Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8

— Я верну тебя, — сказал Эйнар, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Даже если для этого придётся сражаться с пустотой. Даже если для этого придётся умереть. Я верну тебя. Клянусь. Памятью. Именем. Кровью.

Он вынул клочок ткани от её рукава, прижал к губам. Ткань была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, он чувствовал не пустоту — память. Память о ней.

Он спрятал клочок за пазуху, туда, где под рубахой билось сердце. Бледно, редко, почти беспомощно. Но билось.

Завтра — бой.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 22

ГЛАВА 23. БРОД ЧЕРЕЗ ЧЁРНУЮ РЕКУ

Часть первая. Чёрная вода

I

Они вышли к реке на рассвете, когда небо на востоке начало светлеть той бледной, болезненной желтизной, которая не обещает тепла, только напоминает, что ночь кончилась, а тяжесть осталась. Эйнар остановился на краю обрыва, глядя на чёрную, маслянистую воду, и впервые за долгое время его сердце пропустило удар. Не от страха — от узнавания. Он знал эту воду. Он видел её в снах, которые не были снами, в видениях, которые не были видениями, в той пустоте, которая жила в нём с рождения и теперь, после того как Хозяин зеркал забрал его надежду, молчала, как мёртвый колодец, как запечатанная дверь, как имя, которое вырезали из памяти, но шрам остался.

Река была широкой — шагов сорок, не меньше. Вода не текла. Она стояла, как стояла веками, как стояла до того, как первые люди пришли в эти горы, как стояла после того, как последние ушли. Чёрная, маслянистая, гладкая, как стекло, как зеркало, как пустота. Она не отражала серое предрассветное небо — она впитывала его, превращала в тьму, в ожидание, в страх. Поверхность была неподвижной, но в этой неподвижности, в этой гладкости, в этой пустоте было что-то, от чего даже Лис, которая не боялась ничего, почувствовала холод в затылке.

— Чёрная река, — сказал Эйрик, стоя на коленях у самого обрыва, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Я слышал о ней. В Западном Домене, когда служил Корвусу. Говорили, что здесь не живут. Что вода не пьётся. Что рыба не ловится. Что даже птицы облетают это место стороной. Говорили, что те, кто попытался перейти, не дошли до другого берега. Их находили потом вниз по течению — через неделю, через месяц, через год. С пустыми глазами. С выжженной памятью. С чёрной, маслянистой водой в лёгких.

— Мы перейдём, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была тяжесть. Тяжесть знания. Тяжесть выбора. Тяжесть платы, которую он не мог не заплатить. — След ведёт на тот берег. Лира перешла здесь. Или её перевели. Мы должны перейти. Другого пути нет.

Ворн подошёл к краю обрыва, посмотрел вниз. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на воду, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — был не страх — усталость. Такая же, как у всех. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая.

— Другого пути нет? — переспросил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — В горах всегда есть другой путь. Нужно только искать. Но ты не хочешь искать, Пустой. Ты хочешь идти напрямик. Как всегда. Не думая о людях, о припасах, о том, что может ждать нас в этой воде. Ты видишь только цель. А цель — на том берегу. И ты готов идти по головам. Или по воде. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он повернулся к Ворну. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было гнева. Не было обиды. Не было усталости. Было что-то другое. Правда. Та самая, которую он нёс с рождения. Та самая, которую он принял, как судьбу. Та самая, которая была тяжелее любого клинка, тяжелее любой лжи, тяжелее любой пустоты. — Я не хочу, чтобы они умирали. Но если мы не перейдём сейчас — Лира умрёт. Или не умрёт — исчезнет. Или не исчезнет — станет пылью. Я не могу этого допустить. Я — Зеркальный Пророк. Моё дело — смотреть в пустоту и не отводить взгляд. Я посмотрю в эту воду. А потом — перейду. Один. Если вы не хотите — оставайтесь. Ждите. Или возвращайтесь. Я не держу.

Он шагнул вперёд, к обрыву, к воде, к пустоте. Но Лис успела схватить его за правую руку — не грубо, но твёрдо. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — сжали его запястье, и он остановился.

— Подожди, — сказала Лис, и её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сверкал в сером свете, как уголь, как лезвие, как надежда. — Я пойду первой. Проверю брод. Если я не вернусь через час — не ходите. Ищите другой путь. Клянусь.

II

Она спустилась к воде бесшумно, как тень, как призрак, как память. Сапоги её ступили на чёрный, маслянистый песок, и песок не заскрипел — он впитывал звук, как вода впитывала свет, как пустота впитывала память. Лис остановилась у самой кромки, посмотрела на свою тень. Тень лежала на воде — чёрная, маслянистая, почти живая. Она не повторяла движения Лис в точности. Она была другой. Более длинной. Более тонкой. С неестественными пропорциями.

— Не смотри на тень, — сказал Эйнар сверху, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Смотри на воду. На дно. На брод. Тени — это не враги. Тени — это память. Память о тех, кто утонул здесь. Память о тех, кто не перешёл. Память о тех, кто ждёт. Не бойся их. Просто иди.

Лис не ответила. Она сделала шаг в воду. Сапог погрузился в чёрную, маслянистую гладь, и она почувствовала холод — не такой, как в Зеркальном Склепе, где холод был отсутствием тепла. Другой. Холод, который был присутствием чего-то другого. Чего-то, что было раньше. Чего-то, что помнило то, что забыли боги. Чего-то, что ждало своего часа.

Вода была глубже, чем казалось с берега. Уже через три шага она доходила до колен. Через пять — до пояса. Лис шла медленно, осторожно, прощупывая дно шестом — длинным, обсидиановым, который Тоомас сковал для неё перед выходом. Шест уходил в ил, в тину, в пустоту. Он не находил твёрдого дна. Только мягкое, податливое, почти живое. Как будто она шла не по реке — по огромному, спящему телу, которое дышало, ждало, смотрело.

Она остановилась на середине. Вода доходила до груди. Холод пробирал до костей, до пустоты, до имени. Лис посмотрела вниз, под воду. Там ничего не было. Только тьма. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. Но в этой тьме, в этой глубине, в этом ожидании, она увидела движение. Что-то шевельнулось в трёх шагах от неё. Что-то длинное, тонкое, бледное. Что-то с неестественными пропорциями.

Она не закричала. Не позвала на помощь. Не вытащила нож. Она замерла. Как учил Эйнар. Как учат разведчиков в первый же день. «Если ты не знаешь, что перед тобой — не двигайся. Если ты не знаешь, кто ты — не дыши. Если ты не знаешь, зачем ты здесь — не думай. Просто замри. Стань камнем. Стань тенью. Стань пустотой».

Она замерла. Не дышала. Не моргала. Не думала. Только смотрела. И ждала.

Движение под водой прекратилось. Тьма сомкнулась. Тело, которое она видела, исчезло — или спряталось, или ушло глубже, или растворилось. Лис выждала ещё десять ударов сердца — раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Потом медленно, очень медленно, сделала шаг назад. Второй. Третий. Вода становилась мельче. Холод — слабее.

Она вышла на берег, тяжело дыша, но не сгибаясь. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и из носа текла кровь — тёмная, густая, почти чёрная — и капала на чёрный, маслянистый песок. Песок впитывал кровь, как губка, как пустота, как забвение.

— Там кто-то есть, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — На середине. Я не видела лица. Только тень. Длинную. Тонкую. С неестественными пропорциями. Как у неизвестного. Но не он. Другой. Или не другой — отражение. Или не отражение — память. Какая разница? Они ждут. Они знают, что мы идём. Они не напали. Только смотрели.

— Они не напали, потому что ты не испугалась, — сказал Альрик, спускаясь к воде. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. В руке он держал пустой мешок из-под пыли Стекла — старый, кожаный, перетянутый ремнями. Мешок был пуст, но Альрик прижимал его к груди, как прижимают младенца, как прижимают надежду, как прижимают имя, которое не хотят забыть. — Они чувствуют страх. Они питаются страхом. Как пустота питается памятью. Ты не боялась — они не тронули. Но если мы войдём в воду все — кто-то испугается. И тогда они нападут.

III

Эйнар приказал разбить временный лагерь на берегу. Люди сидели на чёрном, маслянистом песке, их лица были бледными, почти прозрачными, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками, и тёмных, глубоких, с красными прожилками — был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты видишь себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты. Перед тем, что ты — ошибка, исключение, то, чего не должно было быть. Страх перед водой, которая не отражала, перед тьмой, которая ждала, перед пустотой, которая дышала.

Ирис обходила отряд, проверяла раненых, меняла повязки. У двоих «Волков» — тех, кто шёл в воде слишком долго — на ногах появились чёрные, маслянистые пятна. Скверна проникала через поры, через кожу, через память. Ирис смазывала их мазью из сушёных трав — последней, которая осталась на донышке банки. Мазь была зелёной, пахучей, почти живой. Она шипела, соприкасаясь с чёрной кожей, и пятна уменьшались, но не исчезали.

— Они не заразны, — сказала Ирис, отвечая на невысказанный вопрос Ворна. — Скверна не передаётся через прикосновение. Только через воду. Только через кровь. Только через память. Те, кто вошёл в воду, уже носят её в себе. Маленькую. Тихую. Ждущую. Я не могу выжечь её — слишком глубоко. Могу только заморозить. На время. На день. На два. Не больше.

— Тогда мы должны перейти сегодня, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Чем дольше мы ждём — тем глубже проникает скверна. Тем больше людей падёт. Не от тварей — от собственной памяти. Мы переходим через час. Я пойду первым. За мной — Рагнар, Эйрик, Орм. Лис и Ирис — в центре. «Волки» замыкают. Ворн — ты остаёшься на этом берегу с Эриком и теми, кто не может идти. Ждёшь до заката. Если мы не вернёмся — уходишь на юг. К перевалам. К союзникам.

— Нет, — сказал Ворн, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Я не остаюсь. Я иду с тобой. В воду. В пустоту. В память. Я боюсь, Пустой. Я боюсь этой воды. Я боюсь того, что под ней. Я боюсь того, что она сделает со мной. Но я не брошу своих. Я — «Волк». Волки не бросают своих.

Эйнар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, — сказал он, и он повернулся к отряду. — Идём все. Вместе. В цепь. Держитесь за плечи. Не смотрите в воду. Не смотрите в тени. Не смотрите друг другу в глаза. Смотрите только на затылок того, кто впереди. Идите за мной. Я выведу. Клянусь.

Часть вторая. Тишина под водой

IV

Они вошли в воду, когда солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, но не принеся тепла. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй, и в этом ветре, в этом холоде, в этом ожидании было что-то, от чего даже Эйнар, который не боялся ничего, почувствовал холод в спине. Не страх — предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола.

Эйнар шёл первым. Вода доходила ему до пояса, потом до груди, потом до плеч. Он поднял правую руку — живую, сильную, с длинными пальцами, сбитыми костяшками — чтобы факел, который он держал, не погас. Факел горел тускло, его свет не отражался от воды — он впитывался в неё, превращался в пустоту, в ожидание, в страх. Левая рука, скрытая протезом из обсидиана и старой кожи, висела вдоль тела — чёрная, маслянистая, пустая. Она не болела. Не давила. Не напоминала о себе.

За ним шёл Рагнар. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он сжимал меч правой рукой — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Левая рука, перевязанная после боя в ущелье, висела плетью, но он держал её над водой, чтобы повязка не промокла. Его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели на затылок Эйнара. Только на затылок. Никуда больше.

За Рагнаром — Эйрик. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, живых, человеческих — была решимость. Холодная, тяжёлая, почти невыносимая решимость человека, который знал, что идёт на смерть, но не мог не идти. Он нёс обсидиановый нож в правой руке, левой держался за плечо Рагнара. Его пальцы — тонкие, бледные, с суставами, которые выпирали, как камни из высохшей земли — дрожали. Не от холода — от напряжения.

За Эйриком — Орм. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, глубоких, человеческих — был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты видишь себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты. Перед тем, что ты — ошибка, исключение, то, чего не должно было быть. Но он шёл. Не останавливался. Не жаловался. Не просил помощи. Он шёл, потому что если он остановится — умрёт. А умирать он не хотел.

За Ормом — Лис. Единственный глаз её — живой, острый, почти хищный — сверкал в свете факелов, как уголь, как лезвие, как надежда. Она не смотрела в воду. Она смотрела по сторонам. На берег, на камни, на тени, которые ползли по скалам. Она ждала. Ждала, когда нападёт. Знала, что нападёт. Не знала только когда.

За Лис — Ирис. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не останавливалась. Она шла, потому что если она остановится — Эйнар оглянется. А если он оглянется — он увидит её страх. А страх — это память. А память — это смерть. Она не хотела быть смертью. Она хотела быть надеждой.

За Ирис — Ворн и восемь «Волков». Они шли в ногу, держась за плечи друг друга, и их дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Они не разговаривали. Не перешёптывались. Не кашляли. Только шаги. Только плеск воды. Только тишина. Которая становилась всё плотнее, всё тяжелее, всё беспамятнее.

V

Лис почувствовала запах за секунду до того, как увидела движение.

Он был сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но не мёртвым, не выветрившимся — живым. Свежим. Горячим. Как будто пустота только что выдохнула, только что открыла глаза, только что проснулась. Лис замерла, подняла руку — сигнал остановки. Отряд замер. Только плеск воды, только дыхание, только тишина.

— Они здесь, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — В воде. Под нами. Я чую их. Много. Слишком много. Они ждут. Они голодны.

Эйнар повернул голову, посмотрел на неё. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

— Сколько? — спросил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Не знаю, — ответила Лис, и она покачала головой. — Не вижу — только чувствую. Они не двигаются. Лежат на дне. Ждут. Как змеи. Как тени. Как пустота. Если мы не будем двигаться — они не нападут. Если кто-то испугается — они набросятся. Не на одного — на всех.

— Тогда идём, — сказал Эйнар, и он повернулся обратно, к другому берегу. — Идём медленно. Спокойно. Не дыша. Не думая. Не боясь. Мы — камни. Мы — тени. Мы — пустота. Пустота не боится пустоты. Пустота не нападает на пустоту. Пустота только ждёт.

Они пошли дальше. Шаг за шагом. Медленно. Плавно. Почти бесшумно. Вода доходила уже до груди, до плеч, до подбородка. Эйнар поднял правую руку выше, чтобы факел не погас. Свет факела был тусклым, почти мёртвым, но он был. Он освещал чёрную, маслянистую воду, и в этом свете, в этой тьме, в этом ожидании, Лис увидела их.

VI

Первая тень появилась в трёх шагах от Эйнара. Она вынырнула из глубины бесшумно, как пузырь воздуха, как мысль, как память. Это было лицо. Бледное, почти белое, с размытыми чертами, как у статуи, которую вода точила веками. Глаза были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками. Рот был открыт, но из него не вырывалось ни звука. Только вода. Чёрная, маслянистая, пульсирующая.

Эйнар не остановился. Не выхватил клинок. Не закричал. Он смотрел на это лицо, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

— Ты не первый, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — И не последний. Я видел таких, как ты, в Зеркальном Склепе. В зале Хранителя. В Чёрном Пике. Ты — не враг. Ты — память. Память о тех, кто утонул в этой реке. Память о тех, кто не перешёл. Память о тех, кто ждёт. Я помню вас. Я помню всех. Каждое лицо. Каждое имя. Каждую смерть. Вы не забыты. Вы не исчезли. Вы — моя память. Моя плата. Моё имя. Отойди. Дай мне пройти.

Лицо замерло. Его пустые глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — расширились. В их глубине, в этой пустоте, в этом ожидании, мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя. Оно открыло рот, пытаясь сказать что-то. Из его горла вырвался не звук — хрип. Сухой, рваный, почти нечеловеческий. А потом — треск. Оно рассыпалось. Не в пыль — в воду. Чёрную, маслянистую, пульсирующую. Вода сомкнулась над ним, и он исчез. Как дым, как тень, как память, которая умирает.

Но на его месте появились новые.

Их были десятки. Они выныривали из глубины со всех сторон — мужчины, женщины, старики, дети. У некоторых лица были размытыми, почти неразличимыми — вода стёрла их черты, как время стирает память, как забвение стирает имя. У других лица были чёткими, почти живыми — они утонули недавно, может быть, год назад, может быть, месяц, может быть, вчера. Их глаза были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками. Их рты были открыты, и из них, из этой глубины, из этого ожидания, вырывалась не вода — тишина. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

— Не смотрите на них! — крикнула Лис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Не смотрите в глаза! Не слушайте тишину! Идите! Быстро! Не останавливайтесь!

VII

«Волки» побежали. Вода плескалась, брызги летели во все стороны, и в этих брызгах, в этом шуме, в этом страхе, твари ожили. Они бросились на людей, хватая за ноги, за руки, за головы. Их пальцы были длинными, тонкими, бледными, и они впивались в плоть, как корни, как вены, как трещины на старом, зажившем стекле. Они не убивали сразу — они тянули вниз. В глубину. В тьму. В пустоту.

Первый «Волк» — молодой парень по имени Сверри, тот самый, который вчера смеялся у костра, рассказывая историю о своей первой охоте, — исчез под водой так быстро, что никто не успел даже вскрикнуть. Только плеск. Только пузыри. Только тишина. Лис нырнула за ним, вытащила, рубанула по твари обсидиановым ножом. Клинок вошёл в бледное тело, как нож в масло, и тварь рассыпалась — не в воду, в осколки. Стеклянные, чёрные, маслянистые осколки брызнули во все стороны, и каждый осколок превратился в новую тварь. Меньше, чем первая. Быстрее. Злее. Голоднее.

— Не рубите их! — крикнул Эйнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Только отбивайтесь! Не дайте им коснуться! Они размножаются от ударов! Как двойники! Как тени! Как пустота!

Рагнар отбивался мечом плашмя — не рубя, а отталкивая. Твари отскакивали от стали, как мячи, как капли, как память. Они не рассыпались — они только злились. Их глаза — пустые, светлые, с точечными зрачками — пульсировали в темноте, как угли, как звёзды, как надежда, которая умирает, но не хочет сдаваться.

Эйрик работал ножом — коротко, резко, экономно. Он не рубил — он колол. Остриё обсидиана входило в бледные тела, и они рассыпались, но осколки не успевали превратиться в новых тварей — Эйрик бил снова и снова, дробя их в пыль, в воду, в забвение.

— К берегу! — крикнула Ирис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — К берегу! Быстрее! Я вижу дно! Мы почти дошли!

Она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она бежала. Бежала, потому что если она остановится — раненые умрут. А умирать она им не позволяла.

VIII

Эйнар не бежал. Он шёл. Медленно, плавно, почти торжественно. Его правая рука — живая, сильная, с длинными пальцами — сжимала обсидиановый клинок. Левая, скрытая протезом, висела вдоль тела. Он не рубил — он отражал. Каждую тварь, которая подплывала слишком близко, он отбрасывал не лезвием — взглядом. Смотрел в её пустые глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — и вспоминал. Вспоминал её имя. Не настоящее — то, которое она носила при жизни. То, которое утонуло вместе с ней. То, которое теперь плыло по течению, как щепка, как лист, как память.

— Ты — Гуннар, — сказал он одной твари, и она замерла, её пустые глаза расширились. — Ты утонул в этой реке десять лет назад. Ты возвращался домой, к жене, к детям. Ты нёс им подарки — нож для сына, куклу для дочери. Ты упал с моста. Вода была холодной. Ты не умел плавать. Я помню тебя, Гуннар. Я помню твоё лицо. Твоё имя. Твою смерть. Ты не забыт. Ты не исчез. Отойди. Дай мне пройти.

Тварь рассыпалась. Не в осколки — в воду. Чёрную, маслянистую, пульсирующую. Вода сомкнулась над ней, и она исчезла. Как дым, как тень, как память, которая умирает.

— Ты — Хельга, — сказал он другой, и она замерла. — Ты утонула в этой реке пять лет назад. Ты была целительницей. Ты лечила детей от лихорадки. Ты спасала тех, кто падал с обрыва. Ты не умела спасать себя. Я помню тебя, Хельга. Я помню твоё лицо. Твоё имя. Твою смерть. Ты не забыта. Ты не исчезла. Отойди. Дай мне пройти.

Тварь рассыпалась. Вторая. Третья. Четвёртая. Эйнар называл имена, которые помнил, и твари исчезали. Но их было слишком много. Он не мог помнить всех. Не мог назвать каждое имя. Не мог спасти каждую память.

— Пустой! — крикнул Рагнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Их слишком много! Мы не успеем! Мы умрём здесь! Все! В воде! В пустоте! В забвении!

— Тогда умирайте! — ответил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Умирайте, помня! Умирайте, называя имена! Умирайте, не сдаваясь! Мы — «Серые Волки»! Мы не сдаёмся!

IX

Альрик стоял по грудь в воде, его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. В руке он держал пустой мешок из-под пыли Стекла — старый, кожаный, перетянутый ремнями. Мешок был пуст, но Альрик прижимал его к груди, как прижимают младенца, как прижимают надежду, как прижимают имя, которое не хотят забыть.

— Пыль не поёт, — сказал он, и его голос был сухим, шуршащим, как осенние листья. — Она молчит. Но я слышу. Не пыль — воду. Она поёт. Тихо. Далёко. Почти не слышно. Но поёт. Она поёт о том, что брод близко. Что берег близко. Что спасение близко. Мы должны идти. Или не идти — но не останавливаться. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он шагнул вперёд. — Идём. К берегу. К Лире. К концу — или началу. Какая разница?

Они пошли. Медленно. Плавно. Почти бесшумно. Твари нападали, но люди отбивались. Не рубя — отражая. Не убивая — помня. Эйнар называл имена, и твари исчезали. Лис колола, и осколки не успевали превратиться в новых. Рагнар отталкивал, и твари отскакивали. Ирис шла в центре, кашляя, задыхаясь, но не останавливаясь. Она держала за руку молодого «Волка» по имени Эрик — того самого, который упал вчера, того самого, который не мог идти, того самого, который теперь шёл, опираясь на неё, и его глаза были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками — но он шёл. Он шёл. Это было главным.