Загадки Таисии Цветковой: расследует кот

Кот указал на вора

Дело пятое носит название, которое моему рыжему напарнику особенно льстит, — «Кот указал на вора». И ведь не поспоришь: на сей раз Персик и впрямь сыграл первую скрипку, да так, что я только руками развела. Хотя, по чести говоря, окончательную точку всё равно ставила я, своей бухгалтерской головой. Но обо всём по порядку, иначе вы запутаетесь, а я этого, как вы знаете, терпеть не могу.

Случилось это дело в небольшой конторе, где работала моя приятельница, Ольга Тимофеевна Снегирёва. Контора занималась продажей и ремонтом всякой канцелярской техники — принтеры, копиры, прочая жужжащая мелочь. Народу там трудилось немного, человек семь, все друг друга знали как облупленных, чай вместе пили, дни рождения справляли. И вот в этом-то дружном коллективе случилась пренеприятнейшая история — пропали деньги. Да не казённые из сейфа, а из личной сумочки одной сотрудницы, что вдвойне обидно и подло.

А дело было так. У молоденькой сотрудницы по имени Алёнка был день получки, и она, по неосторожности, принесла на работу крупную сумму наличными — копила на отпуск, хотела вечером по дороге домой в банк положить, на счёт. Деньги, тридцать с лишним тысяч, лежали у неё в кошельке, в сумочке, а сумочку она держала в нижнем ящике своего рабочего стола. И вот в обеденный перерыв, когда Алёнка отлучилась перекусить в кафе через дорогу, кошелёк опустел. Деньги вытащили, а кошелёк аккуратно положили обратно — видно, чтоб не сразу хватились. Алёнка, бедная, вернулась с обеда, полезла за помадой и обнаружила пропажу. Слёзы, крик, переполох.

Позвала Ольга Тимофеевна меня — мол, Тасенька, выручай, в коллективе вор завёлся, а кто — непонятно, все клянутся, что ни при чём, работать невозможно, все друг на друга косятся. Приехала я, конечно, с Персиком — куда ж без него. Стала разбираться.

В обеденный перерыв в офисе, как выяснилось, оставались трое — те, кто не пошёл обедать в кафе, а перекусывал на месте или вовсе пропускал обед. Вот они, мои подозреваемые.

Первый — Геннадий Павлович, немолодой уже мастер по ремонту, мужчина основательный, рукастый. Сказал, что весь обед просидел в своей мастерской, чинил заклинивший копир, никуда не выходил и про Алёнкину сумочку слыхом не слыхивал.

Вторая — Виктория, менеджер, дама модная, ухоженная, любительница дорогих вещичек. Заявила, что обедала прямо за своим столом, ела салатик из контейнера, а потом листала журнал, и в Алёнкин стол, само собой, не заглядывала.

Третий — Боря, молодой курьер, парнишка простоватый, но добродушный. Сообщил, что прикорнул на диванчике в комнате отдыха, вздремнул после бутерброда, а проснулся уже к концу перерыва.

Стала я, как водится, осматриваться и сопоставлять. Сумочка лежала в нижнем ящике стола Алёнки. Ящик не взломан, открывался свободно — Алёнка его не запирала. Стало быть, вытащить кошелёк мог любой, кто подошёл бы к столу. Никаких следов взлома, никаких отпечатков — деньги взяли голыми руками да аккуратно вернули кошелёк на место.

И вот тут начал работать мой Персик. Я пустила рыжего погулять по офису — пусть, думаю, принюхается, осмотрится. Кот важно прошёлся вдоль столов, обнюхал Алёнкин ящик, потом направился к Геннадию Павловичу — потёрся о его рабочий стол, ничего, прошёл мимо. Заглянул к Боре в комнату отдыха, обнюхал диванчик, тоже спокойно. А вот когда подошёл к столу Виктории — рыжий мой вдруг замер, напрягся, шерсть на загривке поднялась, и он издал то самое утробное ворчание, прижав уши. Но ворчал он, заметьте, не на саму Викторию, которой в тот момент и за столом-то не было, а на её сумку — дорогую, кожаную, висевшую на спинке стула. Уставился на эту сумку и заворчал так, будто там сидела мышь.

Я, понятное дело, виду не подала, но намёк свой рыжий мне подал ясный. Стала я приглядываться к Виктории внимательнее и расспрашивать всех ещё раз, дотошно.

И вот что выяснилось. Геннадий Павлович действительно чинил копир — я заглянула в мастерскую, аппарат был разобран, детали разложены, руки у мастера в тонере перепачканы, всё сходится, человек работал. Боря дремал в комнате отдыха — и сослуживцы подтвердили, что слышали из-за двери его богатырский храп весь перерыв напролёт, так что отлучиться незаметно он не мог.

А вот Виктория, наша модница, попалась на любопытной мелочи. Она сказала, что весь обед просидела за своим столом, ела салат из контейнера да листала журнал. Но я приметила одну деталь. Её стол стоял аккурат рядом со столом Алёнки, дверца в дверцу. А ещё я обратила внимание на её слова про салат. Контейнер из-под салата стоял на столе, чистенький, вымытый, — а ведь Виктория уверяла, что ела на рабочем месте. Где же она его вымыла, не вставая? Кухонька-то с раковиной была в другом конце коридора. Стало быть, со своего места она всё-таки отлучалась — хотя бы помыть контейнер. А раз отлучалась и ходила по офису, то и алиби её «весь обед за столом» уже хромает.

Но это бы ещё полбеды. Главное было впереди. Я как бы между прочим спросила Викторию, не одолжит ли она мне ручку — свою я, дескать, забыла. И попросила достать из той самой кожаной сумки, на которую ворчал Персик. Виктория замешкалась, занервничала, полезла в сумку сама, прикрывая её рукой. И тут я заметила: в боковом кармашке мелькнула пачка новеньких, хрустящих купюр, перетянутых аптечной резинкой. А ведь зарплату в конторе, как мне сказала Ольга Тимофеевна, перечисляли на карту, наличными давно никто не получал. Откуда же у Виктории, скромного менеджера, целая пачка наличных в день, когда у Алёнки пропали как раз наличные?

Вот и сложите всё вместе, дорогие мои сыщики. Деньги пропали из незапертого ящика в обеденный перерыв. В офисе оставались трое. Геннадий Павлович чинил копир — руки в тонере, аппарат разобран, алиби крепкое. Боря храпел на диванчике — сослуживцы слышали, отлучиться не мог. Виктория, чей стол стоит вплотную к Алёнкиному, уверяет, что весь обед не вставала с места, — но контейнер из-под салата вымыт, а помыть его можно лишь на кухне в другом конце коридора. И в её сумке, на которую ворчит Персик, обнаруживается пачка наличных, тогда как зарплату все получают на карту.

Так кто же обчистил кошелёк бедной Алёнки? И как именно я, Таисия Цветкова, поймала воровку, идя по следу, который указал мне мой рыжий гений? Подумайте хорошенько, прежде чем переворачивать страницу! Тут вся соль в одной хозяйственной мелочи да в нежданной пачке денег.

А пока вы размышляете, расскажу вам забавное. Персик мой, наворчавшись на кожаную сумку, не пожелал оттуда уходить — уселся прямёхонько под стулом Виктории, обвил себя хвостом и уставился на сумку немигающим зелёным взглядом, точно сторож у банковского хранилища. Виктория ёрзала, отодвигалась, пыталась согнать кота ногой — а рыжий ни в какую, сидит как приклеенный и ворчит. Ольга Тимофеевна, глядя на это, шепнула мне: «Тасенька, да что ж это твой кот к Викиной сумке прилип, будто там сметана спрятана?» А я ей тихонько: не сметана там, голубушка, а кое-что подороже сметаны. Чует моё сердце и кошачий нос — Алёнкины отпускные именно в этой сумочке отдыхают. Осталось только культурно их оттуда извлечь да хозяйку за руку поймать. Что я вскорости и проделала.

Разгадку этого дела, как водится, ищите в конце книги. А мы с Персиком пока посторожим ту кожаную сумочку — рыжий мой от неё, я гляжу, отходить категорически не намерен, и правильно делает.

Разгадка: Кот указал на вора

Ну что, дорогие мои начинающие сыщики, настал час подвести черту под пятым делом и назвать имя той, кто запустил пальчики в чужой кошелёк. Надеюсь, вы доверились моему рыжему гению и не побрезговали приглядеться к той самой кожаной сумке. Объявляю официально: деньги у бедной Алёнки украла модница Виктория, тот самый менеджер с пристрастием к дорогим вещичкам. И поймали мы её, по совести, говоря, на пару с Персиком — он указал направление, а я довела дело до ума. Сейчас всё разложу по полочкам, чтобы вы убедились: никакой мистики, чистый расчёт да внимание к мелочам.

Начнём, как водится, с самой механики кражи. Деньги, тридцать с лишним тысяч, лежали в кошельке, в сумочке, в нижнем незапертом ящике Алёнкиного стола. Заметьте — незапертом. Это, дорогие мои, та самая беспечность, которая так и манит нечистого на руку человека. Кошелёк опустошили, а сам кошелёк аккуратненько вернули на место — чтобы пропажа обнаружилась не сразу, чтобы выгадать время и замести следы. Уже по одной этой детали видно: работал не случайный человек с улицы, а свой, кто знал и про получку, и про то, где Алёнка держит сумочку, и кто рассчитывал, что в суматохе на него не сразу подумают. Своих-то подозревать неловко, все ведь чай вместе пьют.

Подозреваемых, как вы помните, было трое — те, кто остался в офисе во время обеда. И двоих я отмела сразу, по железным основаниям. Геннадий Павлович, мастер, чинил заклинивший копир — я своими глазами видела разобранный аппарат, разложенные детали и руки мастера, перепачканные тонером по самые локти. Тонер, дорогие мои, штука приметная, въедливая, его так просто не сымитируешь и не смоешь в одну минуту. Человек и впрямь возился с техникой весь перерыв, отлучиться да обчистить стол он не мог — был занят по уши, в прямом и переносном смысле. Алиби крепкое, вещественное, подтверждённое грязными руками. Боря, курьер, и вовсе вне подозрений: он дрых на диванчике в комнате отдыха, и его богатырский храп слышали из-за двери все сослуживцы напролёт весь обед. Храпящий человек, согласитесь, физически не может в это же время красть деньги в другом конце офиса. Храп — алиби пусть и забавное, но безупречное. Двое отпали. Остаётся Виктория.

А теперь — самое вкусное, та самая хозяйственная мелочь, на которой держится всё дело. Виктория клялась и божилась, что весь обед просидела за своим столом, не вставая: ела салатик из контейнера да листала журнальчик. Картинка благостная, не подкопаешься. Но я, как человек дотошный, зацепилась за пустяк, мимо которого девять из десяти прошли бы не глядя. Контейнер из-под салата стоял на её столе чистенький, вымытый. А теперь подумайте, дорогие мои: где же это она его вымыла, если, по её словам, с места не вставала? Раковина-то, кухонька с водой — в другом конце коридора! Грязный контейнер сам себя не моет, водопровода у Виктории на столе не проведено. Стало быть, она всё-таки вставала, всё-таки ходила по офису, всё-таки отлучалась со своего места. А раз так — её клятвенное «весь обед за столом сидела, никуда не двигалась» разлетается в пух и прах. Соврала. И вот вам вопрос, который я всегда задаю в таких случаях: зачем человеку врать, что он не вставал, если ему нечего скрывать? Честному незачем. А вот тому, кто за время своей отлучки успел заглянуть в соседний ящик, — очень даже есть зачем. Тем более что стол Виктории стоял вплотную к Алёнкиному, дверца в дверцу, — руку протяни, и готово.

Но и это бы ещё полбеды, мелкая нестыковка, на одном контейнере обвинение не построишь. Главная улика была впереди. Помните, я попросила у Виктории ручку — будто свою забыла — да попросила достать из той самой кожаной сумки? Уловка, конечно, нехитрая, но действенная. Виктория занервничала, полезла в сумку сама, прикрывая её ладонью, точно курица крыло над цыплятами. И в боковом кармашке мелькнула пачка новеньких хрустящих купюр, перетянутых аптечной резинкой. А зарплату в конторе, как мне сказала Ольга Тимофеевна, давным-давно перечисляют на карту, наличными никто не получает. Откуда же у скромного менеджера в день кражи целая пачка наличных, да ещё и спрятанная подальше, в кармашек, под прикрытие ладони? Тут даже к гадалке не ходи. Те самые Алёнкины отпускные и есть, никуда они из конторы не уплывали, а просто переехали из одного стола в соседнюю сумочку.

Теперь — про моего рыжего консультанта, ведь дело так и названо: «Кот указал на вора». И указал, надо сказать, безошибочно. Помните, как Персик прошёлся по офису? Мимо стола Геннадия Павловича — спокойно. Мимо Бориного диванчика — спокойно. А вот у стула Виктории замер, ощетинился и заворчал — причём не на саму даму, которой и за столом-то в тот миг не было, а именно на её кожаную сумку. Чуял мой нюхач, что в сумке нечисто, что лежат там денежки, добытые враньём и воровством. Кот фальшь и подлость носом чует, я вам это уже не раз говорила. И мало того — он ведь не отошёл, а уселся под стулом сторожем и ворчал, пока Виктория ёрзала да пыталась согнать его ногой. Рыжий держал оборону у вещественного доказательства, как часовой у склада. Но — и тут я в который раз повторю наш незыблемый закон — кот лишь указал направление, ткнул носом, куда смотреть. А доказала вину я сама: вымытым контейнером, что выдал её хождения, да пачкой наличных в сумке, которой взяться было неоткуда. Персик — нос, я — голова. Так у нас заведено, и менять мы этот порядок не собираемся.

Чем кончилось? Припёрла я Викторию к стенке двумя вопросами. Сперва ласково: «А контейнер-то, голубушка, кто ж тебе вымыл, коли ты с места не вставала? Не кот же мой лапками сполоснул?» Она побледнела, замямлила, что, мол, на минутку всё же выходила, запамятовала. «Ага, — говорю, — выходила. А пачка наличных в сумочке откуда, в день, когда у Алёнки ровно столько же пропало, да при том, что зарплату вам всем на карту шлют?» Тут наша модница и сломалась. Расплакалась, повинилась. Оказалось, жила не по средствам, всё хотелось ей сумочек да тряпочек получше, влезла в долги, а тут увидела, как Алёнка хвасталась пачкой отпускных и сунула в незапертый ящик. Не устояла. В обед, пока все разбрелись, под предлогом помыть контейнер прошлась по офису, улучила момент, вытащила деньги, кошелёк вернула на место, а наличные — к себе в сумку. Думала, на своих не подумают, все ж свои. Деньги Алёнке вернули до копеечки, прямо там пересчитали. А Викторию Ольга Тимофеевна, поразмыслив, уволила без шума, но с волчьим билетом — воровка в дружном коллективе хуже занозы.

Мораль этого дела такая, и вы её, надеюсь, уже намотали на ус: мелочей в нашем деле не бывает. Вымытый контейнер, сухой пиджак, чек в неурочный час — на таких пустяках и сыплются преступники. Человек врёт складно про большое, а на крошечной хозяйственной детали и спотыкается, потому что её, мелочь эту, продумать не догадался. Глядите в оба на быт, на обстановку, на то, что не вяжется одно с другим, — и любая ложь всплывёт. А ещё запомните: своих подозревать неприятно, душа противится, но вор чаще всего и прячется среди своих, рассчитывая как раз на это нежелание думать дурное о ближнем.

Ну а теперь — наш любимый ритуал, подсчёт очков. Доставайте листочек «Проверь себя», вписывайте пятое дело. Виновная — Виктория, менеджер. Если вы её назвали — ставьте честный плюс, вы умница. Если вдобавок в графе про способ записали, что разоблачили её на вымытом контейнере, который выдал хождения, да на пачке наличных в сумке, — ставьте жирный плюс с восклицательным знаком, вы рассуждаете как заправский ревизор. А если вы при этом не польстились свалить вину на простоватого Борю или на угрюмого мастера Геннадия Павловича только за их неказистый вид — снимаю шляпу, из вас выйдет толк. Если же промахнулись — не беда, ставьте минус и запоминайте: судите по фактам и возможностям, а не по тому, у кого лицо подозрительнее. У храпящего человека алиби крепче, чем у иного краснобая.

Подобьём баланс, без него я как без рук. Позади уже пять дел: пропавшая премия, разбитая ваза, лишний чек, браслет на юбилее и вот теперь Алёнкины отпускные. Угадали всех пятерых — Анжелу, кота Барсика с лукавой хозяйкой, Маргариту Львовну, Семёна и Викторию? Тогда у вас уже пять очков, и вы бодро шагаете к званию моего личного помощника. Где-то споткнулись — не печальтесь, дел впереди ещё вон сколько, всё наверстаете.

А мы с Персиком, как заведено, удачу отметим. Достаю заветную баночку, накладываю рыжему гению полную ложку икры — нынче он её честно заслужил, как никогда: ведь это его дело, его триумф, недаром так и названо. Кот ест, жмурится, поглядывает на меня победителем, мол, видала, человек, кто тут главный сыщик? Ну пусть его, не жалко, лишь бы дальше так же носом работал. А впереди нас ждёт дело шестое — «Три одинаковых конверта», и там, чую, придётся повозиться с бумажками да цифрами, а это уж моя стихия. Так что точите карандаши, заваривайте чай покрепче, и — за работу, друзья мои! Справедливость сама себя не восстановит, а мы с Персиком ей в этом завсегда подсобим.

Три одинаковых конверта

Дело шестое, под названием «Три одинаковых конверта», случилось у меня прямо под носом, в родной фирме «Уютный дом», и заставило меня изрядно поломать голову, хоть с виду казалось проще пареной репы. А всё потому, что в нём, как в хорошей задачке, было три похожих слагаемых, и поди разбери, какое из них лишнее. Но цифры, как я люблю повторять, не врут. Врут конверты. Точнее, тот, кто их подменил.

А завязалось всё так. Наш директор, Леонид Семёнович Грачёв, надумал в тот месяц поощрить троих лучших сотрудников — выписал каждому по особой премии за хорошую работу. Суммы были разные: одному, кто потрудился больше всех, причиталось пятьдесят тысяч, второму — тридцать, а третьему — двадцать. Деньги, как у нас водится в предпраздничную пору, решили выдать наличными, и поручили это, само собой, мне — кому ж ещё, я ведь человек аккуратный, дотошный, на меня вся надежда.

Разложила я деньги по трём конвертам. Конверты, заметьте, были одинаковые — белые, гладкие, из одной пачки, ничем друг от друга не отличались. А чтобы не перепутать, я на каждом аккуратно надписала своей рукой, кому он предназначен и сколько внутри: «Сидорчук — 50 000», «Платонова — 30 000», «Гущин — 20 000». Подписала, сложила в верхний ящик стола — сейф в тот день был занят документами ревизии, — а раздать собиралась после обеда, когда все трое освободятся. Ящик, каюсь, не заперла — кто ж знал, что в родном отделе завёлся ловкач.

И вот после обеда вызываю я первого премированного, Сидорчука. Открываю ящик, достаю конверт с надписью «Сидорчук — 50 000», вручаю под роспись. Сидорчук довольный, благодарит, уходит. Следом Платонова — отдаю ей конверт с её фамилией. И тут она, пересчитав деньги при мне (а она дама въедливая, всегда всё проверяет), вдруг вскидывает брови:

— Таисия Петровна, а тут только двадцать тысяч! А должно быть тридцать!

Я обомлела. Хватаю конверт — и впрямь, надпись «Платонова — 30 000», а внутри двадцать. Зову Гущина, вскрываем его конверт «Гущин — 20 000» — а там тридцать! То есть содержимое двух конвертов поменяли местами, а надписи остались мои, нетронутые. Но это бы ещё полбеды — общая-то сумма по этим двум сходится, сто тысяч как было, так и осталось, просто Платоновой недодали, а Гущину переплатили. А вот когда мы для порядка пересчитали и конверт Сидорчука, что он уже унёс, выяснилось страшное: там вместо пятидесяти тысяч лежало всего сорок. Десять тысяч испарились бесследно.

Стала я думать. Кто-то лазил в мой ящик, вскрывал конверты, перекладывал деньги, да ещё и десять тысяч прикарманил. Надписи мои не трогал — видно, побоялся, что чужой почерк я сразу замечу. А подозреваемых, кто в обеденный перерыв оставался в отделе и крутился возле моего стола, набралось трое.

Первый — тот самый Гущин, которому, по странному совпадению, в конверт переложили лишнюю десятку. Молодой специалист, тихий, услужливый. Сказал, что весь обед просидел за компьютером, доделывал отчёт, к моему столу не подходил.

Вторая — Платонова, та самая въедливая дама, что недосчиталась своих денег. Заявила, что обедала в столовой через дорогу и вернулась только-только перед раздачей премий.

Третий — наш курьер Витёк, парень разбитной, вечно где-то носится. Сообщил, что забегал в отдел всего на минутку — оставить пакет документов мне на стол, а после умчался по делам.

Сижу я, разглядываю три одинаковых белых конверта, и тут мой Персик — а я его в тот день, по обыкновению, прихватила на работу — выбирается из корзинки, неспешно подходит к столу, обнюхивает конверты один за другим. На два — ноль внимания. А над третьим, тем самым, что вернулся от Гущина с лишней десяткой, замирает, принюхивается и тихонько ворчит. Потом поднимает зелёные глазищи и смотрит в сторону — туда, где топтался курьер Витёк.

Я, понятное дело, виду не подала, но призадумалась крепко. И стала, как водится, сопоставлять.

Платонова обедала в столовой через дорогу — это легко проверить, её там и кассирша видела, и подружки за столиком. Вернулась перед самой раздачей, к моему ящику и подойти-то не успела бы. Отпадает.

Гущин уверял, что просидел за компьютером, доделывая отчёт. Заглянула я потом в систему — и точно, отчёт он в это время правил, сохранения шли одно за другим, с интервалом в несколько минут, весь обеденный перерыв напролёт. Чтобы вскрывать конверты да перекладывать деньги, надо встать, отойти, повозиться — а он, судя по сохранениям, от машины не отлучался. Странно для вора. Хотя именно ему, заметьте, перепала лишняя десятка.

А вот Витёк, курьер… Сказал, будто забегал на минутку оставить пакет. Но я-то припомнила: пакет от него лежал у меня на столе — аккурат поверх того самого ящика. А ещё охранник на проходной потом обмолвился, что Витёк в обед мотался не по делам фирмы, а отпрашивался «по личному срочному вопросу» — деньги ему, вишь, позарез нужны были, долг какой-то горел.

Вот и сложите всё вместе, дорогие мои сыщики. Конверты одинаковые, надписи мои, нетронутые. Содержимое двух поменяли местами, а из третьего, Сидорчукова, вытащили десять тысяч. Платонова обедала через дорогу — алиби железное. Гущин весь перерыв сохранял отчёт за компьютером — отлучиться не мог, хотя именно ему досталась лишняя десятка. А Витёк забегал к моему столу, отпрашивался из-за горящего долга, и Персик ворчит на конверт, поглядывая в его сторону.

Так кто же залез в мои конверты и украл десять тысяч? И зачем понадобилось перекладывать деньги между конвертами, если можно было просто вытащить? Подумайте хорошенько, прежде чем переворачивать страницу! Тут вся хитрость в том, зачем вору понадобилась эта возня с одинаковыми конвертами.

А пока вы размышляете, расскажу вам забавное. Персик мой, наворчавшись на конверт, вдруг изловчился и цапнул его лапой со стола — да так, что конверт спланировал на пол, прямёхонько к ногам растерявшегося Витька. Тот шарахнулся, будто ему под ноги гранату бросили, и пролепетал: «Да я тут ни при чём, чего этот кот ко мне лезет?!» А я смотрю на него и думаю: э, голубчик, котик-то мой просто так под ноги конверты не подкидывает. Это он тебе, можно сказать, вещественное доказательство к ботинкам прикатил. Леонид Семёнович, наблюдая эту сцену, крякнул и говорит: «Тасенька, твой рыжий лучше иного следователя работает!» А я ему: так он и есть следователь, Леонид Семёнович, только хвостатый и икру за гонорар берёт.

Разгадку этого дела, как водится, ищите в конце книги. А мы с Персиком пока пересчитаем оставшиеся деньги ещё разок да приглядим за нашим прытким курьером, чтоб не упорхнул раньше времени.

Разгадка: Три одинаковых конверта

Ну что, дорогие мои бухгалтеры-любители да начинающие ревизоры, настал час свести дебет с кредитом и подбить итог шестого дела. Надеюсь, вы не поленились пересчитать конверты вместе со мной и не клюнули на самую заманчивую приманку, какую я вам подсунула. Объявляю официально: десять тысяч из конверта Сидорчука украл наш прыткий курьер Витёк. Тот самый разбитной парень, что вечно где-то носится. А вот теперь держитесь крепче, потому что вся соль этого дела не в том, кто украл, а в том, как ловко он попытался отвести от себя подозрение. И именно на этой хитрости он, голубчик, и погорел. Сейчас всё разложу по полочкам, как я люблю.

Начнём с самого главного вопроса, который должен был засвербеть у вас в голове с первой минуты: зачем вообще понадобилась вся эта возня с перекладыванием денег? Подумайте сами, дорогие мои. Если ты вор и тебе нужны деньги, ты подходишь к ящику, открываешь конверт да вытаскиваешь сколько унесёшь. Просто, быстро, незатейливо. Зачем вскрывать сразу три конверта, перекладывать содержимое из одного в другой, менять суммы местами? Это же лишний труд, лишний риск, лишнее время у чужого стола. Казалось бы, бессмыслица. А вот и нет! В этой-то «бессмыслице» и кроется весь хитрый замысел. Запомните золотое правило: если преступник делает что-то на первый взгляд бессмысленное, значит, у этого есть тайный смысл, выгодный лично ему. И наша задача — этот смысл разгадать.

А смысл был такой. Витёк вытащил из конверта Сидорчука десять тысяч — это его пожива, ради неё всё и затевалось. Но если бы он просто вытащил десятку из одного конверта, недостача всплыла бы сразу же, при первой выдаче, и подозрение пало бы на того, кто имел доступ к ящику, — то есть на него, на курьера, который как раз заходил к моему столу. Опасно! И вот тут наш ловкач придумал, как ему казалось, гениальный ход. Он решил создать переполох, навести тень на плетень, запутать всю картину так, чтобы недостача потерялась в общей суматохе. Для этого он вскрыл ещё два конверта — Платоновой и Гущина — и поменял в них суммы местами: Платоновой переложил двадцать вместо тридцати, а Гущину тридцать вместо двадцати. Зачем? А затем, чтобы при раздаче поднялся шум, начались взаимные обвинения, путаница, кто кому сколько недодал, — и за этим гвалтом пропажа десяти тысяч из третьего конверта прошла бы незамеченной или, по крайней мере, утонула в общей неразберихе. Дескать, бухгалтерша Цветкова сама всё перепутала при раскладке, вот и сумбур.