Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8

— Если идти без привалов — к полуночи, — ответила Лис, и она подняла голову, посмотрела на Эйнара. В её единственном глазу — живом, остром, почти хищном — был вопрос. Не страх — вопрос. «Ты уверен? Ты знаешь, что мы идём? Ты готов?».

Эйнар не ответил. Не мог. Не хотел. Он просто кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. Лис кивнула в ответ. И этого было достаточно.

V

Первый час прошёл в тишине. Люди шли молча, и их шаги были тихими, почти бесшумными. Только дыхание. Только запах пота и старой кожи. Только хруст гравия под сапогами. И тишина. Та самая, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

Эйнар шёл первым, и его шаги были быстрыми, уверенными, почти лёгкими. Он не опирался на посох — обсидиановый клинок был закреплён на поясе, в новой, обсидиановой же ножне. Левая рука, скрытая протезом, висела вдоль тела — чёрная, маслянистая, пустая. Она не болела. Не давила. Не напоминала о себе. Она была частью Эйнара. Как шрам. Как имя. Как память, которая умирала, но не хотела сдаваться.

За ним шла Ирис. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не останавливалась. Не жаловалась. Не просила помощи. Она шла, потому что если она остановится — Эйнар уйдёт без неё. А уходить без неё он не имел права.

— Ирис, — сказал Орм, идя рядом с ней, — ты должна пить. Твой кашель становится хуже. Дым не выходит из лёгких. Если не остановиться — ты упадёшь.

— Я не упаду, — ответила Ирис, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была усталость. Такая же, как у всех. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. — Я не могу упасть. Если я упаду — он остановится. А если он остановится — она умрёт. Я не хочу, чтобы она умирала. Я хочу, чтобы она жила. Даже если для этого нужно кашлять до крови. Даже если мои лёгкие разорвутся. Я буду идти. Клянусь.

Орм смотрел на неё долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, — сказал он, и он достал из своей сумки последнюю флягу с водой, протянул ей. — Пей. Не много — глоток. Чтобы смочить горло. Дальше будет хуже. Вода понадобится раненым. Но один глоток — твой.

Ирис взяла флягу, отпила глоток. Вода была холодной, почти ледяной, и она обожгла горло, но кашель на мгновение стих. Она вернула флягу Орму, и он спрятал её обратно в сумку.

— Спасибо, — сказала она, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где благодарили только за кровь и жизнь, а за воду — никогда.

— Не благодари, — ответил Орм, и он отвернулся. — Мы все умрём, если не будем помогать друг другу. Я не хочу умирать. Не здесь. Не сейчас. Не от жажды.

VI

Второй час был тяжелее первого. Тропа пошла вверх, петляя между огромными, замшелыми валунами, которые нависали над головой, как каменные своды, как могильные плиты, как память. Ноги устали, спины болели, глаза слипались. Люди дышали тяжело, хрипло, и пот смешивался с пылью, превращаясь в серую, маслянистую корку на лицах.

Лис подняла руку — сигнал остановки. Её единственный глаз сверкал в сером свете, как уголь, как лезвие, как надежда. Она остановилась на полшага, прислушалась, вглядываясь в серую, каменную даль. Её ноздри раздувались — она чуяла то, что не могли учуять другие. Запах страха. Запах усталости. Запах скверны, которая была где-то рядом.

— Там, впереди, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — За поворотом. Я чую след. Свежий. Очень свежий. Ей не больше четырёх часов. Может быть, меньше.

— Тогда идём быстрее, — сказал Эйнар, и он ускорил шаг.

Ворн догнал его, схватил за правое плечо — не грубо, но твёрдо. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду.

— Пустой, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, но в нём появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую просьбу. — Люди не выдерживают. Посмотри на них. Они на пределе. Ещё час такой гонки — и они начнут падать. Не камни — они сами. Мы не сможем нести всех. Ты должен дать им отдых. Хотя бы двадцать минут. Хотя бы десять.

Эйнар остановился. Повернулся к отряду. «Волки» стояли, тяжело дыша, опираясь на копья и мечи, и их лица были бледными, почти прозрачными, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками, и тёмных, глубоких, с красными прожилками — была усталость. Такая же, как у Ворна. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая.

— Двадцать минут, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но не здесь. За поворотом. Я хочу видеть след. Потом — отдых.

Он повернулся и пошёл дальше. Люди пошли за ним. Молча. Без жалоб.

VII

Они нашли место для привала у старой, полуразрушенной стены — остатков сторожки, которую когда-то построили здесь, в горах, для защиты от лавин или от врагов. Стена была сложена из чёрного, маслянистого камня, который блестел в свете полуденного солнца, как зеркало, как лёд, как пустота. Но в ней ничего не отражалось. Только тьма. Только ожидание. Только страх.

Люди упали на землю, прислонившись спинами к холодным, шершавым камням. Кто-то пил из фляг — короткими, жадными глотками. Кто-то просто сидел, закрыв глаза, и его губы шевелились, произнося имена тех, кого не было рядом. Кто-то спал — прямо на камнях, подстелив под себя плащи, и его дыхание было ровным, спокойным, почти механическим.

Эйнар не спал. Он стоял у края тропы, глядя на юго-запад, туда, где за горами, за лесами, за границей пустоты, ждало Ущелье Чёрного Ворона. Ждала крепость. Ждала Лира. Ждала пустота. Ждал конец — или начало.

— Ты должен отдохнуть, — сказала Ирис, подходя к нему. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. — Даже ты не можешь идти без сна. Твои глаза закрываются. Я вижу.

— Я отдохну, когда найду её, — ответил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была тяжесть. Тяжесть сомнения. Тяжесть страха. Тяжесть памяти.

Ирис смотрела на него долго, изучающе. Потом медленно кивнула — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, — сказала она, и она села на камень рядом с ним, положила голову ему на плечо. — Тогда я посижу с тобой. Чтобы ты не уснул стоя. Или уснул — но не упал. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он не отстранился.

Часть третья. Раскол в движении

VIII

Двадцать минут истекли. Эйнар поднялся первым, не говоря ни слова. Он просто встал и пошёл. Остальные поднялись молча. Никто не просил ещё минуту. Даже Ворн.

Они шли теперь медленнее, но упрямее. Ноги дрожали, спины болели, глаза слипались, но никто не жаловался. Жаловаться было некому. И незачем.

Через час пути, когда солнце уже клонилось к закату, и тени становились длиннее, и холод пробирался под одежду, под кожу, в кости, молодой «Волк» по имени Эрик — тот самый, которого Ирис спасла от скверны, отрезав ногу, — споткнулся о камень и упал. Он упал лицом в щебень, не вскрикнув, не застонав, не попытавшись подняться. Он просто лежал, и его глаза были открыты, но они были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками.

Ирис подбежала к нему, опустилась на колени, проверила пульс. Пульс был — слабый, редкий, почти неощутимый. Но был. Она перевернула его на спину, осмотрела — ни ран, ни крови, ни следов скверны. Только усталость. Такая глубокая, такая тяжёлая, такая безнадёжная, что тело просто отказалось двигаться.

— Он не ранен, — сказала Ирис, и её голос дрогнул. — Он просто... выдохся. До предела. Ему нужен отдых. Не двадцать минут — ночь. Иначе он не встанет.

Эйнар подошёл, посмотрел на Эрика. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было жалости. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не жалость — память о жалости.

— Оставьте его здесь, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — С ним останутся двое. Те, кто тоже на пределе. Они отдохнут и догонят. Или не догонят — но не умрут.

Ворн шагнул вперёд. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не ярость — усталость. Такая же, как у всех. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая.

— Ты бросаешь своих? — спросил Ворн, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Ради призрака? Ради той, кто уже не человек? Ради тени, которая смотрела на тебя с гребня пустыми глазами?

— Она человек, — сказал Эйнар, и его голос стал твёрже, почти стальным. — Она была человеком. И осталась. Даже если её память выжгли. Даже если её тело стало гладким, как стекло. Она назвала имя Бьорна, когда неизвестный касался её лица. Она боролась. Она не сдалась. А ты хочешь бросить её? Как бросают раненых, когда не могут нести? Как бросают мёртвых, когда некому их хоронить? Я не брошу. Я — Пустой. Моё дело — помнить. И я помню её. Не тень — Лиру. «Волчицу». Ту, кто не сдалась.

Ворн смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно покачал головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Ты не военачальник, Пустой, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую правду. — Ты — безумец, который ведёт людей в могилу за своей одержимостью. Где стратегия? Где план? Где запас сил? Ты хочешь дойти до Ущелья, но не думаешь о том, что будет потом. А потом — бой. С неизвестным. С тенями. С пустотой. И люди, которых ты загнал до изнеможения, не смогут сражаться. Они умрут. И ты умрёшь. И Лира умрёт. Или не умрёт — но исчезнет. Или не исчезнет — станет пылью. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он повернулся к Эрику, который лежал на земле, глядя в небо пустыми, светлыми глазами. — Но я не хочу, чтобы она исчезала. Я хочу, чтобы она жила. Даже если для этого нужно идти без сна. Даже если для этого нужно бросить тех, кто не может идти. Даже если я останусь один. Я пойду. Один. Если вы не хотите — оставайтесь. Ждите. Или возвращайтесь. Я не держу.

Он шагнул вперёд, обходя Эрика, обходя Ворна, обходя всех. Его шаги были быстрыми, уверенными, почти лёгкими. Он не оглядывался.

IX

— Стой, — сказал Рагнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Стой, Пустой. Никто не остаётся. Никто не возвращается. Мы идём все. Вместе. Как «Волки». Как семья.

Он подошёл к Эрику, наклонился, подхватил его под мышки — здоровой рукой, правой, потому что левая всё ещё болела и висела плетью. Поднял. Поставил на ноги. Эрик стоял, шатаясь, его глаза были пустыми, но он стоял. Это было главным.

— Ты идёшь, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Или я несу тебя. Выбирай.

Эрик смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Иду, — прошептал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание.

Лис подошла к Эйнару, остановилась в трёх шагах. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сверкал в свете уходящего солнца, как уголь, как лезвие, как надежда. Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Уважение.

— Ты готов идти один? — спросила она, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь.

— Да, — ответил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— А я нет, — сказала Лис, и она шагнула вперёд, становясь рядом с ним. — Я готова идти с тобой. Потому что если ты умрёшь — никто не вспомнит, куда идти. Потому что если ты умрёшь — Лира исчезнет навсегда. Потому что если ты умрёшь — мы проиграем. А я не хочу проигрывать. Я хочу победить. Даже если для этого нужно идти без сна. Даже если для этого нужно умереть. Я иду.

Эйнар смотрел на неё долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, — сказал он, и он повернулся к отряду. — Идём. Все. Вместе. К Ущелью. К Лире. К концу — или началу. Какая разница?

— Никакой, — ответил Рагнар, и он поднял меч. Сталь блеснула в свете уходящего солнца, и на лезвии не было пыли. — Вперёд! К Ущелью! Шагом марш!

Часть четвёртая. Последний рывок

X

Они шли в темноте, когда солнце уже село и небо стало чёрным, почти мёртвым. Луна скрылась за облаками, звёзды погасли — или их не было с самого начала. Только тьма. Только холод. Только ожидание.

Эйнар шёл первым, его правая рука лежала на обсидиановом клинке, готовая выхватить его в любой момент. Левая рука, скрытая протезом, висела вдоль тела — чёрная, маслянистая, пустая. Он не чувствовал усталости. Не мог. Надежды нет, усталости — тоже. Только память. Только имя. Только цель.

За ним шла Ирис. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не останавливалась. Не жаловалась. Не просила помощи. Она шла, потому что если она остановится — он уйдёт без неё. А уходить без неё он не имел права.

За ней — Лис, Рагнар, Эйрик, Орм, семь «Волков» и Эрик, который шёл, опираясь на костыль, и его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была боль. Не физическая — метафизическая. Боль человека, который знал, что он — обуза, но не мог остановиться.

XI

Лис подняла руку — сигнал остановки. Её единственный глаз сверкал в темноте, как уголь, как лезвие, как надежда. Она остановилась на полшага, прислушалась, вглядываясь в чёрную, каменную даль. Её ноздри раздувались — она чуяла то, что не могли учуять другие. Запах пустоты. Сладковатый, приторный, почти тошнотворный. Но не мёртвый, не выветрившийся — живой. Свежий. Горячий.

— Мы близко, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — За следующим поворотом — Ущелье. Я чую его. Оно дышит. Как зверь. Как пустота. Как память.

Эйнар подошёл к повороту, выглянул из-за угла. Впереди, в чёрной, маслянистой темноте, угадывались очертания ущелья — широкого, пологого, с чёрными, маслянистыми стенами, которые блестели в свете звёзд, но не отражали. Они впитывали свет, как зеркала впитывали отражения, как пустота впитывала память.

— Ворн, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы входим в ущелье. Ты остаёшься здесь. С Эриком и ещё двумя, кто не может идти дальше. Ждёте до рассвета. Если мы не вернёмся — уходите. К перевалам. К союзникам. Рассказываете всё. О пустоте. О двойниках. О Хозяине зеркал. О том, что мы сделали. О том, что мы не сдались.

Ворн смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, Пустой, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Я останусь. Но если вы не вернётесь к полудню — я войду. С остальными. И найду вас. Живых или мёртвых. Или не найду — но попытаюсь. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он повернулся к ущелью. — Идём. Быстро. Молча. И не оглядываемся.

XII

Они вошли в Ущелье Чёрного Ворона в полночь. Луна выглянула из-за облаков — бледная, холодная, почти мёртвая — и осветила чёрные, маслянистые стены, которые блестели, как зеркало, как лёд, как пустота. В них ничего не отражалось. Только тьма. Только ожидание. Только страх.

Эйнар шёл первым. Его шаги были тихими, почти бесшумными, и в этой тишине, в этой пустоте, в этом ожидании, ему казалось, что он слышит не только своё дыхание — он слышит, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Почти механически. Как пульсация пустоты. Как песня пыли, которая больше не поёт. Как ожидание.

Лис шла за ним, её единственный глаз сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть, которая могла ждать их за каждым поворотом. Но врага не было. Только камни. Только пыль. Только тишина. И тени.

Тени на стенах вели себя странно. Они не повторяли движения идущих в точности — иногда замирали, когда люди двигались, иногда тянулись в другую сторону, иногда распадались на несколько частей, а потом снова собирались воедино. Рагнар заметил это первым. Он остановился, посмотрел на свою тень, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты видишь себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты. Перед тем, что ты — ошибка, исключение, то, чего не должно было быть.

— Они живые, — сказал он, и его голос дрогнул. — Тени. Они не наши. Они — чужие. Они смотрят на нас. Они ждут. Они знают, что мы идём.

— Не смотри на них, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не смотри в тени. Не смотри в глаза. Смотри только вперёд. На меня. На Лис. На живых. Тени — это не враги. Тени — это память. Память о тех, кто ушёл. Память о тех, кто не вернулся. Память о тех, кто ждёт. Не бойся их. Просто иди.

XIII

Они вышли к крепости через час. Она стояла в центре ущелья, на невысоком холме, окружённая чёрными, маслянистыми скалами, которые блестели в свете луны, как зеркала, как лёд, как пустота. Стены были чёрными, высокими, с узкими, стрельчатыми окнами, из которых не пробивался свет. Ворота были открыты — широко, как распахнутая пасть, как открытая дверь, как зеркало, которое ждёт.

Эйнар остановился у подножия холма, поднял голову. На стене, на самом верху, у края, стояли две фигуры. Одна была длинной, тонкой, с неестественными пропорциями. Неизвестный. Тот, кто забрал Лиру. Тот, кто коснулся её лица. Тот, кто утянул её в зеркало. Он стоял неподвижно, и его чёрный плащ не колыхался на ветру — он висел, как висит знамя в безветренном зале, как саван над могилой, как память над забвением.

Рядом с ним — вторая фигура. Хрупкая, сбитая, с чёрной повязкой на правом глазу. Лира. Она стояла, как вкопанная, и её лицо было бледным, почти прозрачным в свете луны. Но в этом лице, в этой бледности, в этой прозрачности, Эйнар не узнал её. Не потому, что она изменилась — потому, что в ней не было того, что делало её Лирой. Не было огня в единственном глазу. Не было напряжения в плечах. Не было того, как она держала голову — чуть набок, как будто прислушивалась к чему-то, чего не слышали другие.

Она стояла прямо. Глаза её были открыты, но они были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками. Как у двойника. Как у тени. Как у пустоты.

— Лира, — прошептал Эйнар, и имя это прозвучало не как вопрос — как молитва.

Она не ответила. Не двинулась. Не посмотрела на него. Она стояла, глядя в пустоту, и в её глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было ни страха, ни надежды, ни усталости. Только пустота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

Неизвестный поднял руку — длинную, тонкую, бледную. Пальцы его были вытянуты, и они светились в темноте — холодным, голубоватым светом. Светом Стекла. Светом пустоты. Светом платы. Он указал на Эйнара. Один жест. Без слов. Без угроз. Без надежды.

— Он ждёт тебя, — сказала Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Он знал, что ты придёшь. Он готовился. Он хочет тебя. Не Лиру — тебя. Она — приманка. А ты — цель.

— Знаю, — ответил Эйнар, и он шагнул вперёд, к воротам. — Но я всё равно иду.

Часть пятая. Ночь перед битвой

XIV

Они разбили лагерь у подножия холма, в тени чёрных, маслянистых скал. Костры разжигать не стали — боялись привлечь внимание. Люди сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и их дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Они не спали. Не могли. Слишком много страха, слишком много крови, слишком много потерь.

Эйнар сидел на камне, глядя на крепость, на стены, на две тени, которые стояли наверху и не двигались. Неизвестный и Лира. Они ждали. У них было время. Вечность.

Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые не было ответов.

— Ты боишься? — спросила она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Нет, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я уже боюсь. Я боюсь не смерти — забвения. Боюсь, что завтра я войду в крепость, увижу её пустые глаза — и не смогу помочь. Не смогу вернуть её память. Не смогу вернуть её имя. Боюсь, что она станет пылью. Будет петь вместе с ней. Вечно. Без надежды на возвращение.

— Ты не дашь ей стать пылью, — сказала Ирис, и она взяла его за правую руку — живую, тёплую, перевязанную. — Ты помнишь её. А память не даёт исчезнуть. Она держит. Как я держу тебя. Как ты держишь меня. Как мы держим друг друга. Мы не дадим ей исчезнуть. Клянусь.

Она сжала его руку крепче. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала них. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он снова идёт в бой. Снова рискует. Снова платит. И она не могла остановить его. Не могла взять плату на себя. Не могла умереть вместо него.

— Я пойду с тобой, — сказала она, и это был не вопрос — утверждение. — Не в первой шеренге — в центре. С бинтами. С мазями. С памятью. Я буду рядом. Всегда рядом. Пока ты идёшь. Пока ты помнишь. Пока ты не сдаёшься.

Он не ответил. Только кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

XV

Лис подошла к Эйнару, когда луна скрылась за облаками и стало темно, как в Нижнем Колодце, как в пустоте, как в конце всего. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и в единственном глазу — живом, остром, почти хищном — было напряжение. То самое, которое бывает у зверя, когда он чует опасность, но не знает, откуда она придёт.

— Я проверила крепость, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — С восточной стороны, по стене. Внутри — никого. Только пустота. Только тени. Только ожидание. Ни двойников. Ни псов. Ни стражи. Только он. И она. Они ждут нас. Не прячутся. Не готовятся к обороне. Просто ждут.

— Значит, мы идём, — сказал Эйнар, и он поднялся, стряхнул с коленей налипшую грязь. — На рассвете. Не ждём. Не прячемся. Идём в открытую. Через ворота. К нему. К ней. К концу — или началу. Какая разница?

— Никакой, — ответила Лис, и она повернулась к крепости. — Завтра мы войдём туда. Не все выйдем. Но мы войдём. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». А «Серые Волки» не сдаются.

XVI

Ночью, когда лагерь затих, а люди уснули — кто на камнях, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла, — Эйнар стоял у подножия холма, глядя на крепость, на стены, на две тени, которые не двигались. Неизвестный и Лира. Они ждали. У них было время. Вечность.

Он вспомнил, как Лира училась держать меч. Бьорн показывал ей, как ставить ноги, как держать спину, как бить. Она падала, вставала, падала снова, но не плакала. Никогда не плакала. Только сжимала зубы и поднималась. «Я не боюсь, — говорила она. — Я не боюсь ни боли, ни крови, ни смерти. Я боюсь только одного — забыть. Забыть Бьорна. Забыть, как он учил меня. Забыть, как он смеялся. Забыть, как он плакал. Я буду помнить. Клянусь».

Она помнила. Она помнила до самого конца. До того момента, когда неизвестный коснулся её лица и начал забирать память. Она не сдалась. Она назвала имя брата. Она попыталась удержаться. Она боролась. Даже когда её тело стало гладким, как стекло, как лёд, как пустота. Она боролась. Она не сдалась. Никогда.