ВЗРОСЛЫЙ ИНДИГО

— Ооо! С уважением! Как раз пятница. — Просиял дед, и не подозревая, что стал инструментом Божественного Проведения, вручил мне литровую банку дикого меда, который сам собирал в тайге.

* * *

До Курагино электрички ходили три раза в день, а вот дальше — только один раз — туда и она же обратно. Проехав три часа от Курагино, петляя в коридоре из нависавших над ней деревьев, электричка выскочила к огромной, изумрудного цвета, реке и шла над ней, на высоте нескольких десятков метров по скалам, периодически заныривая в прорубленные в камне тоннели. До горизонта раскинулись виды поросших тайгой Восточных Саян.

Я вышел на станции Журавлёво. Тогда это была деревенька домов на сто со своей станцией и магазином, меня никто не ждал, а мне надо было переправиться через реку, так как Мульга, куда я стремился, была на том берегу. Моста туда не было, был паром, но его, пару лет назад, снесло половодьем, и он, искореженный, валялся в паре десятков метров от берега, вверх дном.

В журавлёвском общинном доме гонял чаи дядька, как будто с иллюстрации про русских крестьян, я даже подумал, что ему бы хорошо в Шушенском работать манекеном конюха, но быстро подавил свои иронические, эгоцентричные мысли. Вокруг него кружились две бабенки-общинницы из столиц. Это был Илья Поэт, культовая личность. Всю жизнь проработав на лесоповалах и сплаве древесины, он, один из первых, присоединился к Виссариону, и где-то когда-то вроде бы как сам Виссарион признал его реинкарнацией Иоанна Крестителя! С тех пор на Илью свалилась всеобщинная слава, которая оторвала ему голову, почище Саломеи и царя Ирода вместе взятых. С мельхиорового блюда он брал конфетки, которые есть общинникам было запрещено, так как там был сахар, и, раздувая щёки и губы, дул на блюдечко с чаем, смачно причмокивая.

— Эй, отрок, подойти сюда и чаю выпей, будешь счастлив навсегда!

Я присоединился к столу.

— Зачем прибыл ты, человек? Неужто счастью ищешь ты вовек?

— Да вот в Мульгу приехал.

— В Мульгу пущают лишь благословенных, а ты я вижу дерзновенный!

Как я понял, Илья разговаривал только стихами.

— Виссарион благословил, к друзьям моим мне путь открыл! — Поддержал я Илью рифмой.

— И что там у тебя за друг, его ведь знают все вокруг?

— Слава питерский и Алёнка.

— Я Славу знаю хорошо, ему бы всыпать право, в душе его цветёт не рай, а ядовиты травы!

— Ну, не знаю, Слава мой друг, как бы мне переправиться?

— Я сам живу в Мульге, перевезу тебя, дай срока отдохнуть и буду налегке!

В общем всё в таком стиле, я с трудом понял, что у Ильи есть лодка, и он меня переправит, хотя я и сомневался в его правдивости и адекватности. Но действительно, в кустах была спрятана длинная лодка, похожая на каноэ. Начал накрапывать дождик. Илья, распевая то ли псалмы, то ли собственного сочинения молитвы, в которых он меня как бы отговаривал ехать в Мульгу, с видом большого одолжения, все-таки переправил меня через бурный и широкий изумрудный поток. Но так, что нас смыло примерно на километр вниз по течению. Высадив меня не на пристань, а прямо в воду, по колено. Дождь сразу закончился и выглянуло солнце. Он тут же уплыл обратно, молча и ловко орудуя веслом, стремительно поднимаясь против течения, у общинниц еще были конфетки.

Куда идти было понятно, но тайга и кусты вдоль реки, оказались почти неприступными, приходилось то снимать обувь и залезать в воду, то вскарабкиваться по крутому берегу. Взобравшись на очередной обрыв, я увидел небольшую полянку, заваленную как будто бы снегом. Был август, стояла жара выше тридцати градусов, снега быть не могло, решил посмотреть, что за аномалия? Когда я подступил к полянке, весь «снег» вдруг взмыл вверх, закружившись вокруг меня как вьюгой, оказалось, это были брачующиеся бабочки! Я закружился в их облаке и упал в траву, усыпанную ягодами самой крупной дикой земляники, которую я когда-либо видел, через реку на моих глазах возникли одновременно аж три радуги! Вот так Знаки!

* * *

Общинную избу в Мульге я увидел сразу, не только потому что она была самая большая, рядом с ней был небольшой курганчик с тремя кедрами и деревянным крестом в круге — символом Единой Веры и скамеечкой. У избы сидела румяная баба в народном сарафане с двумя дочками в льняных рубашках до земли. Знакомая мне по Петербургу работница троллейбусного парка, обслуживавшего Невский проспект, Оля.

— Здравствуй, добрый человек! А я-то думаю, кого к нам электричка на трёх радугах принесёт?! А это, оказывается, ты!

— Приветствую! Да, вот доехал, Илья довез. А где все?

— Да на работе, скоро придут обедать.

Дом был огромен и пуст, в нем не было окон, а их проёмы были затянуты полиэтиленом. Вдоль всех стен стояли двухэтажные нары, мест на тридцать, на печи булькали огромные кастрюли с овощами, а на большой чугунной сковороде Оля ловко запекала лепешки с отрубями.

— А что так мест много лежачих, сколько тут народу живёт?

— Я, девчонки мои, Илья иногда ночует, а все по дачам живут.

— А зачем столько кроватей?

— Так отсюда все уехали, Виссарион сказал, что к Тиберкулю с другой стороны будут подходить, тут-то до него пятьдесят километров тайги, а с другой стороны — всего пять, и дорога есть. Выбирай любую кровать и обосновывайся!

Я закинул вещи на самую дальнюю кровать и достал банку с медом, девчонки захлопали в ладоши и повисли у меня на шее: было полное ощущение, что я попал к своим. А когда пришли ребята — Слава, Алёнка, Макс, Андрей из Комсомольска и Егорка, с которыми мы ездили в Кызыл, я понял, что это лучшее место в Общине.

* * *

Уехав, общинники забрали с собой все припасы и людей, в том числе тех, кто купил в Мульге дома, многие из которых теперь пустовали. Слива с Алёнкой жили в микроскопической бревенчатой избушке, на участке, где стоял большой дом, принадлежавший каким-то виссарионовцам и который они охраняли. Большую часть их избушки занимали печь и кровать. У Сливы был магнитофон с коллекцией регги и африканской этнической музыки, под которую мы работали на огородах и «на покатах».

Несмотря на то что при исходе из Мульги общинники вывезли всё ценное, вплоть до оконных рам в большом доме инструментов, мы не прекращали работу на общее благо. В то наводнение, когда сорвало паром, община сплавляла большой плот деловой древесины, который должен был стать брусом, досками и домами для общинников, но половодье раскидало заготовленные брёвна как спички, неподалёку от нашей деревни. Мы ежедневно по четыре часа под музыку Альфа Блонди и Боба Марли выковыривали брёвна из непролазной тайги и закатывали их на поката — два подложенных снизу бревна, чтобы дерево не лежало на земле и не гнило. Остальное время помогали оставшимся в Мульге бабкам, собирать урожай, за десятую часть от собранного. Собрал десять мешков картошки-морковки, один твой. Сибирские огороды бывали и по сто, и по двести соток, картошки и моркови у нас накопилось вполне приличное количество, больше было только кабачков, тыкв и патиссонов, семечки от которых общинники привозили со всего света и раскидывали везде, где могли, потому кабачки и тыквы всевозможных видов и сортов, лезли буквально отовсюду. Другие овощи быстро стали дефицитом.

Ходили, разумеется, и по грибы, но это мероприятие, в отличие от средней полосы, где поход за грибами это длинная, многочасовая прогулка по лесу, в Сибири имеет совершенно другой смысл. Прошел дождик и наутро всей бригадой, вооружившись огромными корзинами и ведрами, мы выходили за деревню. Буквально минута и нас встречали полчища грибов, необходимого сорта и калибра, которые минут за двадцать наполняли все наши ёмкости и остаток дня мы их чистили, укладывали на сушку, варили, жарили, парили.

Особую досаду доставляло то, что постоянно заканчивались мука и отруби, из которых мы пекли лепешки, не было сахара, чтобы варить варенье, поэтому промышленный сбор ягод терял смысл. Чай в общине пили только травяной, и мы заготовили огромный объем листа бадана. Бадан давал темный наваристый напиток, с легким очищающим организм эффектом, этот чай мы гоняли часами. Поскольку почти все имели в прошлом наркотический опыт, когда хотелось попить чайку, начинали говорить о «бадановой абстиненции», а чаепитие, называть заседанием баданоманов.

В Журавлево ездили редко, ходили на собрания тамошней общины и в магазин, как на экскурсию, так как не было денег, а когда были, то какие-то случайные копейки, на которые можно было купить разве что пачку просроченного какао. В пику баданоманам, которые какао не любили, я начал его периодически пить с Алёнкой, и мы образовали фракцию какаоинистов, периодически вступая в шуточные ристалища на тему достоинств какао и бадана. Пару раз вступили в эти дискуссии и в Журавлёво, где, как оказалось, тоже водились любители какао, бадана и других чаёв.

* * *

Однажды эти разговорчики о баданомании и какаоинизме услышал Илья Поэт. Который прятался от нас, так как никогда не работал на общее благо и постоянно угонял лодку в Журавлево, где охаживал бабонек-общинниц: читал им свои поэтические импровизации уровня пятилетнего ребёнка и побухивал. Мы сняли его со скудного общинного довольствия, на что он затаил обиду.

Илья был знаком с влиятельными общинниками и запустил слух, что в Мульге собрались наркоманы — варят там какую-то наркотическую траву и балдеют. Мол, пагубное пристрастие, дескать, уже пустило корни в Журавлёво и грозит захватить всю общину! Хотя прекрасно знал, что — Бадан не наркотик! В итоге к нам приехал с ревизией из Минусинска Володя Лесин — правая рука левой руки Виссариона и редактор общинной газеты-малотиражки «Страна Обетованная».

Мы жаловались, что община бросила плоты, которые надо досплавить на лесопилку, а единственный кто это когда-то делал — Илья, бухает в Журавлёво. Что нет муки, инструмента материалов, денег, еды, параллельно Максим провел Лесину мастер-класс по завариванию бадана. Лесин, мужик весёлый и смешливый, сразу просек, что мы в Мульге от нечего делать просто прикалываемcя, и тут же занял сторону баданоманов, обвинив какаоинизм в потакании эксплуататорам из международных какао-корпораций.

— Но как же простые крестьяне, которые выращивают какао? Ведь без нашей помощи, им нечего будет есть?! — возражал я.

— У них хороший климат, крестьяне справятся, а нам, Общине, нужно двигаться в сторону самообеспечения, в котором бадан — нам лучший друг и товарищ! — парировал Лесин.

Лесин уехал, пообещав прислать пару мешков муки, а вскоре в газете вышла статья о баданомании, громящая в ленинской стилистике какаоинизм, кофеизм и чёрный чаизм. Вокруг бадана объединились фракция мелиссовцев и мощнейшие партии смородинового, брусничного и малинового листа. Какаоинизм был растоптан и повержен. А Илью вызывал Виссарион, они с Лесиным и Редькиным хохотали до слёз и написали статью, в результате чего Илья забыл дорогу в Мульгу навсегда.

* * *

Осень в Саянах подкрадывается незаметно, и вдруг тайга вспыхивает как лоскутное одеяло, а потом седеет, подернувшись серебряной дымкой голых берёз и утреннего инея, а на главной местной горе Джаланджа появляется первый снег.

— Если на Джаландже снег, значит, зима через неделю и снег будет везде. Пока рано, но сам засекай, — сказал местный охотник Серёга, которого я часто встречал, когда ходил «поизвиваться» и помедитировать в ци-гуне, вверх по ручью, в тайге.

— Кстати, тебя Фрол спрашивал, говорит, ты ему нужен по шаманским делам. Зайди, пока снег на Джаландже не выпал.

Дело у него какое-то.

Фрол был местный, страшно бухающий дед, по слухам, настоящий шаман. Ну что шаман, по нему и не скажешь, но местные, особенно охотники, его уважали и периодически носили ему то бутылочку, то зайцев и шмат мяса с охоты, говорили, что он приносит удачу. Мне казалось, что они просто вместе бухают, а поскольку я не пил, то и ходить мне к нему вроде как было незачем. А тут вон как, сам зовёт!

Огородные дела закончились, «на поката» тоже ходить перестали, так как Община про нас совсем забыла, книжки все были прочитаны и перепрочитаны — решил сходить пообщаться.

Фрол был трезвый и как будто ждал меня у калитки.

— Здорово, питерский!

— И вам не хворать.

— Третий день тебя жду, где тебя носило?

— Ну как где? Ты же знаешь, где мы живем? Зашел бы… — Ясно. Проходи, разговор есть.

Я зашел. Сам Фрол был наполовину хакасом, наполовину русским, лет под семьдесят, а его жена — китаянкой, всегда молчавшая при чужих, поставила на стол запеченного зайца и водку, а передо мной тарелку с картошкой и квашеной капустой.

— Ну что, будешь? — Показал Фрол на водку.

— Не, спасибо, я картошки поем.

— Молодец, последовательный, Макс-то твой никогда не отказывается.

Я знал, что и Макс, и Слива, и Егорка к Фролу ходят мяска пожрать и водки выпить под табачок, но сам не ходил, ибо не употреблял ничего, и в Мульге слыл фанатиком, потому был редким гостем у Фрола.

— Ты чего по тайге шляешься?

— Да я не шляюсь, просто гуляю, а что такого?

— Да то, что тебя шаманская болезнь крутит, что ты думаешь, я не вижу? Знаешь что это такое? — Я читал что-то про «шаманскую болезнь», что это типа безумия у одного из представителей племени, которое, в некоторых случаях, обращает его в шамана.

— Да ладно, какая болезнь, я же верующий.

— Да та болезнь, которая тебя сюда притащила из тридевятого царства. Ты же когда ехал, хотел шаманом стать? Мне Макс рассказал и книжки твои, мексиканские, показывал,

Кастаньета какая-то…

— Ну интересуюсь, это у нас в Общине не запрещено.

— Ахахаха… Интересуется он. Ну ты смешишь. Интересуется… Ахахаха…

— А что такого-то?

— Да тут такое дело, что уходить мне пора, нужно передачу силы сделать, а тут ты крутишься постоянно. Ты шаманом-то хочешь стать?

— Ну я вроде как верующий, но шаманизм не противоречит нашей вере, это знание сил природы.

— Ахахаха… Природы! Ну ты даешь! — Даже жена Фрола начала улыбаться.

— Смотри, мне надо передачу сделать, Макс совсем не подходит, а ты подходишь и, видимо, затем тебя и притащило, хоть ты и дурачок совсем. Скажи прямо ты хочешь?!

— А что надо делать? Я принципе не против, если вере не противоречит.

— Всё сделаем. На новолуние закопаем тебя в одном месте, пока холода не настали, надо будет три дня лежать тихо! Иди, подумай день и приходи завтра.

Я вышел из их избы, сердечко моё билось, как пойманный воробей, шаманом я стать действительно хотел, когда ехал такие мысли были, но представлял это себе иначе. Бубны, танцы, юрта в степи, мистические события, духи и чудеса… А не какой-то испитой деревенский мужик, я даже бубна не видел у него. Ночью я не спал, перелистывал «Путешествие в Икстлан» Кастанеды и твёрдо решил, что надо попробовать. Ничего не потеряю, а что потеряю, так туда ему и дорога.

* * *

Ребята смеялись, Слива с плохо скрываемой завистью. К вечеру следующего дня я явился к Фролу. На столе лежал бубен и какие-то железяки, похожие на рога, несколько странных ножей и неосвежеванный трупик зайца.

— Надумал?

— Ну… Да! — Смело сказал я, но почувствовал себя как будто пациент перед опасной операцией.

— Завтра утром начнем. Запомни, мы тебя закопаем на несколько дней, на новолуние, ни в коем случае не вылезай!

Надень что-нибудь тёплое!

— Один вопрос, а в туалет куда ходить? Захочется же.

— Ну как куда? В штаны ходи, мы тебя потом отмоем, баню протопим, но, если всё хорошо будет, ты и не заметишь ничего.

— Как не замечу? Три дня лежать без движения!

— Ты, главное, не вылезай, а то тебя духи утащат, погибнешь, а если обосрёшься, то и хорошо, это из тебя прошлое твоё выйдет. Завтра на заре жду тебя!

* * *

Снова почти не спал ночью, ворочался, медитировал и почти передумал… Но с первым рассветом я натянул старый рваный ватник, валенки и ватные штаны, шерстяную шапочку и пришёл к Фролу. На столе стоял запечённый заяц.

— Сожри его полностью! — Приказал Фрол тоном, не предполагающим возражений.

— Да я же мясо не ем!

— Это — не мясо, это — заяц, его дух тебя защитит. Ешь! И больше ничего не говори. Пока не откопаем, молчи!

Не ев мяса более полугода, я сначала брезгливо, а потом с удовольствием, расправился с костлявым зайцем. Фрол расколол его череп и заставил съесть его мозги. Это оказалось труднее, я чуть не блеванул. От раннего подъёма, сытости или они в этого зайца чего-то напихали, сильно хотелось спать.

Фрол, его жена, двое охотников и я, как ягнёнок на заклание, вышли в сторону Джаланджи. Шли вдоль ручья, около часа, Фрол всю дорогу пел какие-то песенки на хакасском, остальные молчали. Как только встретились с Серёгой, свернули в бурелом. Буквально метрах в двадцати от тропы, обнаружилась небольшая полянка, в которой уже была выкопана яма, похожая на могилу, метра полтора в глубину. Я подумал, что тут-то меня сейчас и убьют, сожрут и косточки похоронят, никто никогда не найдёт. Фрол, как будто услышав мои мысли, приложил палец к губам, приказывая молчать.

Серёга с другим охотником срезали и натаскивали охапки еловых веток, которые пошли на дно ямы, образовалось вполне уютное ложе. В ногах моей могилки разожгли огромный костер, меня поставили к нему лицом и спиной к яме, так близко, что обгорели брови и ресницы. Я, то ли от обстоятельств, то ли от обреченности делал медитацию, которую я называю «просто стоять», соединяясь с центром живота и отсекая мысли и эмоции… Фрол, невпопад постукивая в бубен, в обвешанном железками ватнике ходил вокруг меня, ямы и костра, рисуя круг, а потом встал напротив за костром, истошно заорал, через костер бросился на меня и сильно толкнул в грудь. Это случилось внезапно, и я упал вниз с таким ощущением, что часть меня так и осталась стоять у костра, на месте, где стоял Фрол, а вниз полетели какие-то ошмётки. Как будто он выбил меня из меня и упавшие на еловые ветки вместе со снопом искр куски, тут же накрыли крышкой из березок и полиэтилена. Фрол рычал как дикий зверь. В яму сунули резиновую трубку из бересты. Я оказался в темноте, а сверху набрасывали и набрасывали еловые ветки, потом кажется землю… Ватник так провонял дымом, что могилка быстро наполнилась запахом гари, а сверху сначала было слышно рычание, а потом начались поминки, типа меня сожрал медведь. Поминали меня и Фрола, постоянно путая имена, причём сам Фрол говорил тосты за упокой своей души, «каким он парнем был»… Потом всё затихло, вероятно все ушли.

Пролежав какое-то время в оцепенении, я пытался зафиксировать свои ощущения, попробовал шевелиться, яма начинала пахнуть землёй и елью, «как в Новый год», помню, подумал я. Немного помечтав, сделав релаксацию, я уснул лёжа на спине, думая, что могу не проснуться, — эта мысль, как ни странно, успокаивала.

* * *

Проснулся от того, что было жарко и душно. Я так волновался, что будет холодно, но оказалось ровно наоборот. «Наверное так медведи и не замерзают, от собственного конденсата, в берлогах», — размышлял я, пытаясь через трубку втянуть несколько глотков свежего воздуха.

Лежать в «позе трупа» мне предстояло ещё долго, я, как старательный ученик, решил погрузить себя в медитацию и побольше спать, на какое-то время это помогло. Потом — сначала захотелось писать, оказалось, что если отодвинуть еловые ветки, то вовсе не обязательно ходить в штаны, моча уходила в землю, которую я снова прикрывал еловым лапником. Пока копошился с ветками, в ногах, обнаружил две большие бутылки воды и полиэтиленовый пакет с кусочками сушёного мяса — жизнь и быт явно налаживались. Время тянулось очень медленно, я медитировал, вспоминая свою жизнь и своих знакомых, разные жизненные ситуации, в некоторые из них проваливался с максимальной реалистичностью как в сны. Кастанеда бы сказал, что я занимался «перепросмотром жизни», я бы занялся чем-то другим, но больше делать было нечего, медитация, остановка мыслей и катание на воспоминаниях.

* * *

Если представить, что ты умер, твоя жизнь из могилы выглядит иначе, спокойно струясь над землёй в виде линии или законченной цепочки событий, хотя можно представить её в виде облака дыма. Когда не соединяешься с её ходом, можно спокойно посмотреть на неё со стороны. Моя могилка, в которой периодически терялось не только чувство времени, но и ощущение верха и низа, становилась похожа на лифт. Ты подъезжаешь к нужным воспоминаниям по линии таймлайна, двери открываются, ты настраиваешься и наблюдаешь те или иные события, которые «захватывают» тебя с разной степенью интенсивности. Вот с этими «захватами» и происходило самое интересное, тут пригодился опыт ци-гун.

Сначала я почти не замечал расщепления, казалось, что в тех чувствах и воспоминаниях и есть ты, но с нарастающей периодичностью, я начал вываливаться из них или вообще к ним не подключатся как к своим. Они текли сами собой, в фоновом режиме, как уже посмотренный кинофильм, всё менее затрагивая внутренний шар в животе, существовать в котором становилось всё спокойнее и привычнее. Только некоторые вспоминания выделялись, и их я «просматривал» по несколько раз, входя в них из живота и выравнивая по ощущениям. В целом же моё Я постепенно превращалась в подобие деревяшки, которая не тонет в воде времени и не растворяется, просто потому что она пока деревяшка.

Прикладывая ухо к трубке, однажды я услышал, что наверху кто-то есть. Я узнал голос Фрола и его жены, они смеялись и обсуждали меня, его, снова как на поминках и, кажется, пили. Потом, видимо, ушли. Я пытался считать пульс, как секундомер, но единственным измерением времени, стало то, что я покакал, и раз пять пописал, в выкопанную рукой ямку под еловым лапником — вони, которой я так боялся, не было.

Хотелось есть, и я жевал сухие куски неизвестного происхождения мяса, вода быстро закончилась, и в какой то момент очень захотелось выскочить из могилы, послав всё к чертям, наверное, несколько часов я бился в этом желании, как в конвульсиях. Но и его в результате отпустил, как прошедшее воспоминание, почти физически ощутив, что, когда перестал с ним себя отождествлять, оно впиталось в окружавшую меняя землю, вместе с мочой и калом. Я просто лежал, стараясь не чувствовать ничего, не думая ни о чём, ощущая себя центром непонятно чего и одновременно ничем.

В какой-то момент меня откопали. Была ночь, но как будто ничего и не изменилось, как будто переставили фишку с одного хода на другой в уже пройденном маршруте, говорить не хотелось и было не о чем. Помню только свежий, осенний, таёжный воздух: он был очень вкусным и ощущение безмолвной силы, которое приходит при долгой практике. Мою лёжку залили растопкой и подожгли, поставив меня к ней спиной.

— Шаман родился! — Обняв, поприветствовал меня Фрол.

Я молча шёл по тайге назад, была растоплена баня, и Фрол с охотниками пропарили меня вениками. Утром я понял, что прошло три дня, и почувствовал, что как будто сбился временной цикл, реальность отставала, как часы, от собственных событий, которые уже запланированы, но ещё не произошли.

Никакого отходняка я не чувствовал, но стал меньше говорить, впадая в лёгкий транс отсоединения от заторможенной реальности, которая стала скучноватой. Я мог, например, радоваться чему-нибудь или переживать со всеми, и вдруг — раз, и ничего не чувствую, потому что знаю, что будет, зато могу принять какое-то «решение» внутри ситуации и «направить» её развитие. Уже позже, несколько раз перепроверив, я понял, что когда ко мне приходят, вероятно, для принятия или неприятия эти «решения», они действительно почти всегда осуществляются, а если я сам пытаюсь их выбирать, выходит какая-то фигня, как будто попытка изнасилования чего-то и себя. Тогда же оказалось, что некоторые вещи, темы, книги, события, которые раньше вызывали энтузиазм, просто стали скучными и бессмысленными. Я буквально на полуслове обрывался в некоторых разговорах, которые раньше меня так увлекали. В предсказании всегда ключевым моментом является предсказуемость, оказалось, ясновидение — невероятно скучная вещь.

* * *

Через пару недель, на Джаландже выпал снег и, действительно, через неделю, снегом было завалено всё и сразу, буквально за один день, и в этот день умер Фрол. После моей инициации он беспробудно забухал, и мы почти не общались — он не чувствовал, он знал.