала его крепче. В ее глазах — темных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слезы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он снова заплатил. Снова. Своей памятью. Своим временем. Своим именем. Своим протезом.

— Твоя рука, — сказала она, и ее голос дрогнул. — Протез сорван. Ремни порваны. Культя открыта. Ты не сможешь сражаться. Не сможешь держать клинок. Не сможешь защитить себя.

— Смогу, — ответил он, и он посмотрел на свою правую руку — живую, сильную, с длинными пальцами. — У меня есть правая. Этого достаточно. Этого всегда достаточно.

Часть четвертая. Последний удар

X

Лис подошла к краю обрыва, посмотрела вниз. Вода успокоилась. Твари исчезли. Только черная, маслянистая гладь, неподвижная, как зеркало, как лед, как пустота. Обломки моста торчали из воды, как кости, как пальцы, как память. Она смотрела на них, и в ее единственном глазу — живом, остром, почти хищном — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

— Мост разрушен, — сказала она, и ее голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Твари не переправятся. Мы в безопасности. На время. На день. На два. Не больше.

— Этого достаточно, — сказал Эйнар, и он поднялся, опираясь на правую руку. Его левая культя, обнаженная, пульсировала голубоватым светом — слабо, почти незаметно, но достаточно, чтобы все видели. Он не прятал ее. Не стыдился. Она была частью его. Как память. Как имя. Как пустота, которая больше не звала, но и не отпускала. — Мы идем дальше. К крепости. К Лире. К концу — или началу. Какая разница?

— Никакой, — ответил Рагнар, и он поднял меч. Сталь блеснула в свете утреннего солнца — тусклого, серого, почти мертвого, — и на лезвии не было пыли. — Вперед! К крепости! Шагом марш!

XI

Потери были: один убитый — Ингвар, молодой парень, который вчера чистил доспехи у костра и напевал старую, северную песню о возвращении домой. Его тело осталось на мосту, упало в воду, утянутое тварями в глубину, в тьму, в пустоту. Никто не знал, найдут ли его когда-нибудь. Никто не знал, захочет ли.

Трое тяжело ранены — скверна проникла глубоко, в кровь, в память, в имя. Ирис обрабатывала их раны, вливала в рты отвары из сушеных трав — последние, которые оставались на донышке мешка. Трое легко ранены — черные, маслянистые пятна на ногах, на руках, на лицах. Ирис смазывала их мазью, и мазь шипела, соприкасаясь с черной кожей, и пятна уменьшались, но не исчезали.

У Эйнара был сорван протез. Ремни порваны, кожа разодрана, металлические кольца погнуты. Тоомаса не было рядом, чтобы починить его. Эйнар взял ремни от старой сбруи, которые нашел в сумке у одного из «Волков», и закрепил протез на культе. Кожа скрипнула, кольца заскрежетали, но протез держался. Криво. Неудобно. Но держался.

— Ты не сможешь им сражаться, — сказал Ворн, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. — Протез сломан. Он только мешает. Сними его. Сражайся одной рукой. Ты и так это умеешь.

— Нет, — ответил Эйнар, и он затянул ремни крепче. — Он — часть меня. Как шрам. Как имя. Как память. Если я сниму его — я признаю, что пустота победила. А она не победила. Я не сдаюсь. Даже без протеза. Даже без надежды. Даже без имени. Я иду.

XII

Они разбили лагерь в полумиле от крепости, у подножия скал, где ветер дул с трех сторон сразу, но не приносил ничего, кроме холода. Костры разжигать не стали — боялись привлечь внимание. Люди сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и их дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Они не спали. Не могли. Слишком много страха, слишком много крови, слишком много потерь.

Эйнар сидел на камне, глядя на крепость. Черные стены, узкие окна, высокие башни. Ворота были открыты — широко, как распахнутая пасть, как открытая дверь, как зеркало, которое ждет. На стене, на самом верху, у края, стояли две фигуры. Одна была длинной, тонкой, с неестественными пропорциями. Неизвестный. Тот, кто забрал Лиру. Тот, кто коснулся ее лица. Тот, кто утянул ее в зеркало. Он стоял неподвижно, и его черный плащ не колыхался на ветру — он висел, как висит знамя в безветренном зале, как саван над могилой, как память над забвением.

Рядом с ним — вторая фигура. Хрупкая, сбитая, с черной повязкой на правом глазу. Лира. Она стояла, как вкопанная, и ее лицо было бледным, почти прозрачным в свете луны. Но в этом лице, в этой бледности, в этой прозрачности, Эйнар не узнал ее. Не потому, что она изменилась — потому, что в ней не было того, что делало ее Лирой. Не было огня в единственном глазу. Не было напряжения в плечах. Не было того, как она держала голову — чуть набок, как будто прислушивалась к чему-то, чего не слышали другие.

Она стояла прямо. Глаза ее были открыты, но они были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками. Как у двойника. Как у тени. Как у пустоты.

— Лира, — прошептал Эйнар, и имя это прозвучало не как вопрос — как молитва.

Она не ответила. Не двинулась. Не посмотрела на него.

Ирис подошла к нему, села рядом. Ее лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в легкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она просто сидела, и ее плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о тех, кто остался. О тех, кто не сдался. О тех, кто все еще дышал.

— Ты боишься? — спросила она, и ее голос был тихим, почти шепотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Нет, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я уже боюсь. Я боюсь не смерти — забвения. Боюсь, что завтра я войду в крепость, увижу ее пустые глаза — и не смогу помочь. Не смогу вернуть ее память. Не смогу вернуть ее имя. Боюсь, что она станет пылью. Будет петь вместе с ней. Вечно. Без надежды на возвращение.

— Ты не дашь ей стать пылью, — сказала Ирис, и она взяла его за правую руку — живую, теплую, настоящую. — Ты помнишь ее. А память не дает исчезнуть. Она держит. Как я держу тебя. Как ты держишь меня. Как мы держим друг друга. Мы не дадим ей исчезнуть. Клянусь.

Она сжала его руку крепче. В ее глазах — темных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слезы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он снова идет в бой. Снова рискует. Снова платит. И она не могла остановить его. Не могла взять плату на себя. Не могла умереть вместо него.

XIII

Лис вернулась из разведки через час. Ее лицо было бледным, почти прозрачным, и в единственном глазу — живом, остром, почти хищном — было напряжение. То самое, которое бывает у зверя, когда он чует опасность, но не знает, откуда она придет.

— Ворота открыты, — сказала она, и ее голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Ни стражи. Ни двойников. Ни теней. Только пустота. Он ждет нас. Она ждет нас. Они знают, что мы пришли. Они не прячутся. Не готовятся к обороне. Просто ждут.

— Тогда завтра мы войдем, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Все. Вместе. Как «Волки». Как семья. Мы не сдаемся.

Рагнар поднялся, сжимая меч. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на крепость, на стены, на две тени, которые не двигались, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была решимость. Холодная, тяжёлая, почти невыносимая решимость человека, который знал, что идет на смерть, но не мог не идти.

— Завтра мы ее вернем, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Или умрем рядом. Так или иначе — это кончится.

Эйнар смотрел на крепость. Черные стены, узкие окна, высокие башни. Ворота были открыты. Ждали. Он встал, затянул ремни сломанного протеза, проверил клинок. Правая рука — живая, сильная, с длинными пальцами — сжимала рукоять. Левая культя пульсировала голубоватым светом. Он не прятал ее. Не стыдился. Она была частью его. Как память. Как имя. Как пустота, которая больше не звала, но и не отпускала.

— Завтра, — сказал он, и его голос был тихим, почти шепотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Я иду за тобой, Лира. Я верну тебя. Или узнаю, что с тобой стало. Клянусь. Памятью. Именем. Кровью.

Он вынул клочок ткани от ее рукава — серый, потрепанный, с волчьей головой на нашивке, — прижал к губам. Ткань была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мертвой деревни, как пустота. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, он чувствовал не пустоту — память. Память о ней. О том, как она училась держать меч. Как она падала, вставала, падала снова. Как она сказала: «Я не боюсь пустоты. Пустота боится меня».

— Я помню, — прошептал он, и он спрятал клочок за пазуху, туда, где под рубахой билось сердце. Бледно, редко, почти беспомощно. Но билось.

Ирис спала рядом, положив голову ему на плечо. Ее дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она держала его. Не давила — держала. Как человек держит человека. Как память держит имя. Как надежда держит тех, кто не сдается.

И этого было достаточно.

Утром — бой. Утром — крепость. Утром — Лира. Или конец. Какая разница?

---

КОНЕЦ ГЛАВЫ 24

ГЛАВА 25. УЩЕЛЬЕ – ВХОД ВО ВЛАДЕНИЯ

Часть первая. Каменные врата

I

Эйнар проснулся от того, что левая рука онемела. Не привычно — как это бывало по утрам, когда протез сдавливал культю слишком сильно, а ремни впивались в плечо, оставляя красные, воспалённые следы. Немота была другой: глубинной, почти пугающей, как будто рука — та, которой больше не было, — всё ещё чувствовала холод, но не могла пошевелиться. Он сел на лежанке, глядя на серое, предрассветное небо, и не сразу понял, что смотрит на небо, а не на каменный потолок. Лагерь разбили на открытом месте, у подножия скал, в полумиле от ущелья. Вчера они перешли Чёрную реку, потеряли Ингвара, сожгли мост. Вчера Эйнар стоял на обломках, рубил канаты, падал в воду, тонул — и выплыл. Он выплыл. Это было главным.

Правая рука, живая, сильная, с длинными пальцами, сбитыми костяшками, лежала поверх шерстяного одеяла. Повязка на костяшках почернела — под ней запеклась кровь, смешанная с чем-то чёрным, маслянистым, что не хотело сворачиваться, не хотело сохнуть, не хотело исчезать. Память о вчерашнем. О мосте. О руках, которые лезли из воды. О стрелах, которые летели со скал. О крике Ирис, когда он ушёл под воду.

Левая культя была открыта. Протез — тот самый, который Тоомас сковал за одну ночь из обсидиана и старой кожи, — валялся рядом на камне, перевязанный ремнями от старой сбруи. Ремни порвались, когда он падал в воду. Кожа разодралась, металлические кольца погнулись, потеряли форму. Эйнар взял протез в руки, повертел, проверяя. Он был мёртв. Не сломан — мёртв. Как пыль Стекла в мешке Альрика. Как память, которая умирает, но не хочет исчезать. Он положил протез обратно на камень. Надевать не стал. Бесполезно. Только мешать будет.

— Ты не спал, — сказала Ирис, садясь рядом. Она вышла из палатки бесшумно, как тень, как призрак, как память, но Эйнар почувствовал её присутствие ещё до того, как услышал голос. Что-то изменилось в воздухе. Появилась та особенная, звенящая нота, которая бывает, когда рядом тот, кто не даёт тебе умереть.

— Спал, — ответил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была тяжесть. Тяжесть снов, которые не были снами. — Мне снились костры. На скалах. Много. Они горели без дыма, без огня, без тепла. Просто светились. Как глаза. Как зеркала. Как пустота. А в центре, между ними, стояла она. Смотрела на меня. Не говорила. Не двигалась. Смотрела.

Ирис смотрела на него долго, изучающе. Её лицо было бледным, почти прозрачным в сером предрассветном свете, и под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни. Она не спала третью ночь подряд. Не могла. Слишком много раненых, слишком много страха, слишком много надежды, которая умирала, но не хотела сдаваться. Она кашлянула — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться.

— Она была жива? — спросила Ирис, и её голос дрогнул. — Во сне. Ты видел её живой?

— Не знаю, — ответил Эйнар, и он посмотрел на свои руки — правую, живую, и левую культю, обнажённую, пульсирующую слабым голубоватым светом. — Она стояла. Не падала. Не рассыпалась. Но в её глазах не было ничего. Только пустота. Как у двойника. Как у тени. Как у тех, кто забыл свои имена.

Он замолчал. Ирис молчала. Только ветер шумел в скалах, и где-то далеко, в лагере, перекликались часовые.

II

Рагнар нашёл его у края лагеря, когда солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, но не принеся тепла. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй.

— Потери, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. Он стоял, сжимая в правой руке меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Левая рука, перевязанная после боя в ущелье, всё ещё болела, но он не жаловался. Жаловаться было некому. И незачем. — Ингвар мёртв. Его тело осталось в воде. Мы не сможем похоронить его. Двое тяжело ранены — скверна добралась до лёгких. Ирис говорит, что они могут не выжить. Или выжить — но забыть свои имена. Или не забыть — но стать пустыми. Какая разница?