Пепел Первого Солнца

Колокола ударили снова.

На этот раз их звук был дальше. Или Эйран просто перестал слышать всё, кроме крови в ушах.

Он сжал полоску так сильно, что ногти впились в ладонь.

— Я возвращаюсь.

— Нет, — сказала Лира.

— Они убьют всех.

— Если ты вернёшься, они получат то, ради чего всё это терпели.

— Мне плевать.

— А мне нет.

— Это не твоя деревня!

Лира резко замолчала.

В её лице что-то дрогнуло.

Тавр сделал шаг назад, словно почувствовал, что лучше находиться подальше от обоих.

Эйран понял, что ударил по больному месту, но злость была сильнее.

— Ты проснулась, и всё рухнуло. Мёртвые встали. Орден пришёл. Люди горят. А теперь ты говоришь мне просто уйти?

— Да.

— Почему?

— Потому что если Орден получит тебя, погибнет не только Вереск!

Эти слова прозвучали слишком громко.

Лес ответил тишиной.

Даже колокола на мгновение смолкли.

Лира стояла перед ним, сжимая чёрную полоску приказа. В глазах — усталость, злость и страх, который она больше не могла спрятать.

— Ты думаешь, я не понимаю? — сказала она тише. — Думаешь, я не знаю, что такое проснуться и понять: все, кого ты мог спасти, уже мертвы? Я не помню свою семью, Эйран. Но иногда во сне слышу, как кто-то зовёт меня из огня. И я не знаю, это мать, сестра или просто ещё один голос, который Орден оставил у меня в голове.

Он опустил взгляд.

— Я не…

— Знаю. Ты не хотел.

Вдалеке хрустнула ветка.

Тавр мгновенно пригнулся.

— Разговоры о боли и судьбе прекрасны, но у нас гости.

Эйран поднял топор.

Между деревьями двигались тени.

Не мёртвые.

Люди.

Трое.

В тёмных плащах.

Один без сапога.

— О, — прошептал Тавр. — Нашёлся владелец.

Лира вернула полоску в серебряную печать и бросила её Эйрану.

— Прячь.

— Зачем?

— Это доказательство.

— Для кого?

— Для тебя. Пока ты снова не решишь, что всё это случайность.

Эйран сунул печать за пояс.

Орденцы приближались осторожно. Видимо, после подземелья и колоколов они уже не хотели бросаться вперёд. Один держал арбалет. Второй — короткий меч и храмовую печать. Третий, без сапога, заметно хромал и выглядел так, будто готов убить сначала Тавра, а потом уже заниматься древними тайнами.

— Рыжий, — прошипел он. — Я тебя повешу за ноги.

Тавр выглянул из-за камня.

— Сначала придётся догнать. А с одним сапогом это унизительно.

Арбалетчик поднял оружие.

— На землю!

Эйран сделал шаг вперёд.

Знак на ладони вспыхнул.

Орденцы замерли.

Не от страха.

От готовности.

Как охотники, увидевшие зверя, которого долго выслеживали.

— Носитель, — сказал арбалетчик. — Не заставляй нас портить тебе руки.

— Подойдёшь — испорчу тебе лицо.

Тавр тихо присвистнул.

— Он всегда такой дружелюбный?

Лира ответила:

— Сегодня хороший день.

Орденец с мечом поднял печать. На металле зажёгся холодный серый свет.

— Именем Ордена Пепла, Эйран из Вереска, ты должен быть передан под охрану до решения старшего круга.

— А Лира?

Он посмотрел на неё.

— Сосуд должен быть возвращён.

— Я спрашивал не это.

— Она не человек.

Эйран почувствовал, как внутри снова поднялся огонь.

Не сильный. Не белая вспышка, как в подземелье. Пока только жар. Глухой, злой.

— Все вы так говорите, когда хотите кого-то сжечь?

Орденец нахмурился.

— Огонь опасен для того, кто не знает его имени.

— Тогда не подходи.

Слева щёлкнул арбалет.

Эйран увидел движение поздно.

Болт летел не в него.

В Лиру.

Он не думал.

Просто выбросил руку вперёд.

Знак вспыхнул.

Воздух перед ним стал белым.

Болт остановился в ладони света, зашипел и осыпался серым пеплом.

На мгновение все замерли.

Даже Эйран.

Он не знал, что может так.

Не хотел знать.

Боль пришла сразу после.

В голову ударила пустота.

Он забыл лицо мастера Орвена.

Не имя.

Не голос.

Только лицо.

Старик, который учил его печам, ругался, бил по пальцам, говорил про три дороги сжигателя. Эйран помнил всё это, но лицо стало мутным пятном, как рисунок, залитый водой.

Он пошатнулся.

Лира подхватила его.

— Эйран!

— Нормально.

— Ты снова отдал память.

— Зато не тебя.

Она замолчала.

Тавр вдруг метнул украденный сапог в арбалетчика.

Попал точно в лицо.

— Бежим! — крикнул он. — Пока у нас ещё есть преимущество обуви!

Он сорвался с места первым.

Лира потянула Эйрана за собой. Они бросились между камнями, вниз по заросшей тропе. Позади ругались, кричали, ломали ветки. Один орденец попытался обойти слева, но Тавр каким-то образом уже оказался там и опрокинул на него кусок старой стены — не большой, но достаточно тяжёлый, чтобы человек забыл о погоне на несколько вдохов.

— Сюда! — крикнул Тавр.

Он нырнул под низкие ветви.

Тропа, которую Эйран вообще не заметил, уходила между двумя валунами, потом резко вниз, потом по узкому карнизу над высохшим руслом. Лира бежала тяжело, но не жаловалась. Эйран держался рядом, чувствуя, как знак на руке пульсирует болью.

Позади снова свистнул болт.

Он ударил в камень и разлетелся искрами.

— Они плохо принимают отказ! — крикнул Тавр.

— Ты можешь молчать хотя бы во время погони? — спросила Лира.

— Могу, но тогда всем станет страшнее.

Карниз вывел их к старой хижине углежогов. Крыша провалилась, стены почернели от давних костров, но за ней начинался густой ельник. Тавр скользнул внутрь, поднял с пола гнилую доску и показал узкую яму.

— Вниз.

Эйран остановился.

— Ещё одно подземелье?

— Нет. Старый угольный лаз. Ведёт к ручью. Если повезёт, не обвалится.

— А если не повезёт?

— Тогда Орден нас не найдёт. Тоже плюс.

Лира, не споря, полезла первой.

Эйран за ней.

Тавр спустился последним и вернул доску на место.

В лазе было тесно и темно. Пахло углём, плесенью и мышами. Ползти приходилось почти на коленях. Эйран слышал над головой шаги. Орденцы пробежали мимо хижины, потом вернулись. Кто-то ударил по стене. Доски посыпали трухой.

Все трое замерли.

Голос орденца донёсся глухо:

— След потерян.

Другой ответил:

— Каэл сказал брать живым. Найдём.

— А девятую?

— Девятую вернуть в хранилище. При сопротивлении разрубить ноги.

Лира в темноте перестала дышать.

Эйран почувствовал это.

Он нашёл её руку и сжал.

Она не отняла.

Орденцы ещё немного ходили наверху. Потом шаги стали удаляться.

Тавр выдохнул первым.

— Не люблю, когда меня ищут люди без чувства меры.

— Почему ты нам помогаешь? — спросил Эйран.

— Потому что вы платите мне будущими деньгами.

— У нас их нет.

— Будущие тем и хороши, что пока никто не проверяет.

— Серьёзно.

В темноте Тавр долго молчал.

Потом сказал:

— Орден забрал моего брата.

Лира повернула голову.

— Когда?

— Три года назад. В Арквеле. Он был не маг, не носитель, не сосуд, не древняя дверь, не проклятая корона. Обычный мальчишка, который умел открывать замки лучше меня. Однажды он открыл не тот дом.

— Дом Ордена?

— Архивную пристройку. Его поймали. Сказали, что он видел то, чего не должен. На следующий день его не стало.

Эйран молчал.

— Я краду у них с тех пор, — продолжил Тавр. — По мелочи. Пряжки, печати, документы, ключи. Иногда еду. Один раз лошадь. Она была злая, но справедливая.

— Ты ищешь брата?

— Сначала искал. Потом понял, что найти можно только могилу. А они своих могил не подписывают.

В темноте стало тихо.

Эйран впервые посмотрел на Тавра иначе.

Не просто вор.

Не просто шут.

Человек, у которого тоже было имя, забранное Орденом.

— Как его звали? — спросил Эйран.

— Мирт.

Это имя ударило неожиданно.

Мирт.

Так звали отца старика Халвена.

Так было написано на кувшине: “Халвен, сын Мирта”.

Совпадение.

Просто совпадение.

Но сегодня Эйран уже не верил в совпадения.

— Что? — спросил Тавр.

— Ничего.

— У тебя лицо стало такое, будто ты снова собрался светиться.

— Просто устал.

— Все устали. Даже я, а я обычно бодрый из вредности.

Лаз вывел их к ручью, спрятанному под корнями. Вода была тёмной, мелкой и ледяной. Они выбрались наружу уже далеко от колокольни. Звук колоколов стал слабее, но не исчез. Теперь он напоминал сердце, бьющееся где-то глубоко под землёй.

Тавр повёл их вдоль ручья.

— До Арквела три дня, если по дороге. Два, если через старые вырубки. Полтора, если бежать, не есть, не спать и ненавидеть свои ноги.

— Старые вырубки, — сказала Лира.

— Разумный выбор. Скучный, но разумный.

Эйран шёл молча.

В голове крутились строки приказа.

“Сжигателя не трогать до проявления знака.”

“Девятую вернуть в хранилище.”

“Деревню зачистить до второго рассвета.”

Второй рассвет.

Это значило, что у Вереска ещё есть время.

Может быть.

Если Орден ещё не начал.

Если мёртвые не дошли до всех домов.

Если дым — это не конец.

Он достал серебряную печать, раскрыл её и снова посмотрел на чёрную полоску. Лира шла впереди, Тавр проверял тропу. Никто не мешал.

Теперь Эйран заметил то, чего не увидел сразу.

На самом краю полоски, почти у сгиба, были ещё знаки. Не орденские строки. Другой почерк. Тоньше. Неровнее. Как будто кто-то царапал их в спешке.

— Лира.

Она обернулась.

— Что?

— Тут ещё что-то.

Она подошла, взяла полоску, прищурилась.

— Это не приказ.

— А что?

— Приписка.

— Чья?

Она прочитала вслух:

— “Если носитель проявится, ищите ключницу Сейну. Она нарушила клятву. Её кровь всё ещё держит первую дверь.”

Эйран перестал идти.

Ручей шумел у ног.

Лес качался от ветра.

Колокола глухо звонили вдали.

— Сейна, — сказал он.

Лира посмотрела на него.

— Ты знаешь это имя?

Эйран не сразу смог ответить.

Горло сжалось.

— Так звали мою мать.

Тавр тихо присвистнул, но в этот раз без шутки.

Лира снова посмотрела на приписку.

— Здесь написано, что она ключница.

— Моя мать была травницей.

— Для деревни — да.

— Она не была…

Он не договорил.

Воспоминание из подземного зала вернулось резкой вспышкой.

Мать несёт его через белый огонь.

Мужской голос кричит: “Он не переживёт печать!”

Её ответ: “Тогда пусть мир переживёт без вашей лжи.”

Эйран медленно сел на мокрый камень.

— Она держала первую дверь, — сказал он.

Лира опустилась рядом.

— Похоже.

— Что это значит?

— Что Вереск был не просто деревней.

Тавр оглянулся в сторону чёрного дыма.

— Никогда не любил деревни, которые оказываются древними замками на замках.

Эйран смотрел на полоску кожи.

Теперь у него была улика.

Первая настоящая.

Не шёпот мёртвых.

Не слова Лиры.

Не видение.

Приказ.

Имя матери.

Орденская печать.

Доказательство, что его жизнь была спрятана внутри чужой войны.

— В Арквеле есть архив, — сказал он.

Лира кивнула.

— Там мы найдём записи о Сейне.

— И о Вереске.

— И о тебе.

Эйран встал.

Боль в руке стала тише. Знак почти погас, но теперь он не казался просто проклятием. Он был ключом. К прошлому матери. К Ордену. К тому, почему мёртвые говорили её голосом.

И, возможно, к тому, как спасти тех, кто ещё остался в Вереске.

— Идём, — сказал он.

Тавр поднял палец.

— Прежде чем мы отправимся в город, где нас ждут архивы, убийцы, тайные хранилища и, надеюсь, еда, уточню: я теперь официально в вашей компании или просто временно бегу в том же направлении?

Лира посмотрела на Эйрана.

Эйран посмотрел на Тавра.

— Ты знаешь дорогу.

— Знаю.

— Знаешь Арквел.

— Лучше, чем хотелось бы.

— Ненавидишь Орден.

— Теплеет.

— И у тебя быстрые руки.

Тавр улыбнулся.

— Лучшие в трёх округах.

— Тогда ты с нами.

— Замечательно. А кто главный?

Лира и Эйран одновременно сказали:

— Не ты.

Тавр кивнул.

— Команда уже сработалась.

Они пошли вдоль ручья.

Позади звонили мёртвые колокола.

Впереди ждал город без теней.

А между ними, в серебряной печати у Эйрана за поясом, лежала первая улика: имя матери, которое оказалось не воспоминанием, а ключом.

Глава 5. Запрет матери

К полудню колокола стихли.

Не сразу.

Сначала один за другим умолкли дальние — те, что звонили где-то под землёй, в старых провалах, среди корней и камня. Потом затихли ближайшие, спрятанные в лесных руинах. Последним молчал тот, что висел в разрушенной колокольне. Его глухой голос ещё долго катился между деревьями, словно не хотел отпускать их.

Потом и он исчез.

Лес стал обычным.

И от этого обычность казалась подозрительной.

Эйран шёл вторым, за Тавром. Лира держалась рядом, но чуть позади. Так она могла видеть и дорогу, и его левую руку. Он замечал это краем глаза, но ничего не говорил. После подземного зала, после белого огня, после того, как арбалетный болт рассыпался у него перед ладонью, он и сам не доверял своей руке.

Она больше не болела.

Это тревожило сильнее боли.

Знак Первого Солнца почти погас. Остался только слабый круг под кожей, будто шрам, который ещё не решил, исчезнуть ему или стать частью тела. Но серые линии вокруг знака не пропали. Они тянулись к запястью, тонкие, кривые, похожие на корни, пробивающиеся через пепел.

Эйран пытался не смотреть.

Не получалось.

Он потерял два воспоминания.

Запах волос матери.

Лицо мастера Орвена.

Оба были маленькими вещами, если смотреть со стороны. Мир от них не рухнул. Ноги продолжали идти. Сердце билось. Он помнил, как мать говорила, как поправляла ворот его рубахи, как закрывала ставни после заката. Помнил голос Орвена, его тяжёлую ладонь, его привычку плевать в печь перед работой.

Но в памяти появились дыры.

А дыры, как знал любой сжигатель, никогда не оставались пустыми. Рано или поздно в них что-то заползало.

— Если ты продолжишь смотреть на свою руку, — сказал Тавр, не оборачиваясь, — она начнёт считать это приглашением.

Эйран опустил ладонь.

— Ты всегда говоришь глупости?

— Нет. Иногда я сплю.

Лира тихо сказала:

— Он говорит, когда боится.

Тавр остановился и обернулся.

— Неправда. Я говорю всегда. Просто когда боюсь — быстрее.

Эйран посмотрел на лес.

— Ты боишься?

— Конечно. За нами Орден, под нами звонили мёртвые колокола, рядом идёт девушка, которую сожгли и не досожгли, а у тебя рука светится, когда ей скучно. Было бы странно не бояться.

— Тогда почему ты с нами?

Тавр пожал плечами.

— Потому что одному бояться скучнее.

Он снова пошёл вперёд.

Тропа, если её можно было так назвать, тянулась вдоль ручья. Тавр уверял, что она приведёт к старым вырубкам, а оттуда — к заброшенной смоляной дороге. По ней можно выйти к Арквелу быстрее, чем по тракту. Эйран не знал этих мест. В детстве он редко уходил дальше северного леса. После смерти матери — почти никогда. У сжигателя мёртвых не было причин путешествовать. Смерть сама приходила к нему.

Теперь он впервые шёл прочь от Вереска.

Не по делу.

Не за дровами.

Не к телеге с покойником.

А потому что назад нельзя.

Эйран оглянулся.

Дыма уже не было видно.

Это ничего не значило. Лес мог скрыть пожар, крики, смерть. Лес вообще умел скрывать слишком многое.

— До второго рассвета, — сказал он.

Лира посмотрела на него.

— Что?

— В приказе было: деревню зачистить до второго рассвета. Значит, у нас есть время.

— На что?

— Вернуться.

— Нет.

— Не сейчас. После Арквела. Если найдём что-то в архиве. Если узнаем, как остановить мёртвых.

Лира не ответила.

Тавр, идущий впереди, осторожно перешагнул через корень.

— В Арквеле можно найти многое. Записи. Карты. Долги. Неприятности. Людей, которые продают чужие тайны дешевле, чем хлеб. Но если вы хотите проникнуть в архив Ордена, нам понадобятся три вещи.

— Какие? — спросил Эйран.

— Ключ, который я смогу украсть. Отвлечение, которое кто-нибудь переживёт. И чудо, желательно небольшое, чтобы не разрушить город.

Лира сказала:

— Ключа у нас нет.

— Пока.

— Отвлечения нет.

— Я оскорблён.

— Чудо есть, но оно неуправляемое.

Тавр взглянул на руку Эйрана.

— Значит, план почти готов.

Эйран не улыбнулся.

— В архиве может быть запись о моей матери.

— Может, — сказала Лира.

— И о тебе.

— Да.

— И о том, что такое Пепельная Корона.

Она замедлила шаг.

— Возможно.

Он заметил.

— Ты знаешь о ней больше, чем говоришь.

— Я знаю обрывки.

— Тогда говори обрывками.

Лира долго молчала.

Лес редел. Деревья становились ниже, между ними появлялись участки старой вырубки. На земле лежали мёртвые стволы, покрытые мхом. Когда-то здесь работали люди: рубили лес, жгли уголь, варили смолу. Теперь остались только ямы, почерневшие пни и полуразвалившиеся навесы.

— Пепельная Корона, — сказала Лира наконец, — в легендах считается реликвией Первого Солнца. Одни говорят, что это венец первого носителя. Другие — что камень, в котором заперли старый огонь. Третьи — что ключ от дверей под миром.

— А ты как думаешь?

Она посмотрела на него.

— Я думаю, Орден врёт о ней так же, как обо всём остальном.

— Почему?

— Потому что если бы Корона была просто предметом, они давно бы нашли её, спрятали и забыли.

— Значит, это не предмет?

— Возможно.

Тавр поднял руку.

— Не хочу портить мрачную беседу, но если мы идём за вещью, которая может оказаться не вещью, хотелось бы знать заранее. Чтобы потом не выглядеть глупо с мешком.

Эйран вспомнил слова из пепельного зала.

То, что ищут живые.

То, что боятся мёртвые.

То, что спрятали под городом без теней.

— Память сказала: первая дверь в Арквеле.

— Память? — уточнил Тавр.

— Пепельная фигура из подземного зала.

— А. Конечно. Пепельная фигура. Почему бы и нет.

Лира сказала:

— Она назвала меня девятой.

Тавр перестал шутить.

— И ты правда не знаешь, что это значит?

— Нет.

— Но Орден знает.

— Да.

— Тогда я точно не хочу, чтобы они нас поймали.

— Никто не хочет.

— Орден хочет.

— Тавр.

— Молчу.

Он действительно замолчал.

Ненадолго.

К вечеру они вышли к старой смоляной дороге.

Это была не дорога в привычном смысле. Просто широкая полоса земли между деревьями, где трава росла хуже, а колёса когда-то продавили глубокие колеи. По краям стояли чёрные ямы — старые смолокурни. В некоторых ещё лежали обугленные камни. Эйран смотрел на них и думал, что они похожи на маленькие печи.

Печи были везде.

Просто люди называли их разными именами.

Тавр нашёл заброшенный углежогский навес в стороне от дороги. Крыша провалилась с одного края, но внутри было сухо. На стене висели ржавые крюки, в углу валялись пустые бочки. Под полом Тавр нашёл старый тайник и, к своему огромному удовольствию, вытащил оттуда мешочек с сухарями, две луковицы и маленькую флягу.

— Видите? — сказал он. — Мир любит тех, кто умеет искать под гнилыми досками.

— Это твоё? — спросил Эйран.

— Было чьё-то. Теперь наше. Так устроена история.

Лира села у стены.

Она выглядела совсем плохо.

Эйран заметил, что она почти не ела с момента побега. Да и что могла есть девушка, которая недавно была мёртвой? Он хотел спросить, но не знал как. Любой вопрос звучал бы неправильно.

Ты голодна?

Ты живая?

Тебе нужна еда или пепел?

Он сел напротив и протянул ей сухарь.

— Возьми.

Лира посмотрела на сухарь так, будто не сразу поняла, что с ним делают.

Потом взяла.

— Спасибо.

Она откусила маленький кусок.

Долго жевала.

С усилием проглотила.

— Вкусно? — спросил Тавр.

— Как камень с мукой.

— Значит, хороший сухарь.

Эйран ел молча.

Когда солнце стало опускаться за деревья, воздух изменился.

Сначала почти незаметно.

Птицы перестали кричать. Потом в лесу пропал ветер. Даже ручей где-то за дорогой стал тише. Тени вытянулись, но не так, как должны были. Они не легли на землю вслед за солнцем, а поползли в сторону востока, будто боялись заката.

Эйран почувствовал знакомую тревогу.

Старую.

Детскую.

Такую, которая жила глубже мыслей.

Он поднял голову.

Лес темнел.

Между деревьями висел красный свет заходящего солнца.

И вдруг он услышал голос матери.

Не снаружи.

В памяти.

— Не смотри после заката.

Он вздрогнул.

Лира сразу заметила.

— Что?

— Ничего.

— Ты побледнел.

— Вспомнил.

Тавр перестал грызть сухарь.

— Хорошее воспоминание или такое, после которого надо бежать?

Эйран смотрел на полоску закатного света за дверью навеса.

— Мать всегда закрывала ставни до темноты. Даже летом. Даже когда было душно. Она говорила, что после заката нельзя смотреть на солнце.

Тавр нахмурился.

— После заката солнца нет.

— Я знаю.

Лира тихо сказала:

— Есть.

Эйран повернулся к ней.

Она сидела неподвижно. Сухарь лежал у неё на коленях. В лице не осталось ни капли крови.

— Что значит есть?

— Не выходи.

— Лира.

— Не выходи из навеса.

Тавр медленно положил сухарь.

— Мне не нравится, когда люди говорят “не выходи” таким голосом.

Снаружи стало темнее.

Но не как ночью.

Обычно сумерки приходят мягко. Свет уходит, тени собираются, небо становится синим, потом чёрным. Сейчас всё произошло иначе. Красный закат вдруг потускнел, словно его накрыли грязной тканью. На земле пропали цвета. Деревья стали серыми. Кожа Лиры — почти белой. А знак на ладони Эйрана начал светиться.

Круг.

Лучи.

Тонкие серые линии ожили, потянулись к пальцам.

— Что происходит? — спросил он.

Лира поднялась.

— Первый Сумрак.

— Что?

— Момент между обычным солнцем и тем, что осталось от Первого.

Эйран тоже встал.

— Я не понимаю.

— И не надо. Просто не смотри в небо.

Это были слова матери.

Точно те же.

И именно поэтому Эйран не смог остаться на месте.

Он подошёл к двери навеса.

Лира схватила его за руку.

— Не надо.

— Ты знаешь, что там?

— Да.

— Тогда скажи.

— Если скажу, ты всё равно захочешь увидеть.

— Уже хочу.

— Это не любопытство. Это зов.

Он посмотрел на свою светящуюся ладонь.

— Оно зовёт меня?

— Оно всегда зовёт то, что принадлежало ему.

Эйран вырвал руку.

— Я никому не принадлежу.

И вышел наружу.

Лес стоял мёртвым.

Даже мёртвые деревья казались живее.

Смоляная дорога уходила в серую даль. Над ней висел туман, хотя минуту назад его не было. Тени вытянулись по земле тонкими чёрными нитями, и все они указывали в одну сторону — к западу.

К закату.

Эйран медленно поднял глаза.

Солнце почти ушло за деревья.

Но над ним, чуть выше, там, где должно было быть пустое вечернее небо, проступал второй круг.

Чёрный.

Без света.

Без огня.

Он был похож не на солнце, а на дыру, вырезанную в небе. Вокруг него не было лучей. Только тонкий белый обод, как пепел по краю угля. И в центре этой чёрной окружности что-то двигалось.

Эйран не мог отвести взгляд.

Внутри круга открывался глаз.

Огромный.

Медленный.

Не человеческий.

Знак на ладони вспыхнул болью.

Эйран услышал голос матери:

— Не смотри.

Но уже смотрел.

Мир исчез.

Он снова был ребёнком.

Маленьким.

Босым.

Стоял посреди поля за Вереском. Трава была мокрой. Ночь — холодной. Мать держала его за плечи. Молодая. Живая. Волосы растрёпаны. На щеке кровь. В одной руке она сжимала медное кольцо.

— Смотри на меня, — говорила она.

Но ребёнок смотрел вверх.

На чёрное солнце.

Внутри него открывался глаз.

Такой же.

Мать ударила его по щеке.

Не сильно. Но резко.

— На меня!

Он заплакал.

— Там кто-то есть.

Мать опустилась перед ним на колени и закрыла ему небо собой.

— Если ты видишь его, оно видит тебя.

— Кто?

Она прижала палец к его губам.

— Никогда не спрашивай имя у того, что смотрит из-за солнца.