Пепел Первого Солнца

Арден Вейл

Пепел Первого Солнца

Глава 1. Тело, которое не горело

Мёртвых в Вереске сжигали до рассвета.

Так было всегда.

Не потому, что люди любили огонь. Не потому, что земля была слишком каменистой для могил. И даже не потому, что старые жрецы когда-то написали это в своих толстых книгах с железными застёжками.

Просто каждый в деревне знал: если тело встретит утро целым, в нём может проснуться вторая душа.

А вторая душа уже не помнила, кем человек был при жизни.

Эйран подбросил в печь три полена и отступил на шаг. Жар ударил в лицо, высушил губы, заставил глаза заслезиться. Он поднял рукав, вытер лоб и посмотрел на тёмное небо за решётчатым окном.

До рассвета оставалось меньше двух часов.

Плохо.

Сегодня мёртвых было трое. Старик Халвен, который умер тихо, сидя у окна. Младенец без имени, проживший всего один вечер. И женщина с разбитой грудью, найденная у северной дороги.

Старик уже стал пеплом. Младенца Эйран сжёг быстро, почти не глядя. С такими телами всегда было тяжелее всего, но работа есть работа. В Вереске никто не спрашивал, хочешь ты смотреть на смерть или нет. Её просто приносили к тебе на телеге и говорили:

— До утра.

Последнее тело лежало на каменной плите у стены.

Женщина.

Нет.

Девушка.

Эйран заметил это только сейчас, когда пламя в печи разгорелось сильнее и осветило её лицо. На вид ей было не больше двадцати. Белая кожа. Чёрные волосы, слипшиеся от грязи и крови. Тонкие пальцы. Порванное платье, не деревенское — слишком тонкая ткань, слишком аккуратный шов на рукавах.

Такие не ходили по северной дороге одни.

Такие вообще не приходили в Вереск.

Эйран взял железный крюк, подтянул носилки ближе к печи и поморщился. От тела не пахло смертью. Это было странно. Даже свежий покойник пахнет иначе, чем живой. Холодом, мокрой тканью, остановившейся кровью. А от неё пахло дождём и чем-то горьким, будто раздавленной травой.

— Кто ты такая? — тихо сказал он.

Ответа, конечно, не было.

Ответы мёртвых начинались только после рассвета. И тогда спрашивать было уже поздно.

Эйран подкатил носилки к пасти печи. Внутри ревел огонь. Красный, густой, злой. Он знал этот огонь лучше, чем лица соседей. Знал, сколько сухих поленьев нужно для старика, сколько для утопленника, сколько для того, кто умер от лихорадки. Знал, что кости трещат не сразу. Знал, что волосы вспыхивают первыми. Знал, что человеческое тело всегда сдаётся огню.

Всегда.

Он толкнул носилки вперёд.

Тело девушки скользнуло в печь.

Пламя коснулось края её платья — и погасло.

Эйран замер.

Сначала он решил, что показалось. В печи остались угли, жар, дым. Но огонь будто отступил от тела. Не исчез совсем, нет. Он продолжал гореть по краям, лизал каменные стены, жрал поленья, шипел в щелях. Но там, где лежала девушка, пламени не было.

Вокруг неё образовался тёмный круг.

Эйран выругался и схватил меха. Несколько сильных нажатий — и жар взревел. Из пасти печи вылетели искры. Огонь поднялся выше, ударил по стенам, облизнул потолок.

Платье девушки даже не задымилось.

— Да что с тобой не так…

Эйран взял бутыль с маслом, плеснул внутрь. Печь вспыхнула так ярко, что он отшатнулся и прикрыл лицо локтем.

На миг всё стало белым.

Потом огонь снова осел.

Тело лежало нетронутым.

Кожа девушки оставалась бледной. Волосы не обгорели. Даже кровь на её платье не почернела.

Эйран почувствовал, как холод пробежал по спине, хотя перед ним была раскалённая печь.

Он медленно посмотрел на окно.

Небо начинало светлеть у края леса.

До рассвета оставалось меньше часа.

Он не имел права оставить тело целым. За такое не просто наказывали. За такое забирали в храмовую яму, где люди исчезали без крика и следа. Сжигатель мёртвых отвечал за ночь. Если мертвец вставал после рассвета, виноват был тот, кто не отдал его огню.

Эйран схватил длинные клещи и попытался перевернуть тело.

Железо коснулось плеча девушки.

Клещи треснули.

Не сломались — именно треснули, будто стали стеклянными. По чёрному металлу пошла белая линия. Эйран отпустил рукоять и отступил.

В печи что-то тихо зазвенело.

Он прислушался.

Сначала показалось, что это угли. Потом — что ветер в трубе. Но звук повторился. Тонкий, едва слышный.

Шёпот.

Эйран медленно повернул голову к дальней стене.

Там стояли кувшины с пеплом. Десятки глиняных сосудов на длинных полках. На каждом имя. Дата смерти. Знак семьи. Всё, что оставалось от людей Вереска после работы Эйрана.

Один кувшин дрожал.

Потом второй.

Потом третий.

— Нет, — сказал Эйран.

Шёпот стал громче.

Он не разбирал слов. Только голоса. Старые, детские, мужские, женские. Они просыпались в пепле, будто кто-то невидимый опустил руки в каждый сосуд и начал шевелить мёртвые остатки пальцами.

Эйран бросился к полке и схватил первый кувшин. На нём было написано: “Халвен, сын Мирта. Семьдесят два года”.

Старик, которого он сжёг этой ночью.

Крышка подпрыгнула.

Изнутри донёсся сухой стук.

Раз.

Другой.

Третий.

Словно кто-то маленький бил костяшками по глине.

Эйран прижал крышку ладонью.

— Спи, старик, — прошептал он. — Ты уже сгорел. Тебя нет.

Из кувшина ответили его голосом:

— Ты не сгоришь.

Эйран отдёрнул руку.

Кувшин упал, разбился о каменный пол. Серый пепел рассыпался у его ног. На миг в нём проступил след ладони — маленькой, почти детской.

Потом исчез.

Из печи донёсся вдох.

Эйран не сразу понял, что это было. Слишком невозможный звук для этого места. В печи могли трещать кости. Мог шипеть жир. Мог падать уголь. Но никто не мог вдохнуть.

Он обернулся.

Девушка лежала в огне и смотрела на него.

Глаза у неё были открыты.

Не мутные, как у мёртвых. Не белые, как у тех, в ком проснулась вторая душа. Живые. Чёрные. Глубокие, как вода в старом колодце.

Эйран не двигался.

Девушка тоже.

Потом её губы дрогнули.

— Ты… — голос был хриплый, слабый, но настоящий. — Ты не должен был родиться.

Эйран сделал шаг назад и ударился спиной о стол.

— Кто ты?

Она попыталась подняться. Огонь вокруг неё погас окончательно. В печи остались только красные угли, и те тускнели один за другим.

— Закрой дверь, — прошептала девушка.

— Что?

— Закрой… дверь…

Эйран не понял. Потом услышал колокол. Один удар. Глухой. Далёкий. Потом второй. Потом третий.

Погребальный колокол висел на площади и звонил только в трёх случаях: если в деревне начинался пожар, если приходили северные волки или если мёртвый просыпался до рассвета.

Колокол бил снова и снова. Эйран бросился к двери печного дома и распахнул её. Ночной воздух ударил в лицо холодом.

Вереск спал под серым небом. Низкие дома жались друг к другу, как испуганные звери. Над крышами висел туман. У колодца горел одинокий фонарь. На площади метался мальчик-звонарь, вцепившись в верёвку обеими руками. Он плакал и бил в колокол, хотя рядом с ним никого не было.

Нет.

Кто-то был.

У края площади стоял человек.

Голый по пояс. Обожжённый. С чёрными трещинами на коже.

Эйран узнал его не сразу.

Потом внутри всё оборвалось.

Это был старик Халвен.

Тот самый, чей пепел только что рассыпался у ног Эйрана.

Старик медленно поднял голову.

У него не было глаз. Только два тёмных провала, из которых сыпался серый пепел.

Мальчик-звонарь закричал.

Халвен открыл рот.

И заговорил голосом матери Эйрана:

— Сынок, не смотри на солнце после заката.

Эйран захлопнул дверь.

На засов.

Потом второй засов.

Потом третий.

Руки дрожали.

Снаружи колокол продолжал бить.

В печи за его спиной девушка закашлялась. Эйран обернулся. Она уже сидела среди углей, обняв себя руками. На её коже не было ни одного ожога.

— Он пришёл за тобой, — сказала она.

— Старик?

Девушка покачала головой.

— Нет. То, что носит его.

Эйран посмотрел на железный шкаф у стены. Там лежал топор, связка погребальных ножей, соль, масло, старые храмовые печати. Всё, что полагалось держать сжигателю мёртвых на случай плохой ночи.

Эта ночь уже была хуже плохой.

— Кто ты? — повторил он.

Девушка долго смотрела на него. Казалось, она решает, можно ли говорить правду. Или слишком поздно.

— Лира, — наконец сказала она.

Имя ничего ему не дало.

— Почему ты не горишь?

Она опустила взгляд на свои ладони.

— Потому что меня уже сожгли.

Снаружи что-то ударило в дверь.

Эйран вздрогнул.

Удар повторился.

Медленный. Тяжёлый.

Не кулаком. Лбом.

Кто-то стоял за дверью и бился в неё головой.

— Эйран, — произнёс голос матери снаружи.

Он похолодел.

Мать умерла семь лет назад.

Он сам стоял у её печи. Сам подбрасывал поленья. Сам смотрел, пока огонь не оставил от неё только белый пепел и медное кольцо, которое не расплавилось даже в самом сильном жару.

— Эйран, открой.

Лира с трудом выбралась из печи и шагнула на каменный пол. Ноги её подкосились, но она удержалась за край стола.

— Не отвечай, — сказала она.

— Это не она.

— Я знаю.

Но голос за дверью был её голосом. Тёплым, усталым, тихим. Таким, каким мать говорила с ним в детстве, когда закрывала ставни после заката и не позволяла смотреть на небо.

— Открой, сынок. Я замёрзла.

Эйран сжал зубы.

В детстве он часто думал, что мёртвые должны возвращаться именно так. Не с криком. Не в крови. А голосом, по которому ты скучал больше всего.

Поэтому их и сжигали.

Не чтобы защититься от чудовищ.

А чтобы не открыть дверь любимым.

— Что ему нужно? — спросил Эйран.

Лира подошла ближе. Теперь он увидел на её груди знак — тонкий круглый шрам под ключицей. Не ожог. Не рана. Символ, будто вырезанный изнутри кожи.

Круг с лучами.

Солнце.

Но не то солнце, которое каждое утро вставало над Вереском.

Старый знак.

Запрещённый.

Эйран видел такой однажды. На внутренней стороне медного кольца матери.

— Ему нужна кровь, — сказала Лира.

— Моя?

— Не только.

Снова удар.

Дверь дрогнула.

С верхней балки посыпалась пыль.

Эйран бросился к шкафу, вытащил топор и мешочек соли. Потом схватил старую храмовую печать — железный круг с дырой посередине. Такие печати вешали на двери, если в доме умирал человек. Они не останавливали мёртвых, но замедляли их.

Иногда.

Он прижал печать к двери.

Снаружи раздалось шипение.

Голос матери стал ниже:

— Не прячься от меня.

Лира подошла к окну и выглянула наружу.

— Они идут.

— Кто?

— Все, кого ты сжёг этой зимой.

Эйран почувствовал, как воздух вышел из лёгких.

За окном в тумане двигались силуэты.

Много.

Слишком много.

Они шли медленно, неровно, будто вспоминали, как пользоваться ногами. Одни были похожи на людей. Другие — только на обугленные тени. Из треснувших тел сыпался пепел. У некоторых вместо лиц были маски из золы. У некоторых — чужие рты.

Все они шли к печному дому.

К нему.

— Почему? — спросил Эйран.

Лира посмотрела на восток.

Полоса рассвета стала шире.

— Потому что ночь закончилась, — сказала она. — А ты разбудил то, что должно было спать ещё тысячу лет.

Эйран хотел ответить, но вдруг почувствовал боль в левой ладони.

Резкую.

Жгучую.

Он разжал пальцы.

На коже проступал знак.

Круг.

Луч.

Первое Солнце.

Такой же, как у Лиры.

Только его знак светился изнутри.

Дверь треснула.

Голос матери прошептал уже не снаружи, а прямо у него в голове:

— Я же говорила тебе, сынок. Не смотри на солнце после заката.

И в этот миг Эйран вспомнил то, чего не помнил всю жизнь.

Он был ребёнком.

Ночь.

Поле за деревней.

Мать держит его за плечи так сильно, что больно.

Над лесом висит не луна.

Не звезда.

Чёрное солнце.

А внутри солнца кто-то открывает глаза.

Дверь сорвалась с петель.

И мёртвые вошли.

Глава 2. Девушка из пепла

Дверь упала внутрь.

Не распахнулась. Не сломалась. Именно упала — тяжело, глухо, как тело, сброшенное с телеги.

В проёме стояли мёртвые.

Эйран увидел их всех сразу, но разум не успел собрать их в одну картину. Сначала — босые ноги на пороге. Потом — серый пепел, осыпающийся с голеней. Потом — лица. Знакомые лица. Те самые, которые он видел на каменной плите перед печью. Те самые, которым сам закрывал глаза. Те самые, чьи имена были написаны на глиняных кувшинах.

Старуха Марна, умершая от кашля в конце зимы.

Мальчик Орит, которого вытащили из реки.

Охотник Сев, разорванный северным зверем.

И Халвен.

Старик Халвен стоял первым. Его кожа была чёрной и потрескавшейся. Из трещин сыпался пепел. Голова висела набок, как у куклы с оборванной нитью. Но он двигался. Медленно, неровно, будто кто-то внутри него учился управлять чужими костями.

Он открыл рот.

— Эйран, — сказал голос матери.

Лира схватила Эйрана за рукав.

— Не слушай.

Эйран хотел ответить, но горло сжалось. Он смотрел на Халвена и слышал не старика. Слышал женщину, которая семь лет назад гладила его по волосам, пока жар печи пожирал её тело. Слышал мать.

— Сынок, — произнёс мёртвый. — Ты же не оставишь меня за дверью?

Эйран поднял топор.

Руки дрожали так сильно, что лезвие ходило в воздухе.

— Это не ты, — сказал он.

Халвен улыбнулся.

Не своим ртом.

— А ты уверен?

Позади старика зашевелились другие. Они не бросались внутрь. Стояли у порога, будто ждали разрешения. И от этого было хуже. Мёртвые не должны ждать. Они не должны думать. Они должны быть пустыми.

А эти смотрели.

Эйран сделал шаг назад.

Лира отпустила его рукав, наклонилась и подняла с пола горсть соли. Её пальцы были грязными, покрытыми золой, но кожа оставалась целой. Без ожогов. Без волдырей. Она только что выбралась из печи, где камень раскалялся докрасна, но выглядела так, будто прошла сквозь холодный туман.

— Солью их не остановить, — сказал Эйран.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Чтобы они вспомнили, что были людьми.

Она швырнула соль в проём.

Крупинки ударили Халвену в грудь.

Старик отшатнулся.

Не сильно. Всего на полшага. Но мёртвые за его спиной зашипели, будто соль попала не на кожу, а на раскалённое железо. Пепел поднялся над ними облаком. На мгновение в воздухе запахло не гарью, а мокрой землёй.

Лира резко повернулась к Эйрану.

— Есть другой выход?

— Задняя дверь.

— Веди.

— Там двор.

— Лучше двор, чем это.

Халвен снова двинулся вперёд.

Эйран ударил топором.

Лезвие вошло в плечо старика с сухим хрустом. Не как в живое тело. Не как в мясо. Скорее как в старое дерево, внутри которого давно завелась гниль. Халвен даже не вскрикнул. Только поднял руку и положил ладонь на топорище.

Пальцы у него были холодные.

Эйран почувствовал это даже через рукоять.

— Ты похож на отца, — сказал мёртвый голосом матери.

Эйран дёрнул топор, но лезвие застряло.

— У меня не было отца.

Халвен наклонил голову.

— Был.

Лира ударила старика железной печатью по лицу.

Раздался звон.

Не удар плоти о металл, а тонкий, болезненный звон, будто разбилась чаша. Голова Халвена резко ушла в сторону. Из пустых глазниц брызнул пепел. Эйран вырвал топор и потащил Лиру к задней стене.

Печной дом стонал.

Снаружи били колокола. Кричали люди. Лаяли собаки. Где-то недалеко плакал ребёнок. Но сквозь все звуки Эйран слышал другое — тихое шуршание, будто тысячи сухих пальцев царапали дерево.

Мёртвые входили.

Эйран распахнул заднюю дверь.

Двор за печным домом тонул в сером предрассветном свете. Там стояли пустые телеги, бочки с маслом, связки дров и длинный навес для тел, которые привозили зимой, когда земля промерзала так, что колёса не могли пройти к печи.

Сегодня под навесом было пусто.

Почти.

У дальнего столба стояла женщина в длинной ночной рубахе. Живая. Эйран узнал её — вдова мельника, Сайра. Она прижимала к груди маленькую девочку и смотрела на печной дом так, будто увидела, как сама смерть вышла погулять по деревне.

— Эйран? — прошептала она.

— В дом! — крикнул он. — Запри дверь!

Сайра не двинулась.

Её взгляд упал на Лиру.

На грязное платье.

На босые ноги.

На белое лицо.

На то, что девушка стояла живая, хотя час назад её привезли мёртвой.

— Это она? — голос Сайры сорвался. — Та, с дороги?

Лира опустила глаза.

Сайра попятилась.

— Милостивое Солнце…

— Уходи! — рявкнул Эйран.

Сайра вздрогнула, прижала дочь крепче и побежала к ближайшему дому.

Из печного дома донёсся треск. Мёртвые ломали внутреннюю перегородку. Их было слишком много. И с каждой секундой становилось больше. Эйран не понимал, как это возможно. Он сжигал тела. Сжигал до пепла. Проверял кости. Запечатывал кувшины. Делал всё по правилам.

Но правила умерли раньше людей.

— Куда? — спросила Лира.

Эйран посмотрел на восток.

Рассвет почти поднялся.

Над лесом светлела тонкая полоса. Обычно этот свет был спасением. После рассвета вторая душа слабела. Мёртвые становились пустыми, медленными, слепыми. Люди открывали двери. Дети снова выходили во двор.

Но сегодня он боялся утра сильнее ночи.

Потому что Лира сказала: ночь закончилась, и что-то проснулось.

— К храму, — сказал он.

Лира резко повернулась.

— Нет.

— Там колокол. Там люди. Там жрецы знают, что делать.

— Жрецы первыми тебя убьют.

— Меня?

Она схватила его за левую руку.

Знак на ладони всё ещё светился.

Круг и лучи. Чёткий, белый свет под кожей. Не боль уже — жар. Будто кто-то вложил ему в ладонь крошечный уголёк, который не сгорал и не гас.

Эйран попытался закрыть знак пальцами.

— Что это?

— Приговор.

— Объясни нормально.

Лира посмотрела на дверь печного дома. Изнутри уже тянулись руки.

— Потом.

— Нет. Сейчас.

— Если я начну объяснять сейчас, ты умрёшь с ответами. Беги.

Она рванулась к задним воротам.

Эйран хотел пойти за ней, но услышал крик.

На площади люди высыпали из домов. Кто-то держал вилы. Кто-то топор. Кто-то просто свечу, как будто маленький огонь мог защитить от того, что шло из тумана. Возле колодца всё ещё стоял мальчик-звонарь. Он уже не бил в колокол. Он сидел на земле и смотрел на собственные руки.

Перед ним лежал мёртвый Халвен.

Нет.

Не лежал.

Полз.

После удара Лиры его шея была вывернута, плечо разворочено топором, одна нога подломилась. Но он полз по площади на локтях и оставлял за собой серый след.

Люди кричали.

Староста Варгис стоял у храмовых ступеней в ночной рубахе и меховой накидке. Его лицо было красным, злым и испуганным. Рядом с ним — жрец Талмор, худой человек с выбритой головой и серебряным знаком Второго Солнца на груди.

Талмор первым увидел Эйрана.

Потом Лиру.

Потом свет на руке Эйрана.

И страх на его лице стал чем-то другим.

Не ужасом.

Узнаванием.

— Сжигатель! — крикнул жрец.

Все повернулись.

Эйран ощутил, как деревня смотрит на него. Ещё ночью он был своим. Нужным, неприятным, но своим. Тем, кого сторонились на рынке, потому что от одежды пахло дымом и смертью. Тем, кому не улыбались девушки. Тем, кого приглашали только туда, где кто-то умер.

Теперь он стал чужим.

Потому что рядом с ним стояла ожившая мёртвая девушка.

Потому что из печного дома выходили те, кого он обязан был превратить в пепел.

Потому что на его ладони светился запрещённый знак.

— Держите его! — закричал Талмор. — Он отмечен!

Толпа не сразу поняла.

А потом кто-то сказал:

— Солнечная кровь.

Эти два слова прошли по людям, как искра по сухой соломе.

— Нет, — сказал Эйран, хотя никто его не слушал.

Варгис поднял руку.

— Эйран! Стой на месте!

Лира дёрнула его к воротам.

— Теперь точно беги.

Из печного дома вывалился первый мертвец. Потом второй. Потом сразу трое. Они падали на землю, поднимались, ломались, снова вставали. Их вели не мышцы. Что-то другое держало их на ногах. Что-то, что не знало боли.

Толпа отступила.

Жрец Талмор вытянул из-под рясы длинный серебряный нож.

— Сжигатель открыл мёртвым дорогу! — крикнул он. — Он принёс в Вереск старый огонь!

— Я ничего не открывал! — крикнул Эйран.

— Тогда покажи руку!

Эйран сжал кулак.

Этого хватило.

Люди увидели.

И поверили жрецу.

Первым в него бросили камень. Не сильно. Камень ударил в плечо и отскочил. Потом второй — в землю у ног Лиры. Потом кто-то схватил вилы.

Эйран вдруг понял простую вещь: мёртвые у него за спиной были не единственной опасностью.

Живые тоже хотели его смерти.

— Через двор! — сказала Лира.

Они бросились к задним воротам.

За ними закричали. Кто-то побежал следом. Где-то хлопнули двери. Лаяли собаки. Колокол снова ударил — один раз, криво, будто мальчик-звонарь случайно задел верёвку.

Эйран и Лира вылетели за ворота на узкую тропу между огородами. Земля была мокрой от ночного тумана. Лира споткнулась, едва не упала, но Эйран подхватил её за локоть.

— Ты можешь бежать?

— Я умерла, а потом проснулась в печи, — выдохнула она. — Как думаешь?

— Это значит нет?

— Это значит не задавай глупых вопросов.

Они побежали.

Тропа вела к старому оврагу, а оттуда — к северному лесу. Эйран знал все короткие пути вокруг Вереска. В детстве он прятался здесь от деревенских мальчишек, которые называли его пепельным сыном. Позже ходил сюда за сухими ветками, когда старый сжигатель, мастер Орвен, ещё был жив и бил его по пальцам за каждую ошибку.

“Сжигатель должен знать три дороги, — говорил Орвен. — Дорогу к печи. Дорогу от печи. И дорогу, по которой бежать, если печь не справилась.”

Тогда Эйран думал, что старик шутит.

Теперь понял — нет.

Позади раздался топот.

Он оглянулся.

По тропе бежали трое мужчин. Двое с вилами, один с охотничьим луком. За ними — жрец Талмор, поднявший серебряный нож так, будто это был не нож, а священное знамя.

А дальше, из-за домов, медленно выходили мёртвые.

Они не гнались.

Они просто шли.

И это было страшнее.

Эйран толкнул Лиру к оврагу.

— Вниз!

Они скатились по влажной глине, сбивая траву и камни. Лира ударилась плечом, но не вскрикнула. Только стиснула зубы и поднялась. Эйран хотел спросить, цела ли она, но сверху свистнула стрела.

Она вонзилась в землю между ними.

— Стой! — крикнул охотник. — Иначе следующая в спину!

Эйран поднял голову.

На краю оврага стоял Нерс, сын кузнеца. Когда-то они вместе ловили рыбу в ручье. Потом Нерс вырос широким, громким и уверенным, а Эйран остался тем, кто пахнет печью. Они почти не разговаривали последние годы.

Теперь Нерс держал на него лук.

— Не делай этого, — сказал Эйран.

— Покажи руку!

— Нерс…

— Покажи!

Эйран медленно поднял левую ладонь.

Знак светился ярче.

Нерс побледнел.

— Боги…

— Я не знаю, что это.

— Врёшь.

— Я правда не знаю.

Нерс перевёл взгляд на Лиру.

— А она?

Лира молчала.

— Она мёртвая? — спросил Нерс.

— Нет.

— Я видел, как её привезли.

— Я тоже.

Нерс натянул тетиву.

— Жрец сказал, таких надо жечь.

Лира тихо усмехнулась.

— Уже пробовали.

Эйран бросил на неё злой взгляд.

— Не помогает.

— Ты сейчас шутишь?

— Я нервничаю.

Сверху появился Талмор.

— Нерс! Не говори с ними. Стреляй в девушку. Сжигателя брать живым.

Эйран застыл.

Живым?

Лира услышала тоже.

— Видишь? — прошептала она. — Я же сказала.

Нерс колебался.

Он был не убийцей. Охотником — да. Драчуном — да. Но не убийцей. Не тем, кто стреляет в девушку, стоящую по колено в овражной грязи.

Талмор понял это.

— Она не человек! — крикнул жрец. — Это сосуд старого огня!

Лира вдруг подняла голову.

— А ты всё ещё служишь пеплу, Талмор?

Жрец замолчал.

На его лице мелькнуло что-то такое, от чего Эйрану стало холодно.

Он её знал.

Не просто знал о таких, как она.

Знал её.

— Закрой рот, — сказал Талмор.