Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8

— Никакой, — ответил Эйнар, и он поднялся, стряхнул с коленей налипшую грязь. Его левая культя пульсировала слабым голубоватым светом — не больно, не тревожно, а как-то привычно, почти уютно. Как будто эта пульсация была частью его, такой же естественной, как дыхание, как сердцебиение, как память. — Раненые остаются здесь. Ворн — с ними. За старшего. Остальные идут со мной. В ущелье. К крепости. К Лире.

— Без привалов? — спросил Рагнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку.

— Без привалов, — ответил Эйнар. — Она ждёт не час — минуты. Каждый шаг — это её память. Каждый шаг — это её имя. Каждый шаг — это её лицо, которое исчезает. Я не могу ждать, Рагнар. Я не имею права.

Рагнар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, Пустой, — сказал он, и он повернулся к лагерю. — Я построю отряд. Через четверть часа выступаем.

III

Ворн подошёл, когда Эйнар уже затягивал ремни на правой руке — не протез, простую кожаную крагу, чтобы защитить запястье и кулак. Крагу он снял с убитого Ингвара. Чёрная, потёртая, с волчьей головой на нашивке. Она пахла железом, потом и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но в этом запахе, в этом ожидании, в этой пустоте, Эйнар чувствовал не страх — память. Память о том, кто носил эту крагу. О том, кто смеялся у костра. О том, кто пел старую, северную песню о возвращении домой.

— Ты не должен идти, Пустой, — сказал Ворн, и его голос был низким, рокочущим, но в нём появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую просьбу. — Ты едва стоишь на ногах. Твой протез сломан. Ты не сможешь сражаться. Не сможешь защитить себя. Не сможешь защитить их.

— Смогу, — ответил Эйнар, и он посмотрел на свою правую руку — живую, сильную, с длинными пальцами. — У меня есть правая. Этого достаточно. Этого всегда достаточно.

Ворн смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно покачал головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Я остаюсь с ранеными, — сказал он, и он отвернулся. — Но если вы не вернётесь к полудню — я войду. С остальными. И найду вас. Живых или мёртвых. Или не найду — но попытаюсь. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он пошёл к выходу из лагеря, туда, где уже строился отряд.

Ирис стояла в строю. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Не останавливалась. Она стояла, сжимая в правой руке нож — короткий, широкий, с чёрной рукоятью, который носила с Терновой Гривы. В левой — сумку с бинтами и мазями, последними, которые оставались на донышке мешка.

— Ты не остаёшься? — спросил Эйнар, и это был не вопрос — утверждение.

— Я нужна там, — ответила Ирис, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Раненые будут. Я должна быть рядом. Чтобы перевязать. Чтобы остановить кровь. Чтобы выжечь скверну. Ты не сможешь без меня. Или сможешь — но я не хочу проверять. Я иду.

Эйнар смотрел на неё долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, — сказал он. — Идём.

Часть вторая. Костры на скалах

IV

Тропа, которую выбрала Лис, была старой, почти забытой — она вилась между камнями, поднималась на осыпи, спускалась в сухие русла ручьёв, и местами её было почти не видно. Но Лис вела уверенно, её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал землю, стены, горизонт. Она искала след. Не тот, который оставляют обычные люди — чёткий, глубокий, с рисунком подошвы. Другой. Тот, который оставляет тот, кто уже не человек. Тот, кто между. Между памятью и забвением. Между именем и пустотой.

— След свежий, — сказала она, останавливаясь у подножия большого, замшелого валуна. — Не больше четырёх часов. Она прошла здесь. Или её пронесли. Или повели. Следы босые — маленькие, узкие, с длинными пальцами. Её. Я не ошибаюсь.

— Сколько до ущелья? — спросил Рагнар, и его голос дрогнул. Он шёл сразу за Лис, сжимая в правой руке меч. Левая рука, перевязанная, висела плетью, но он не жаловался.

— Час, — ответила Лис, и она подняла голову, посмотрела на Эйнара. В её единственном глазу — живом, остром, почти хищном — был вопрос. Не страх — вопрос. «Ты уверен? Ты знаешь, что мы идём? Ты готов?».

Эйнар не ответил. Не мог. Не хотел. Он просто кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. Лис кивнула в ответ. И этого было достаточно.

Они пошли дальше. Тропа сужалась, стены становились выше и чернее, воздух — тяжелее, почти осязаемым. Пахло камнем, старостью и ещё чем-то — металлическим, острым, почти электрическим. Как перед грозой. Как перед битвой. Как перед концом. Эйнар шёл вторым, его правая рука лежала на обсидиановом клинке, готовая выхватить его в любой момент. Левая культя, обнажённая, пульсировала голубоватым светом — слабо, почти незаметно, но достаточно, чтобы Лис видела. Он не прятал её. Не стыдился. Она была частью его. Как шрам. Как имя. Как память, которая умирала, но не хотела сдаваться.

V

Лис подняла руку — сигнал остановки. Её единственный глаз сверкал в сером свете, как уголь, как лезвие, как надежда. Она остановилась на полшага, прислушалась, вглядываясь в серую, каменную даль. Её ноздри раздувались — она чуяла то, что не могли учуять другие. Запах дыма. Не кострового, не того, который пахнет деревом и теплом. Другого. Чёрного, маслянистого, почти живого. Запаха пустоты.

— Там, впереди, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — За поворотом. Я чую дым. Не один — много. Они горят. Не огнём — памятью. Кто-то зажёг их. Не сегодня. Не вчера. Днями. Неделями. Они ждали.

Эйнар подошёл к повороту, выглянул из-за угла. Ущелье расширялось, превращаясь в широкую, пологую чашу, окружённую чёрными, маслянистыми скалами. И на этих скалах, на разной высоте, горели костры. Не оранжевые, не жёлтые, не красные. Чёрные. Глубокие, маслянистые, почти живые. Они не освещали — они поглощали свет. Дым поднимался вертикально, хотя ветер дул с севера, и в этом дыме, в этом ожидании, в этой пустоте, Эйнар увидел движение. Тени. Фигуры. Те, кто смотрел на них сверху.

— Сигнальные костры, — сказал Эйрик, подходя к Эйнару. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, живых, человеческих — была узнавание. — Я видел такие в Западном Домене, когда служил Корвусу. Изгнанники зажигали их, чтобы отпугнуть чужих. Но здесь не отпугивают — здесь встречают. Эти костры — не предупреждение. Они — заявление. «Мы знаем, что вы идёте. Мы готовы».

— Сколько их? — спросил Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице.

— Не считал, — ответил Эйрик, и он покачал головой. — Но много. Слишком много. Они горят не все сразу — по очереди. Как будто кто-то зажигает их, когда мы подходим. Как будто за нами следят.

Орм подошёл к ближайшей скале, посмотрел вверх. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, глубоких, человеческих — был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты видишь себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты.

— Там кто-то есть, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я видел движение. Тень. Она стояла у костра и смотрела на нас. Не пряталась. Не убегала. Просто смотрела.

— Не смотри на них, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не смотри в огонь. Не смотри в дым. Смотри только вперёд. На тропу. На цель. На Лиру. Костры — это не враги. Костры — это память. Память о тех, кто ждёт. Память о тех, кто надеется. Память о тех, кто боится. Не бойся их. Просто иди.

VI

Они прошли мимо первого костра через десять минут. Он горел на высоте трёх человеческих ростов, в нише, вырубленной прямо в скале. Дым был густым, чёрным, маслянистым, и он не рассеивался — он стелился по земле, как туман, как саван, как память. Лис подошла к подножию скалы, посмотрела вверх. Костёр не имел дров. Не было ни веток, ни углей, ни золы. Только дыра в камне, из которой сочилась тьма, и эта тьма горела.

— Что это? — спросила Ирис, и её голос дрогнул. Она стояла в трёх шагах от Лис, её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески.

— Не знаю, — ответила Лис, и она покачала головой. — Я никогда не видела такого. Даже в Чёрном Пике. Даже в Монастыре. Это не огонь. Это... память. Застывшая память. Та, которую сожгли, но она не умерла. Она горит. Вечно. Или не вечно — но долго. Очень долго.

Эйнар подошёл к костру, остановился в шаге. Поднял правую руку — живую, сильную, с длинными пальцами — и коснулся дыма. Дым был холодным — не просто холодным, а абсолютно холодным, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Он впитывался в кожу, в память, в имя. Эйнар не отдёрнул руку. Он держал. Крепко. Надёжно. Как обещание.

— Я чувствую их, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Тех, кто горел здесь. Тех, кто смотрел в пустоту слишком долго. Тех, кто не выдержал. Их имена — здесь. В дыму. В пепле. В памяти. Они не забыты. Они не исчезли. Они — моя память. Моя плата. Моё имя.

Он убрал руку. Дым расступился на мгновение, а потом сомкнулся снова. Костёр продолжал гореть. Чёрный, маслянистый, пульсирующий. Он ждал. У него было время. Вечность.

VII

Второй костёр горел на противоположной скале. Третий — выше, почти у самого гребня. Четвёртый, пятый, шестой. Лис перестала считать после десятого. Они были везде — на стенах, на выступах, на вершинах. Они не освещали ущелье — они превращали его в лабиринт теней, в котором каждый шаг мог стать последним.

— Они знают, где мы, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Каждый костёр — это глаз. Они смотрят на нас. Они видят нас. Они знают, сколько нас. Они знают, кто мы. Они знают, зачем мы пришли.

— Пусть знают, — ответил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Это не даёт им преимущества. Они боялись нас раньше. Они будут бояться нас снова. Я — Зеркальный Пророк. Я — тот, кто смотрит в пустоту и не отводит взгляд. Я — тот, кто помнит. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Я помню. И они знают. Они всегда знали.

Он шагнул вперёд, не оглядываясь. Отряд двинулся за ним. Шаг за шагом. Медленно. Плавно. Почти бесшумно. Только дыхание. Только скрип гравия под сапогами. Только тишина. Которая становилась всё плотнее, всё тяжелее, всё беспамятнее.

Часть третья. Тень, которая знает

VIII

Лис нашла след в узкой расселине, где стены сходились так близко, что можно было идти только по одному. Следы были не только Лиры — босые, маленькие, с длинными пальцами. Рядом с ними, на расстоянии шага, отпечатались другие. Глубокие, широкие, с неестественной чёткостью, как будто их оставил не человек — тень. Неизвестный. Тот, кто забрал Лиру. Тот, кто коснулся её лица. Тот, кто утянул её в зеркало.

— Они идут вместе, — сказала Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Не раздельно. Вместе. Он ведёт её. Она идёт за ним. Не сопротивляется. Не плачет. Не зовёт на помощь. Она идёт, потому что не может остановиться. Потому что он забрал её память. Потому что она забыла, кто она. Или не забыла — но не помнит. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он опустился на корточки, провёл пальцами по следу. Земля была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, он чувствовал не пустоту — память. Память о Лире. О том, как она училась держать меч. Как она падала, вставала, падала снова. Как она сказала: «Я не боюсь пустоты. Пустота боится меня». — Она боролась. Я знаю. Я чувствую. Она назвала имя Бьорна, когда неизвестный касался её лица. Она не сдалась. Она не забыла. Она — «Волчица». Она не сдаётся.

Он поднялся, стряхнул с коленей налипшую грязь. Посмотрел вперёд, туда, где расселина расширялась, превращаясь в широкую, каменную площадку. Там, на краю площадки, горел ещё один костёр. Он был больше остальных — выше, ярче, чернее. И у этого костра стояла фигура.

IX

Это был не Неизвестный. Не Лира. Кто-то другой. Высокий, сутулый, в длинном, чёрном плаще, который не колыхался на ветру — он висел, как висит знамя в безветренном зале, как саван над могилой, как память над забвением. Лицо было скрыто капюшоном — тёмным, надвинутым глубоко, так, что не было видно ни глаз, ни рта, ни возраста. В руке — посох. Старый, потресканный, обмотанный кожей там, где ладонь натирала мозоли. На поясе — нож, короткий, широкий, с чёрной рукоятью, который носили на севере, в Западном Домене, там, где леса были дремучими, а звери — опасными.

Фигура не двинулась, когда они вышли на площадку. Не подняла рук. Не попыталась бежать. Она просто стояла у костра, и её молчание было тяжелее любых слов.

— Кто ты? — спросил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Фигура медленно подняла голову. Капюшон откинулся назад, открывая лицо. Оно было старым, морщинистым, с глубокими тенями под глазами, которые залегли так глубоко, что, казалось, никогда не исчезнут. Кожа — бледная, почти прозрачная, с сеткой мелких морщин, которые прорезали её, как трещины прорезают старый, высохший лёд. Глаза — тёмные, живые, без точечных зрачков, без пустоты, без страха. Они смотрели на Эйнара с той холодной, оценивающей пустотой, которая бывает у людей, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

— Меня зовут Хьялмар, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, но в нём не было угрозы. Была усталость. Такая же, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. — Я — хранитель этого ущелья. Тот, кто смотрит за кострами. Тот, кто ждёт. Я ждал тебя, Зеркальный Пророк. Не день. Не месяц. Годы. С тех пор, как Неизвестный пришёл в эти земли. С тех пор, как он забрал первую душу. Я знал, что ты придёшь. Они все знали. Костры горели для тебя.

X

Рагнар шагнул вперёд, его меч был наготове. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на Хьялмара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была ненависть. Чистая, беспримесная, почти животная ненависть человека, который потерял слишком много своих и не мог простить тем, кто служил пустоте.

— Ты служишь Неизвестному, — сказал Рагнар, и это был не вопрос — утверждение. — Ты зажигаешь костры. Ты следишь за нами. Ты помогаешь ему. Почему мы не должны убить тебя прямо сейчас, здесь, на этом камне?

Хьялмар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно покачал головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Я не служу ему, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую правду. — Я служу памяти. Костры — это не сигналы. Это могилы. Здесь, в этом ущелье, в этих скалах, в этом камне, похоронены те, кто смотрел в пустоту слишком долго. Те, кто не выдержал. Те, кто исчез. Костры — это их память. Я зажигаю их, чтобы они не исчезали окончательно. Чтобы они помнили. Чтобы их помнили. Я не враг тебе, Пророк. Я — свидетель. Как ты. Как Альрик. Как все, кто носит память, как бремя.

Эйнар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Ты знаешь, где она? — спросил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Лира. Девушка с чёрной повязкой. Та, кого он забрал. Ты знаешь, где она?

Хьялмар смотрел на него, и в его глазах — тёмных, живых, человеческих — была боль. Не физическая — метафизическая. Боль человека, который видел, как пустота пожирает память, и не мог ничего сделать.

— Она в крепости, — сказал он, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Но она уже не та, кем была. Он забрал её память. Не всю — часть. Ту, что была самой яркой. Ту, что была самой тёплой. Брата. Бьорна. Она забыла его лицо. Забыла его голос. Забыла, как он смеялся. Забыла, как он плакал. Осталось только имя. Только имя. Она идёт за ним, потому что не знает, куда ещё идти. Потому что он — единственный, кто говорит с ней. Потому что она боится тишины. Как все, кто потерял память.

Он замолчал. Тишина стала плотной, как смола. Эйнар смотрел на него, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было гнева. Не было обиды. Не было усталости. Было что-то другое. Понимание.

— Ты можешь помочь нам? — спросил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Хьялмар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно покачал головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Я не могу войти в крепость, — сказал он. — Неизвестный не пускает меня. Я — свидетель, не воин. Моё дело — зажигать костры и помнить. Но я могу показать вам путь. Короткий. Опасный. Но короткий. Если вы пойдёте по главной тропе — Неизвестный встретит вас у ворот. Он будет ждать. Он готов. Если вы пойдёте по моему пути — вы обойдёте его ловушки. Но вас будут ждать другие. Те, кто живёт в стенах. Те, кто забыл свои имена. Те, кто стал частью пустоты.

— Веди, — сказал Эйнар, и это был не вопрос — приказ.

Хьялмар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, Пророк, — сказал он, и он повернулся к выходу с площадки. — Идите за мной. И не оглядывайтесь. Костры не прощают тех, кто смотрит на них слишком долго.

Часть четвёртая. Вкус скверны

XI

Хьялмар вёл их узкой, извилистой тропой, которая вилась между камнями, поднималась на осыпи, спускалась в сухие русла ручьёв. Он шёл быстро, почти бегом, и его чёрный плащ не колыхался — он висел, как висит знамя в безветренном зале, как саван над могилой, как память над забвением. Эйнар шёл за ним, его правая рука лежала на обсидиановом клинке, левая культя пульсировала голубоватым светом. Он не спрашивал, куда они идут. Не спрашивал, сколько осталось. Он просто шёл.

Ирис шла за ним, её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не останавливалась. Она шла, потому что если она остановится — Эйнар уйдёт без неё. А уходить без неё он не имел права.

— Долго ещё? — спросил Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице.

— Недалеко, — ответил Хьялмар, не оборачиваясь. — За следующим поворотом — крепость. Но не подходите близко. Неизвестный чувствует живых. Он чувствует память. Если вы подойдёте слишком близко — он узнает. И тогда — конец. Или начало. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он ускорил шаг.

XII

За поворотом открылась крепость. Она стояла в центре ущелья, на невысоком холме, окружённая чёрными, маслянистыми скалами, которые блестели в свете утреннего солнца, как зеркала, как лёд, как пустота. Стены были чёрными, высокими, с узкими, стрельчатыми окнами, из которых не пробивалось света. Ворота были открыты — широко, как распахнутая пасть, как открытая дверь, как зеркало, которое ждёт.

Но не это было страшно. Страшно было то, что на скалах, над крепостью, на разной высоте, горели костры. Не чёрные, не маслянистые — живые. Оранжевые, жёлтые, красные. Огненные. Человеческие. Они светили. Они грели. Они давали надежду. И в этом свете, в этом тепле, в этой надежде, Эйнар увидел их. Фигуры. Те, кто стоял у костров. Не тени — люди. Живые. С лицами, с глазами, с именами. Они смотрели на него, и в их глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками, и светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — был страх. Не перед смертью — перед неизвестностью. Они не знали, кто он. Не знали, зачем пришёл. Не знали, умрут ли они сегодня.

— Кто это? — спросила Ирис, и её голос дрогнул.

— Пленные, — ответил Хьялмар, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Те, кого Неизвестный забрал до Лиры. Те, кто ещё не забыл свои имена. Те, кто ещё надеется. Они ждут. Не вас — чуда. Которое не придёт.

Эйнар смотрел на них, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было гнева. Не было обиды. Не было усталости. Было что-то другое. Решение. Он принял его. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Мы освободим их, — сказал он, и это был не вопрос — утверждение. — После того, как вернём Лиру. Или не вернём — но попытаемся. Всех. Каждого. Тех, кто ещё помнит. Тех, кто ещё надеется. Тех, кто ещё жив. Мы — «Серые Волки». Мы не бросаем своих. И не бросаем чужих. Потому что чужих не бывает. Бывают те, кто забыл. И те, кто помнит. Мы помним.

XIII

Хьялмар остановился у подножия холма, у того места, где тропа раздваивалась. Одна ветка вела к воротам — прямая, широкая, вымощенная чёрным, маслянистым камнем. Другая — уходила влево, в узкую, тёмную расселину, заваленную камнями.

— Главный путь — смерть, — сказал Хьялмар, и он указал на ворота. — Неизвестный ждёт там. Он готов. Он знает, что вы придёте. Он хочет этого. Второй путь — короткий. Он ведёт к подземным ходам, к старым тоннелям, которые прорубили ещё до Корвуса. Там нет зеркал. Нет двойников. Только тьма. Только память. Только ожидание. Если вы пойдёте туда — вы сможете войти в крепость с тыла. Но вы не сможете выйти. Или сможете — но не все. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он повернулся к отряду. — Мы идём вторым путём. Лис — в разведку. Рагнар — за ней. Остальные — за мной. Ирис — в центре, с ранеными. Хьялмар — ты остаёшься здесь. Ждёшь до рассвета. Если мы не вернёмся — уходишь. К перевалам. К союзникам. Рассказываешь всё. О Неизвестном. О пустоте. О кострах. О тех, кто ждёт. Ты будешь нашей памятью, Хьялмар. Нашим именем. Нашей надеждой.

Хьялмар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, Пророк, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Я буду ждать. Я буду помнить. Я буду надеяться. Иди. И возвращайся. Или не возвращайся — но не заставляй меня ждать слишком долго. У меня нет времени на вечность. У меня есть только этот день. И следующий. И, может быть, ещё один.

XIV

Эйнар шагнул в расселину. Лис — за ним, бесшумная, как тень, как призрак, как память. Рагнар — за ней, сжимая меч. Ирис — в центре, кашляя, задыхаясь, но не останавливаясь. «Волки» — замыкали.

Тоннель был узким, тёмным, скользким. Стены были покрыты чёрной, маслянистой слизью, которая блестела в свете факелов, как зеркало, как лёд, как пустота. Слизь пахла железом, серой и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но этот запах был не мёртвым, не выветрившимся — живым. Трепещущим. Почти человеческим. Как будто сама пустота дышала в этих стенах, ждала, слушала, запоминала.

Лис шла первой, её единственный глаз сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть. Но врага не было. Только камни. Только пыль. Только тишина. И тени.

Тени на стенах вели себя странно. Они не повторяли движения идущих в точности — иногда замирали, когда люди двигались, иногда тянулись в другую сторону, иногда распадались на несколько частей, а потом снова собирались воедино. Рагнар заметил это первым. Он остановился, посмотрел на свою тень, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты видишь себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты.